Муж напрокат, или Травница вне закона

— В трактире, — мрачно сказала я. — За угловым столом. С рагу.

Бруна расхохоталась так, что уколола палец иглой.

* * *

Храм Матери-Земли в Тихом Броде был маленький, старый и тёплый.

Его сложили, наверное, лет триста назад из дикого северного камня — серого, с вкраплениями слюды, которая поблёскивала на солнце. Крыша поросла мхом и мелкими жёлтыми цветами очитка. Над входом не было ни шпиля, ни колокольни — только круглое окно, в котором вместо витража был вделан большой кусок горного хрусталя. Солнечный свет проходил сквозь него и рассыпался по полу храма радужными пятнами.

Внутри не было ни скамей, ни алтаря в столичном понимании. Только круглый зал с земляным полом, утоптанным за три века до гладкости камня. Вдоль стен — каменные чаши, в которых росли травы: пшеница, лён, ячмень, клевер, полевые цветы. А в центре, прямо под хрустальным окном, — куст.

Старый шиповник. Огромный, раскидистый, высотой в два человеческих роста. Мёртвый.

Совершенно мёртвый. Серые, сухие, растрескавшиеся ветви. Ни одного листочка. Шипы, почерневшие от времени.

— Это Священный куст, — шепнула мне Бруна. — Его, говорят, посадила сама Мать-Земля, когда пришла на север. Он цвёл триста лет. А двадцать лет назад засох. Жрица Олеа говорит, что это знак. Что Мать-Земля разгневалась, когда приняли Уложение и травников стали гнать. Ядвига пыталась его оживить. Не вышло. Говорила, что он не хочет. Что он ждёт чего-то.

Я посмотрела на мёртвый куст и почувствовала… ничего. Совсем ничего. Обычно я чувствую любое растение, даже засохшее, даже срубленное — там всегда остаётся хоть капля жизни, хоть эхо. А тут была пустота. Глухая, тёмная, как закрытая дверь.

Мне стало не по себе.

В храме было людно. Пришли, кажется, все, кто вчера был в трактире, и ещё половина Тихого Брода сверху. Они стояли вдоль стен, тесно, плечом к плечу, переговаривались вполголоса и вытягивали шеи. Торвальд с женой. Мельник с мельничихой и пирогом. Хромой Олаф, опирающийся на костыль. Бургомистр Пим в парадном бархатном жилете. Капитан Гуннар — у самого входа, огромный, в начищенной кольчуге, — и он, как я заметила, встал так, чтобы оказаться рядом с Бруной.

Тим протолкался ко мне через толпу. Умытый, причёсанный (вихры всё равно торчали), в чистой рубашке, которую ему, видимо, тоже одолжила Бруна. В руках он держал горшок с Мотей.

— Она велела нести, — виновато сказал он. — Сказала, если не понесу, она ночью придёт и откусит мне ухо.

— Я не умею ходить, — сказала Мотя. — Но он-то этого не знает.

Пристав Дрейк стоял у стены, у самой хрустальной чаши с пшеницей. Весь в чёрном, прямой и бесцветный, как обгорелая спичка. Он смотрел на меня. Я сделала вид, что его не замечаю.

А у Священного куста, спиной ко мне, стоял Рэй.

Бруна не соврала. Белая рубашка, тёмный жилет, тёмные брюки, начищенные сапоги. Волосы ещё чуть влажные после бани, зачёсаны назад. Он стоял, заложив руки за спину, и разглядывал мёртвый шиповник с таким сосредоточенным видом, будто тот был его старым врагом.

Потом он обернулся. И увидел меня.

Я не знаю, что он подумал. Его лицо почти не изменилось. Только брови едва заметно приподнялись, и он на секунду перестал дышать. Или мне показалось.

А потом он медленно, без улыбки, оглядел меня всю — от растрёпанной косы, в которую Бруна вплела ромашки, до подола белого платья с вышитыми маками. И сказал — тихо, только для меня:

— Вы хорошо выглядите.

Звучало так, словно его это раздражало.

