Муж напрокат, или Травница вне закона

Холт медленно убрал свою руку с моей.

Взял ложку. Зачерпнул остывшее рагу. Отправил в рот. Прожевал.

И только после этого повернулся ко мне.

Тёплая ленивая улыбка исчезла с его лица, как будто её стёрли тряпкой. Осталось только хмурое, резкое, абсолютно спокойное выражение.

— Итак, — сказал он вполголоса. — Дорогая. У меня два вопроса.

Я сглотнула.

— Первый, — продолжал он. — Кто вы такая, во имя всех богов, и почему меня ищет пристав, обещающий десять лет каторги?

— Пять, — машинально поправила я. — От пяти до десяти.

Его бровь — та, что со шрамом — медленно поползла вверх.

— Второй, — сказал он. — Где, по-вашему, мы за три дня возьмём запись о браке, которого не было?

Я посмотрела на него. Он посмотрел на меня.

За соседним столом Хромой Олаф затянул «Песнь о Северном походе», и половина трактира подхватила.

— Я… — сказала я. — Мне нужно подумать.

— Подумайте, — согласился Рэй Холт. — Только побыстрее. — Он отодвинул пустую миску и встал. — Я живу в комнате номер четыре. На втором этаже. Напротив пристава. Жду вас сегодня вечером, госпожа Холт. Обсудим условия.

— Условия? — переспросила я.

Он посмотрел на меня сверху вниз. И впервые за весь вечер в его глазах мелькнуло что-то настоящее. Что-то очень похожее на веселье.

— Условия нашего брака, — сказал он. — Вы ведь не думаете, что я соглашусь быть вашим мужем бесплатно?

И ушёл. Не оглядываясь. Поднялся по лестнице, хлопнул дверью где-то наверху, — а я осталась сидеть за угловым столом над лужицей рагу, с бутылкой бесплатной вишнёвой наливки и совершенно, абсолютно пустой головой.

Ко мне подсела Бруна. Я даже не заметила, когда она пришла. Наверное, Тим её привёл.

— Ну, — сказала она, наливая нам обеим наливки, — рассказывай. Где ты такого мужика отхватила? И почему я не знала?

Я взяла стакан. Выпила залпом. Наливка была сладкая и обжигающая.

— Бруна, — сказала я. — Я его первый раз в жизни вижу.

Бруна долго на меня смотрела.

Потом налила мне ещё.

Глава 5. Рэйнар. Подозреваемая с веснушками

Звон начался в ту секунду, когда она сказала «мой муж».

Не сильный. Так, комариный писк где-то на краю слуха, тонкий и противный. Я привык к нему за тридцать один год. Он звучал, когда купец божился, что его товар лучший в округе. Когда трактирщик клялся, что пиво свежее. Когда начальство заверяло, что «ваш доклад непременно будет рассмотрен». Когда моя мать говорила, что ей не больно. Когда отец говорил, что гордится мной.

Звенело и у меня самого, если врал я. Тише — со своей ложью свыкаешься, как с храпом соседа, — но звенело. Дар истины не делает исключений даже для хозяина. За это я его, пожалуй, и уважал.

Дар истины — так это называется в старых книгах. Редкая штука, один на сто тысяч, и, на мой взгляд, скорее проклятие, чем благо. Попробуйте прожить жизнь, точно зная, когда вам лгут. Попробуйте поухаживать за девушкой, которая говорит, что в восторге от ваших стихов. Попробуйте выслушать от лучшего друга «да нет, всё нормально, я не обиделся». Попробуйте сохранить хоть какие-то иллюзии о человечестве.

У меня их не осталось к двадцати годам.

Зато мой дар оказался весьма полезен на службе. Особенно на той службе, ради которой я и сидел в этот вечер в углу провинциального трактира с миской отвратительного рагу.

Но обо всём по порядку.