— Вы тоже, — сказала я. — Для капитана в отставке.

Уголок его рта дёрнулся.

* * *

Жрица Олеа вышла из боковой дверцы, когда солнечный луч из хрустального окна упал точно на Священный куст.

Она была крошечная. Мне по плечо, а мне по плечо мало кто бывает. Сухонькая, сморщенная, как печёное яблоко, в длинном зелёном балахоне, подпоясанном плетёной верёвкой. Седые волосы — длинные, до колен — были заплетены в бесчисленное количество тонких косичек, и в каждую был вплетён то колосок, то сухой цветок, то пёрышко. Глаза у неё были светло-голубые, выцветшие, как северное небо, и очень весёлые.

Она подошла к нам, остановилась, посмотрела снизу вверх — сначала на меня, потом на Рэя, — и прищурилась.

— Это кто тут женится? — спросила она скрипучим голосом.

— Мы, матушка Олеа, — громко сказала я. Мне вчера объяснили, что говорить с ней надо громко.

— Что?

— МЫ ЖЕНИМСЯ!

— А, — сказала жрица Олеа. — Вижу, вижу. Ядвигина внучка. Похожа. — Она ткнула в меня сухим пальцем. — А это кто? Жених?

— Да, матушка, — сказал Рэй.

— Что?

— ЖЕНИХ! — рявкнул Рэй так, что Мотя в руках у Тима испуганно пискнула.

— Не ори, не глухая, — обиделась жрица. — Как звать?

— Рэй Холт.

— Рейнгольд Хольт, — кивнула жрица. — Хорошее имя. Северное. А её как? Агафья?

— Агата!

— Агафья, — согласилась жрица. — Тоже хорошее. Ну, становитесь.

В толпе кто-то тихо хрюкнул. Кажется, Торвальд. Я покосилась на Рэя. Он стоял с каменным лицом, но в глазах у него плясали черти.

Жрица Олеа поставила нас лицом друг к другу у самого Священного куста. Так близко, что сухие шипы почти касались моего плеча. Взяла мою правую руку и правую руку Рэя и сложила их вместе — ладонь к ладони. Достала из-за пояса длинную ленту, сплетённую из льна и конопли, и начала обматывать наши запястья.

— Мать-Земля, — нараспев заговорила она, обматывая, — кормилица наша, укрывающая, растящая, принимающая. Вот стоят перед тобой двое. Рейнгольд и Агафья…

— Агата, — прошипела я.

— …Рейнгольд и Агафья, — невозмутимо продолжила жрица. — Пришли, чтобы соединить свои корни и вместе расти под твоим небом. Как два дерева, что сплелись ветвями. Как два ручья, что слились в одну реку. Как пшеница и колос…

Рука Рэя была тёплая и сухая. Моя — холодная и, кажется, немного влажная. Лента врезалась в запястья. Я смотрела на неё, на наши сцепленные пальцы, и думала, что это всё неправда. Это игра. Это договор. Пять марок в месяц и горячие завтраки.

Почему же тогда у меня так колотится сердце?

— Рейнгольд, — сказала жрица, поднимая на него выцветшие глаза. — Берёшь ли ты эту женщину в жёны? Будешь ли ей опорой в засуху и кровом в бурю? Будешь ли беречь её, как земля бережёт семя?

Рэй помолчал. Одну секунду. Две. Я видела, как дёрнулся мускул у него на скуле.

— Беру, — сказал он. — Буду.

И опять это странное выражение — как будто у него заболело ухо.

— Агафья, — жрица повернулась ко мне. — Берёшь ли ты этого мужчину в мужья? Будешь ли ему водой в зной и теплом в стужу? Будешь ли растить с ним общий сад?

— Беру, — сказала я. Голос у меня сел. — Буду.

— Кольца, — сказала жрица.

Кольца.

О кольцах я не подумала. Ни вчера, ни сегодня. У меня их не было. Ни одного. Даже маминого — его отец забрал после похорон и хранил в шкатулке у себя в кабинете.

Я в панике посмотрела на Рэя.