* * *

Меня зовут Рэйнар Холт. Граф Холт, если быть точным, хотя титул достался мне от отца вместе с полуразвалившимся замком на юге, тремя тысячами долгов и чувством глубокой неловкости, которое я испытываю всякий раз, когда ко мне обращаются «ваше сиятельство». Последние шесть лет я возглавляю Особый отдел Королевского сыска. Мы занимаемся преступлениями, связанными с магией. Незаконными ритуалами. Запрещёнными артефактами. Отравлениями, которые невозможно доказать обычными методами. И зельями.

Особенно — зельями.

Восемь месяцев назад в Сольмаре начали происходить странные вещи. Барон Эстергази, известный скряга, подарил свой загородный дом племяннику, которого прежде ненавидел. Вдова генерала Мортимера переписала завещание в пользу никому не известного благотворительного фонда. Молодой виконт Ластон, наследник одного из богатейших домов королевства, вдруг продал свою долю в серебряных рудниках за десятую часть цены. Все трое после этого выглядели спокойными, умиротворёнными, немного сонными. Все трое не могли толком объяснить, почему сделали то, что сделали. «Так было правильно», — говорили они. Без звона. Они действительно в это верили.

А через два месяца виконт Ластон повесился в собственной оранжерее, потому что не смог достать новую порцию того, что ему давали.

Мы нашли у него остатки. Серый порошок в серебряной табакерке. Пах он сыростью, мхом и чем-то сладковатым, лунным, тревожным. Алхимики Короны колдовали над ним три недели и наконец вынесли вердикт: в основе — редкое растение под названием «лунный сонник». В королевских гербариях был один-единственный засушенный образец — столетней давности, с пометкой: «Северный округ, Мглистый лес. Крайне редок. Применялся травниками старой школы. Свойства не изучены».

Зелье в столице называли «Серая дрёма». Его продавали из-под полы в лучших домах — за сумасшедшие деньги, как средство от бессонницы и тоски. А потом покупатели становились покорными, как овцы, и подписывали всё, что им подсовывали. А потом не могли без него жить.

Я знал, как это бывает. Как человек угасает, когда не может без чего-то жить.

Мой младший брат Эрик угас за полтора года. Тогда это был не сонник, а маковая настойка с примесью какой-то южной дряни, от которой мир становился ярким и прекрасным. Эрику было девятнадцать. Он был весёлый, смешливый, лучший фехтовальщик в своём выпуске. Он говорил мне: «Рэй, я в порядке. Я могу бросить в любой момент». И у меня звенело в ушах так, что я не слышал собственных мыслей.

Я не смог его удержать. Это то, с чем я живу.

Поэтому, когда начальство спросило, кто возьмётся за дело о Серой дрёме, я не стал ждать, пока закончат фразу.

* * *

Следы вели на север. Партии порошка попадали в столицу с караванами пряностей. Караваны шли из северных округов. Самые северные — из Тихого Брода, с самого края Мглистого леса. Я приехал сюда под чужой легендой: отставной капитан Рэй Холт, ищет землю под хутор, собирается разводить лошадей. Собственную фамилию я оставил — в этой глуши никто не знает, как выглядит граф Холт, а врать лишний раз я не люблю. Звенит.

Мой помощник Лукас Фенн должен был подъехать через неделю, когда я осмотрюсь. Пока же я провёл в Тихом Броде ровно четыре часа. Снял комнату в «Хромом гусе». Выпил пиво (разбавленное, звенело от одного взгляда Йоргена). Съел половину рагу (звенело от слова «свежее»). И прослушал от болтливой хозяйки трактира краткий курс местных новостей.

Главной новостью была «Ядвигина внучка». Молодая травница из столицы, которая полмесяца назад поселилась в заброшенном доме у леса и с тех пор «чаем» лечила полгорода. Без лицензии.

Травница. На краю Мглистого леса. Из столицы. Появилась ровно тогда, когда поток Серой дрёмы в столицу внезапно вырос вдвое.

Я как раз раздумывал, как бы мне половчее навестить эту травницу под предлогом больного зуба, когда в трактир вошёл столичный пристав с гвардейцами Гильдии и спросил барышню Агату Линд.

Линд.

Я чуть не поперхнулся рагу. Линд. Магистр Освальд Линд — глава Королевской гильдии целителей. Самый могущественный человек в медицине королевства. Человек, которому подчиняется каждая аптека и каждый лекарь от южных портов до северной границы. Человек, у которого есть доступ ко всем алхимическим лабораториям, всем реестрам растений, всем каналам поставок.

И его дочь, травница с «зелёной рукой», сбегает из дома и оказывается здесь. В эпицентре.

Совпадение? Я не верю в совпадения. Я в них разуверился примерно тогда же, когда в человечество.

А потом она вошла. Невысокая, тонкая, в простом сером платье с закатанными рукавами, с растрёпанной косой цвета тёмного мёда. Веснушки по всему лицу, даже на веках. Курносый нос. Упрямо сжатые губы. И глаза — ярко-зелёные, как молодая листва, испуганные до смерти и злые, как у загнанной в угол кошки.

Она стояла посреди трактира под взглядом пристава и держала спину так прямо, будто проглотила шпагу.

А потом сказала: «Я замужем».

И у меня зазвенело в ушах.

Ну, разумеется. Ни на какой она не замужем. Она это придумала на ходу, прямо сейчас, — я видел, как у неё забегали глаза. Видел, как она лихорадочно перебирает взглядом мужчин в трактире. Видел, как отбрасывает их одного за другим. И видел, как её взгляд остановился на мне.

Я понял, что сейчас произойдёт, примерно за секунду до того, как это произошло. Можно было встать и уйти. Можно было сказать: «Сударыня, вы обознались». Можно было просто промолчать — и пристав увёз бы её в столицу, под отцовское крыло. И мне не пришлось бы ни во что вмешиваться.

Но тогда я бы потерял свою главную подозреваемую.

А так…

Она плюхнулась рядом со мной, вцепилась в моё запястье холодными пальцами — и сказала: «Вот он. Мой муж».

У меня зазвенело так, что заложило уши.

Я повернул голову и посмотрел ей в глаза. И в этих глазах было столько отчаяния, столько упрямства и столько безумной, бесшабашной надежды, что я…

Ладно. Я подыграл. Не только ради дела. Но и ради дела тоже.

Муж подозреваемой. Человек, живущий с ней под одной крышей. Имеющий доступ к её дому, её саду, её банкам и склянкам, её переписке. Видящий, куда она ходит, с кем встречается, что варит по ночам.

Лучшей легенды для наблюдения невозможно было придумать. Даже если бы я специально старался.

* * *

Она постучала в дверь номера четыре в половине одиннадцатого.

Я ждал её раньше. К этому времени я уже успел написать донесение Лукасу (шифром, в письме к «любимому кузену»), проверить, что пристав Дрейк улёгся в своей комнате напротив (храп через коридор был слышен отчётливо), и трижды обдумать, что я буду говорить.

Она стояла на пороге, кутаясь в тёмную шаль, и смотрела на меня снизу вверх. Щёки у неё горели. От неё пахло вишнёвой наливкой и почему-то — полынью. Горькой, свежей, очень сильной полынью.

— Добрый вечер, — сказала она. — Можно войти?

— Это ваш муж, — сказал я. — Вам можно всё.

Она зыркнула на меня, но вошла. Я закрыл дверь и прислонился к ней спиной.

Комната была маленькая. Кровать, стол, два стула, умывальник, сундук. Окно на задний двор. Свеча на столе. Она огляделась, оценила обстановку, явно решила, что кровать — опасная территория, и села на стул у окна. Выпрямила спину. Сложила руки на коленях.

Аристократическое воспитание. Даже после бутылки наливки.

— Я пришла поблагодарить вас, — сказала она. — Вы мне очень помогли. Я понимаю, что поставила вас в неловкое положение. И я готова… готова это компенсировать.

Звона не было. Значит, правда.

— Компенсировать, — повторил я.