Он спокойно, левой рукой — правая была привязана к моей — полез в карман жилета и достал маленький кожаный мешочек. Из мешочка на его ладонь выкатилось кольцо. Простое, серебряное, гладкое. Новое. Ещё пахнущее кузницей.

Торвальд. Так вот зачем он ходил утром к Торвальду.

— Матушка, — сказала я дрогнувшим голосом. — У меня… у меня нет кольца для него.

Жрица посмотрела на меня. Потом — на Священный куст. Потом — снова на меня.

— Ядвигина внучка, — сказала она, и её скрипучий голос вдруг стал совсем не скрипучим. Тихим. Глубоким. — Ты-то, да без кольца? Не дури. Попроси.

Я не сразу поняла, о чём она. А потом поняла.

Я опустила свободную левую руку к каменной чаше с травами, стоявшей у моих ног. В ней рос клевер. Обычный, луговой, розовый. Я коснулась его — не руками, тем, другим чувством — и попросила.

«Мне нужно кольцо, — сказала я ему. — Для мужа. Пусть даже ненастоящего. Помоги».

Клевер шевельнулся. Один тонкий стебелёк вытянулся, потянулся к моим пальцам, обвился вокруг них — раз, другой, третий, — свернулся кольцом и замкнулся. На стебельке, прямо на ободке, раскрылся крошечный розовый цветок. А потом стебель затвердел. Стал гладким, плотным, как полированное дерево, — но остался зелёным. Живым. Я чувствовала, как в нём пульсирует жизнь.

В храме стало очень тихо.

Я сняла клеверное кольцо с пальцев и протянула Рэю. Он смотрел на меня. На кольцо. Снова на меня. Лицо у него было странное. Совсем не каменное.

— Можно? — спросила я шёпотом.

Он молча кивнул.

Я надела кольцо ему на безымянный палец левой руки. Оно село как влитое.

Он надел серебряное кольцо мне. Его пальцы чуть-чуть, совсем чуть-чуть дрожали. Наверное, мне показалось.

— Ну вот, — сказала жрица Олеа удовлетворённо и снова заскрипела. — Мать-Земля видит. Мать-Земля свидетель. Поцелуйтесь, дети. Пусть она благословит.

Пункт четвёртый. Никаких поцелуев. Кроме случаев, когда этого требует публика.

Публика требовала. Весь Тихий Брод, затаив дыхание, вытягивал шеи. Пристав Дрейк у стены смотрел на нас бесцветными глазами, не мигая. Мотя в руках у Тима подпрыгивала в горшке и одними губами — если это можно назвать губами — шептала: «Целуй её, целуй, болван!»

Рэй наклонился ко мне. Медленно. Давая мне время отстраниться. Его рука, всё ещё связанная с моей, чуть сжала мои пальцы.

— Это публика, — сказал он одними губами, так тихо, что слышала только я. — Пункт четвёртый.

— Я помню, — выдохнула я.

И он меня поцеловал.

Это должен был быть короткий, формальный, ничего не значащий поцелуй. Лёгкое касание губ — на одну секунду, для пристава, для жрицы, для Тихого Брода. Я была к этому готова. Я была готова к тому, что это будет неловко, сухо и быстро.

Я не была готова к тому, что у меня подкосятся колени.

Его губы были тёплыми. Мягче, чем я думала. Они коснулись моих осторожно, почти вопросительно — и замерли. На секунду. А потом что-то изменилось. Я не знаю что. Может быть, я качнулась к нему. Может быть, он притянул меня ближе свободной рукой — я почувствовала его ладонь у себя на талии, горячую даже через ткань. Поцелуй стал глубже. Медленнее. Я забыла, где я. Забыла про пристава, про жрицу, про договор. Мир сузился до тепла его губ, до запаха мыла и чего-то хвойного, до стука сердца — его или моего, я не понимала.

И в этот момент я почувствовала, как за моей спиной просыпается куст.