— Деньгами, — быстро уточнила она, и щёки у неё стали совсем пунцовыми. — Только деньгами. Я имею в виду… Мне нужен муж. Временно. Пока отец не оставит меня в покое. А это… — Она запнулась. — Это, наверное, надолго. Я не знаю, насколько. Может быть, год. Брак ведь нельзя расторгнуть раньше, чем через год, верно?

— Верно. Статья девятнадцатая Семейного уложения. Расторжение по взаимному согласию — не ранее чем через год с момента заключения.

Она посмотрела на меня с подозрением.

— Откуда отставной капитан пограничной стражи знает Семейное уложение по статьям?

— Я был очень образованным капитаном, — сказал я. И услышал свой собственный тихий звон. Ничего. Переживу.

— Хм, — сказала она. Но развивать тему не стала. — Так вот. Я предлагаю вам контракт. Мы на самом деле заключаем брак — в местном храме. Завтра же. Дрейк получит свою запись. Вы живёте в моём доме — у меня есть свободная комната. Изображаете мужа. Перед всеми. Особенно перед людьми отца. Через год мы тихо разводимся, и вы свободны. А я плачу.

— Сколько?

Она сглотнула.

— Три марки в месяц.

Я засмеялся.

Видимо, вышло не очень вежливо, потому что она обиделась. Это было видно по тому, как у неё задрался подбородок.

— Это хорошие деньги, — сказала она. — Подмастерье получает две.

— Подмастерье не рискует десятью годами каторги.

— Пятью. От пяти до…

— …десяти, я помню. — Я оттолкнулся от двери, прошёл к столу и сел на второй стул напротив неё. Между нами была свеча. Пламя дрожало. В его свете её веснушки казались золотыми. — Госпожа Линд. Вы, кажется, не вполне понимаете, о чём просите. Вы предлагаете мне на год связать свою жизнь с беглой дочерью главы Гильдии целителей. С девушкой, которую ищет пристав. С травницей, которая, как говорят в городе, незаконно лечит людей. Это не три марки в месяц. Это…

— Пять, — быстро сказала она.

— Десять.

— Десять?! — Она подскочила на стуле. — Это грабёж! За десять марок в месяц можно нанять трёх мужей!

— Нанимайте, — пожал я плечами. — Только завтра. Потому что послезавтра вам понадобится запись о браке.

Она открыла рот. Закрыла. Сощурилась.

Я почти слышал, как в её голове крутятся шестерёнки. Это было забавно. Очень забавно. Я давно так не развлекался.

— Шесть, — сказала она. — И стол. Кормить буду. Три раза в день.

— Вы хорошо готовите?

— Превосходно, — сказала она, не моргнув глазом.

Звон. Громкий. Пронзительный. Я поморщился.

— Что с вами? — подозрительно спросила она. — У вас третий раз за вечер такое лицо, будто вам кто-то наступил на ногу.

— Старая контузия, — сказал я. Тихий звон. — Время от времени в ушах шумит. Не обращайте внимания. Семь марок, стол, кров и отдельная комната.

— Пять. Стол, кров, отдельная комната и стирка.

— Шесть. Без стирки. Свои рубашки я стираю сам.

— Пять. Стол, кров, отдельная комната, и я вылечу вашу контузию.

Я помолчал.

Пять марок для меня не значили ничего. Если честно, я бы с радостью заплатил ей сам, лишь бы попасть в этот дом. Но если сразу соглашусь, она заподозрит неладное. Она уже подозревает, судя по тому, как смотрит. Умная. Очень умная. Это плохо.

Или хорошо. Пока не знаю.

— Пять, — сказал я. — Стол, кров, отдельная комната. И завтраки. Горячие. Контузию лечить не надо.

— По рукам. — Она протянула мне руку через стол. Маленькую, узкую, с коротко подстриженными ногтями, с пятнами травяного сока на пальцах и мозолью от пестика у основания большого.

Я пожал её. Рука была тёплая. И чуть дрожала.