Это было похоже на удар. Мягкий, тёплый, огромный удар — словно где-то в глубине земли, в самых корнях, лопнула невидимая стена, и оттуда хлынула жизнь. Она пронеслась сквозь мои ноги, сквозь наши сцепленные руки, сквозь моё тело — и ушла вверх, в мёртвые серые ветви.

Кто-то в толпе закричал.

Я оторвалась от Рэя и обернулась.

Священный шиповник цвёл.

Весь, от корней до самой макушки, касавшейся хрустального окна. Серые ветви на глазах наливались зеленью, выпускали листья — молодые, клейкие, ярко-зелёные. Шипы становились из чёрных — красноватыми. И повсюду — на каждой ветке, на каждом побеге — раскрывались цветы. Розовые, нежные, пятилепестковые, с золотыми сердцевинками. Сотни. Тысячи. Они раскрывались так быстро, что слышался тихий шелест, похожий на вздох. Солнечный свет из хрустального окна падал на них и рассыпался радугами.

И запах. Сладкий, медовый, головокружительный запах шиповника заполнил весь храм.

Люди падали на колени. Жена Торвальда плакала. Бургомистр Пим стоял с раскрытым ртом. Капитан Гуннар, не отрывая глаз от куста, нашарил рядом руку Бруны и сжал её. Бруна не отняла. Тим чуть не уронил Мотю. Мотя визжала от восторга — тоненько, на пределе слышимости, так, что у нескольких человек заложило уши.

А жрица Олеа стояла перед цветущим кустом, сложив сухие руки на груди, и по её морщинистым щекам текли слёзы.

— Двадцать лет, — шептала она. — Двадцать лет ждал. Дождался. Мать-Земля благословила. Мать-Земля видит.

Я смотрела на куст и не могла понять, что произошло. Это была не я. Я ничего не делала. Я не просила его цвести. Я даже не думала о нём. Я думала о…

Я посмотрела на Рэя.

Он тоже смотрел на куст. Лицо у него было очень бледное, а зрачки — огромные, во всю радужку. Его рука всё ещё лежала у меня на талии. А на его пальце клеверное кольцо цвело. Крошечный розовый цветок, который раньше был один, теперь окружали ещё три.

— Что это было? — тихо спросил он.

— Не знаю, — честно сказала я. — Правда не знаю.

Он посмотрел на меня. И впервые не поморщился.

* * *

Пристав Дрейк получил свою запись через час.

Жрица Олеа выписала её на плотном пергаменте, крупным старческим почерком, с ошибками в каждом слове: «Сим удостоверяется, что Рейнгольд Хольт и Агафья Линд соединены пред ликом Матери-Земли, и Мать-Земля сие благословила, явив знамение — цветение Священного куста». Подписали свидетели: бургомистр Пим, капитан Гуннар и Бруна Пешт. Пим, кажется, впервые в жизни ставил подпись без трёх предварительных согласований.

Дрейк прочитал запись дважды. Сложил. Убрал во внутренний карман.

— Вы сказали, что заключили брак в Вязовой Пади, — сухо сказал он Рэю. — Две недели назад.

— Я сказал, что мы обменялись обетами в Вязовой Пади, — спокойно поправил Рэй. — У дорожного алтаря Матери-Земли. По северному обычаю это называется «дорожный обет» и считается обручением. А в храм мы пришли сегодня, чтобы обет закрепить. Разве закон это запрещает?

Он чуть поморщился. Я уже начала узнавать это выражение.

— Закон, — медленно сказал Дрейк, — этого не запрещает. Опека прекращается с момента вступления в брак. Ваш брак заключён по всем правилам. С сегодняшнего дня барышня… госпожа Холт не находится под опекой отца. — Он сделал паузу. — Формально.

— Формально, — согласился Рэй.

— Однако, — продолжил Дрейк, и его бесцветные глаза остановились на мне, — Семейное уложение предусматривает возможность признания брака фиктивным. Если будет доказано, что супруги не ведут совместного хозяйства, не проживают под одной крышей и не исполняют супружеских обязанностей. Опека в этом случае восстанавливается. Задним числом.

У меня похолодели руки. Рэй, не глядя, взял одну из них в свою.

— Мы проживаем под одной крышей, — сказал он. — С сегодняшнего вечера. Можете зайти проверить. Только постучите. Медовый месяц, сами понимаете.

Дрейк посмотрел на него очень долгим взглядом.

— Я передам магистру Линду всё, что видел, — сказал он. — Слово в слово. — Он надел чёрную шляпу. — И господину Корвину. Господин Корвин был особенно заинтересован в благополучном возвращении своей невесты. — Он помолчал и добавил, обращаясь ко мне, почти мягко: — Ваш отец, сударыня, и господин Корвин так этого не оставят. Я бы на вашем месте не обольщался.

Он коротко поклонился и вышел из храма. Двое гвардейцев с серебряными змеями на плечах последовали за ним. Через полчаса пыль на северном тракте улеглась за их каретой.

А я стояла у цветущего шиповника, в чужом свадебном платье, с серебряным кольцом на пальце, и смотрела им вслед.

— Ну что, госпожа Холт, — сказал Рэй рядом со мной. Он всё ещё держал меня за руку. Наверное, забыл отпустить. — Поздравляю. Вы замужем.

— Спасибо, — сказала я. — Вы тоже.

Он посмотрел на клеверное кольцо на своём пальце. Цветов на нём стало пять.

— Это у вас всегда так? — спросил он. — Кусты цветут, кольца растут?

— Нет, — сказала я. — Обычно нет.

— Обнадёживает, — пробормотал он.

И, кажется, совсем не поморщился.

Глава 7. В которой муж переезжает, а мандрагора влюбляется

Мой муж переехал ко мне в тот же вечер.

Все его вещи уместились в одну дорожную сумку, один кожаный футляр и один свёрток в промасленной ткани, который подозрительно напоминал по форме меч. Ещё у него был конь. Огромный, гнедой, с белой звёздочкой во лбу и выражением морды, как у пожилого профессора, которого оторвали от важной работы.

— Его зовут Сухарь, — сказал Рэй, привязывая коня к столбу у калитки.

— Почему Сухарь? — спросила я.

— Потому что он любит сухари.

Конь подтвердил это, ткнувшись мордой мне в карман фартука в поисках чего-нибудь съедобного. В кармане была сушёная мята. Сухарь её съел, задумчиво пожевал и посмотрел на меня с явным неодобрением. Видимо, мята — это не сухари.

— Сарай за домом, — сказала я. — Там раньше бабушкина коза жила. Места хватит.

— Сухарь не будет жить в сарае для козы, — с достоинством сказал Рэй. — Сухарь — боевой конь. Он ходил в атаку на северных варваров.

— Сухарь, — сказала я, — будет жить там, где есть крыша. Или под открытым небом. Выбирайте.

Конь и его хозяин переглянулись. Мне показалось, что у них очень похожие выражения лиц.

Сухарь поселился в сарае.

* * *

Свадебный пир Бруна назначила на послезавтра — «чтобы все успели подготовиться, а то что за свадьба без пирогов». Поэтому первый вечер нашей семейной жизни мы провели вдвоём. Ну, втроём. С Мотей.

Когда Рэй вошёл в кухню с сумкой в руке, Мотя сидела, как обычно, на столе. Я предупредила её, что сейчас придёт муж и что она должна вести себя прилично. Мотя пообещала. Я не поверила.

Рэй остановился на пороге и огляделся. Медленно, цепко, не упуская ни одной детали: печь, стол, лавки, пучки трав под потолком, бабушкины полки с банками. Я в очередной раз подумала, что так не смотрят отставные капитаны, которые ищут землю под хутор. Так смотрят… не знаю. Так, наверное, смотрел бы Себастьян Корвин, если бы решил оценить моё приданое.

А потом взгляд Рэя упал на горшок.

— Матильда, — сказал он, — я полагаю.

Мотя открыла свои глазки-бусинки. Посмотрела на него. Долго. Снизу вверх, от сапог до макушки, а потом обратно, сверху вниз, задержавшись где-то в районе плеч.