— Тогда давайте запишем условия, — сказал я. — Я человек военный. Люблю порядок.

— Я заметила, — сказала она и покосилась на мою аккуратно застеленную кровать. На сложенную стопкой одежду на сундуке. На сапоги, выставленные у двери носок к носку. — Это у вас всё всегда так?

— Всегда.

— Ох, — сказала она с непонятным выражением.

Я достал из сумки лист бумаги, чернильницу и перо. Она смотрела, как я раскладываю всё на столе, и в глазах у неё постепенно разгоралось что-то похожее на азарт.

— Пункт первый, — сказал я, обмакнув перо. — Срок договора — один год с момента заключения брака, по истечении которого брак расторгается по взаимному согласию.

— Пункт второй, — подхватила она. — Плата мужу — пять серебряных марок в месяц, а также стол и кров.

— Горячие завтраки.

— Горячие завтраки, — с тяжёлым вздохом согласилась она. — Пункт третий: отдельные спальни.

— Принято. — Я записал. — Пункт четвёртый?

Она покраснела. Опять. Удивительно, как легко она краснела. Для беглой преступницы — очень непрактичное свойство.

— Пункт четвёртый, — сказала она, глядя на свечу. — Никаких поцелуев.

— Совсем никаких?

— Совсем.

— А если пристав потребует доказательств?

— Он не потребует. Он же пристав, а не… не…

— Хорошо. Никаких поцелуев, — сказал я, записывая. — Кроме случаев, когда этого требует публика.

— Какая ещё публика?

— Любая. Свадьба, например. В храме. Там, если я не ошибаюсь, после обетов полагается целовать невесту.

Она открыла рот и снова закрыла. Видимо, об этом она не подумала.

— Ладно, — сдалась она. — «Кроме случаев, когда этого требует публика». Но только публика! И только по необходимости! Пункт пятый: муж не трогает травы, банки, ступки и мандрагору.

Я поднял глаза от бумаги.

— Мандрагору?

— У меня есть мандрагора, — с достоинством сказала она. — В горшке. Её зовут Матильда. Она очень грубая. Не трогайте её. Она кусается. И кричит.

Никакого звона. Ни малейшего.

Я записал. Пункт пятый. «Муж не трогает травы, банки, ступки и мандрагору». Подумал, что за шесть лет службы в Особом отделе я подписывал много странных документов. Этот, пожалуй, войдёт в первую десятку.

— Пункт шестой, — сказал я. — Мой.

— Ваш?

— Вы же вносили свои пункты. Я вношу свой. — Я обмакнул перо в чернила и, не отрывая от неё глаз, медленно написал. — «Жена не врёт мужу».

Она уставилась на меня.

— Что?

— Жена не врёт мужу, — повторил я. — Ни в чём. Никогда. Мне нужно знать, во что я ввязываюсь. Если пристав спросит меня о чём-то, я должен знать правду, чтобы правильно соврать. Если ваш отец пришлёт ещё кого-нибудь — я должен знать, кого ждать. Если вы делаете что-то… — я помедлил, — незаконное, я должен об этом знать заранее, а не когда за мной придёт стража.

— Я не делаю ничего незаконного, — сказала она. — Я продаю чай.

Звон. Тонкий, деликатный, как у фарфоровой чашки.

Я посмотрел на неё. Она посмотрела на меня, вскинув подбородок.

— Хорошо, — медленно сказала она. — Пункт шестой. Тогда пункт седьмой — мой. Муж не задаёт вопросов о прошлом жены. И жена не задаёт вопросов о прошлом мужа.

— Это противоречит пункту шестому.

— Ничуть. Пункт шестой — про настоящее. Пункт седьмой — про прошлое. — Она улыбнулась. Улыбка у неё была кривоватая, с ямочкой на одной щеке. — Или вам есть что скрывать, капитан Холт?

Мне было что скрывать. Мне было очень много чего скрывать. И, судя по прищуру её зелёных глаз, она это прекрасно понимала. Умная. Очень умная.