— Ох, — сказала мандрагора. — Ох. Вблизи-то ещё лучше.

— Мотя! — прошипела я.

— Что «Мотя»? Я ничего. Я просто смотрю. — Мандрагора приосанилась и кокетливо пошевелила листьями. — Матильда Ядвиговна. Можно просто Матильда. А вы, значит, муж. Капитан. Военный.

— Бывший, — сказал Рэй.

— Бывших военных не бывает, — авторитетно заявила Мотя. — Ядвига говорила. А вы на войне были? Убивали варваров? Много? А шрам у вас откуда? От меча? От топора? От когтей ледяного великана?

— От ветки, — сказал Рэй. — В детстве упал с яблони.

У него дёрнулась щека.

Мотя прищурилась.

— Врёте, — радостно сказала она.

Рэй замер. Посмотрел на мандрагору с новым выражением — острым, внимательным. Мотя ответила ему не менее внимательным взглядом.

— Агата, — сказала мандрагора, не сводя с него глаз. — Он мне нравится. Можно, он будет мне читать вместо тебя? Ты читаешь без выражения. А у него голос подходящий. Для «Невесты чёрного дракона» — в самый раз. Чёрный дракон там тоже всё время хмурый и врёт.

— Мотя, капитан Холт не будет тебе читать.

— Почему?

— Потому что пункт пятый договора, — сказала я. — Муж не трогает мандрагору.

— Я и не прошу меня трогать, — фыркнула Мотя. — Я прошу мне читать. Это разные вещи. Капитан, вы будете мне читать?

Рэй посмотрел на меня. Потом на мандрагору. Потом снова на меня.

— Посмотрим, — сказал он. — Если хозяйка разрешит.

— Хозяйка не разрешит, — отрезала я. — Ваша комната наверху. Вторая дверь налево. Там бабушка держала гостей. Кровать есть, постельное бельё я постелила. Умывальник в углу. Если что-то понадобится — скажите.

— Благодарю, — сказал Рэй и пошёл к лестнице.

На первой ступеньке он чихнул.

На второй — ещё раз.

На третьей он остановился, достал из кармана платок и чихнул так, что с потолка посыпались сухие листья мелиссы.

— Будьте здоровы, — сказала Мотя.

— Это что… — Рэй снова чихнул. — Что это за запах?

— Полынь, — сказала я. — Её тут много. Она везде. У вас что, на неё…

Он чихнул в четвёртый раз, и мне не понадобилось заканчивать вопрос.

— Аллергия, — сказал он, вытирая слезящиеся глаза. — С детства. Не знал, что именно на полынь. Думал, на сено.

— А вы ведь видели, как называется дом, — заметила я. — «Под полынью».

— Я думал, это поэтическое название.

— Это вполне конкретное название. — Я вздохнула. — Ладно. У меня есть чай от аллергии. Из крапивы, череды и… неважно. Сейчас заварю.

— Не надо, — сказал он и снова чихнул.

— Надо. Иначе вы мне все травы расчихаете.

Он посмотрел на меня поверх платка покрасневшими, слезящимися глазами. Это был, наверное, первый раз, когда этот суровый, холодный, загадочный человек выглядел почти смешно.

— Вы мне заварите чай, — медленно сказал он. — Без лицензии. Чтобы вылечить.

— Я вам заварю чай, — поправила я. — Просто чай. Травяной. Для удовольствия. А то, что вы после него перестанете чихать, — побочный эффект.

Он хмыкнул в платок.

— Побочный эффект, — повторил он. — Запомню.

И пошёл наверх, чихая на каждой ступеньке.

— Ох, — мечтательно сказала Мотя, когда хлопнула дверь его комнаты. — Ох, какой. Как его чёрный дракон. Только чихает.

— Мотя, — сказала я, ставя чайник на печь. — Он мой муж.

— Фиктивный.

— Всё равно мой.

Мотя медленно повернула ко мне своё сморщенное личико и посмотрела с бесконечным ехидством.

— Ага, — сказала она. — Твой. Запомню.

Я чуть не уронила чайник.

* * *

Утро второго дня моего брака началось с крика.

Кричала я.

Я спустилась на кухню в половине седьмого, чтобы, как и было обещано в пункте втором, приготовить горячий завтрак. Я собиралась сварить кашу. Овсяную. На молоке. С мёдом. Кашу я умела варить. Наверное. Я видела, как это делала кухарка. Много раз. Это не может быть сложнее, чем варить настой девясила.

Я спустилась на кухню — и замерла на пороге.

Мои банки.

Мои бабушкины банки, которые я две недели мыла, сушила, подписывала и расставляла на полках — в моём собственном, удобном, интуитивно понятном порядке, — стояли иначе.

Совсем иначе.

По алфавиту.

«Алтей (корень). Багульник. Бадан. Боярышник. Валериана. Девясил…»

Ровными рядами. Этикетками наружу. На одинаковом расстоянии друг от друга — я готова была поклясться, что расстояние было выверено по линейке. А на нижней полке, где раньше у меня в живописном беспорядке лежали ступки, пестики, ситечки, ножи и мешочки, теперь всё было разложено по размеру. От большего к меньшему. Ручками в одну сторону.

Рэй сидел за столом. В чистой рубашке, выбритый, с мокрыми волосами. Перед ним стояла чашка чая — моего чая, от аллергии, я узнала его по запаху. Рядом лежал раскрытый блокнот. Он что-то в него записывал.

Мотя на столе смотрела на меня с выражением глубокого злорадного удовлетворения. Она явно ждала этого момента.

— Что, — сказала я очень тихо, — вы сделали. С моими. Банками.

Рэй поднял голову.

— Доброе утро, — сказал он. — Я навёл порядок.

— Порядок? — Голос у меня сорвался на писк. — Порядок?! У меня был порядок!

— У вас был хаос, — спокойно сказал он. — Валериана стояла рядом с мятой, мята — рядом с какой-то «Чёрной корой», «Чёрная кора» — на одной полке с мёдом. А мёд вообще был в трёх разных местах.

— Валериана стояла рядом с мятой, потому что я их всегда смешиваю для вечернего чая! — Я сорвалась с порога и бросилась к полкам. — А «Чёрная кора» — это крушина, её смешивают с мятой, чтобы не так горчило! А мёд в трёх местах, потому что это три разных мёда! Гречишный для грудного сбора! Липовый — для детей! И вересковый — для ран! То есть… — Я спохватилась. — Для чая! Для разного чая!

— Тогда их следовало подписать, — заметил Рэй. — Вы ничего не можете найти, если они расставлены по алфавиту?

— Я ничего не могу найти, если они расставлены не так, как я их поставила! — Я схватила банку с валерианой и переставила её на верхнюю полку, рядом с мятой. Потом схватила крушину. — Пункт пятый! Муж не трогает травы, банки, ступки и мандрагору! Пункт пятый!

— Я не трогал травы, — сказал Рэй. — Я трогал банки. Только снаружи.

— В пункте пятом написано «банки»!

— Хм, — сказал он и сверился с блокнотом. — Действительно. Банки. Приношу извинения.

Ни малейшего раскаяния в голосе. Ни капли.

— И ступки! Вы трогали ступки!

— Я их помыл, — сказал Рэй. — Одна была вся в чём-то зелёном.

— Это была паста из подорожника! Я её специально оставила! Чтобы настоялась!

— А, — сказал Рэй. И, кажется, впервые немного смутился. — Это я, пожалуй, зря.

— Зря?! Это была паста на три дня работы! Для мельниковой… для чая! Для чая для мельника!

Мотя на столе издала звук, подозрительно похожий на сдавленное хихиканье.

— Ты! — Я развернулась к мандрагоре. — Ты почему его не остановила?

— Пункт пятый, — невинно сказала Мотя. — Муж не трогает мандрагору. Я и не хотела, чтобы он меня трогал. Я просто смотрела. Это было очень познавательно. Он расставлял по алфавиту и бормотал. Знаешь, что он бормотал? «Как она тут вообще что-то находит». Шесть раз.