— Пункт седьмой, — сказал я и записал. — Принято.

Мы дописали договор в двух экземплярах. Я поставил подпись: «Р. Холт». Она поставила свою: размашистую, неровную, с огромной буквой «А» и улетающим вверх хвостиком. «Агата Линд».

Когда она подписывала, её левая рука лежала под столом, на коленях. Я не видел её. Но у меня в ушах — вот совпадение — снова тоненько звякнуло.

Пальцы скрестила. Наверняка.

Я едва сдержал улыбку.

— Завтра в полдень, — сказала она, вставая и пряча свой экземпляр договора за корсаж. — В храме Матери-Земли. Жрицу зовут Олеа. Она очень старенькая и немножко глуховата. Я договорюсь.

— Я приду.

— Не опаздывайте. — Она пошла к двери. Остановилась, взявшись за ручку. Обернулась. — Капитан Холт…

— Рэй.

— Рэй. — Она попробовала имя на вкус, как незнакомое вино. — Почему вы согласились?

Хороший вопрос. Я и сам себе его задавал.

— Пять марок в месяц на дороге не валяются, — сказал я.

Звон. Она, конечно, не услышала.

— Ну да, — сказала она. — Конечно. — Подумала и добавила: — Спасибо, Рэй.

И ушла.

Я ещё долго сидел за столом, глядя на договор с её размашистой подписью. «Агата Линд». Подозреваемая номер один в деле, ради которого я проехал полкоролевства. Дочь человека, у которого есть все возможности, чтобы стоять за Серой дрёмой. Травница. Беглянка. Лгунья — судя по моим ушам, отменная.

Завтра она станет моей женой.

Я взял перо и дописал под последним пунктом, мелко, только для себя, на своём экземпляре: «Наблюдение начато».

Потом подумал и зачеркнул. Мало ли кто найдёт.

За стеной храпел пристав Дрейк. Внизу Хромой Олаф допевал «Песнь о Северном походе». В окно светила почти полная луна. Где-то далеко, в Мглистом лесу, кричала ночная птица.

А у меня в ушах всё ещё стоял тихий, тонкий, почти мелодичный звон.

Её звон.

Я поймал себя на том, что улыбаюсь. И перестал. Но не сразу.

Глава 6. В которой Мать-Земля нас благословляет (зря)

— Ты с ума сошла, — сказала Мотя.

— Да, — согласилась я.

— Ты выходишь замуж за мужика, которого увидела вчера.

— Да.

— В трактире.

— Да.

— За пять марок в месяц.

— Плюс горячие завтраки.

— И ты считаешь, что это нормально.

— Нет, — честно сказала я. — Я считаю, что это лучше, чем выйти замуж за Себастьяна Корвина. Мотя, не вертись, я тебе землю рыхлю.

Было утро. Раннее, солнечное, звонкое — как будто погода решила, что раз уж у меня сегодня свадьба, то надо хотя бы не поливать её дождём. Я сидела за кухонным столом, рыхлила Моте землю деревянной палочкой и старалась не думать.

Не думать получалось плохо.

Ночью я почти не спала. Ворочалась на печи, смотрела в тёмный потолок и прокручивала в голове вчерашний вечер. Трактир. Пристав. Серые глаза с синими крапинками. Тёплая ладонь поверх моей. «Дорогая, я же просил тебя не рассказывать всем подряд о нашей личной жизни».

Комната номер четыре. Сапоги носок к носку. Договор, исписанный мелким, чётким, абсолютно ровным почерком. «Жена не врёт мужу».

Я врала ему весь вечер. И он, кажется, это знал.

Кто он такой, этот Рэй Холт? Отставной капитан, который знает Семейное уложение по статьям. Который сидит в трактире так, чтобы видеть обе двери. Который улыбается только губами. Который даже не спросил, почему меня ищет отец, — будто ему это было неинтересно. Или будто он уже знал.

Седьмой пункт. «Муж не задаёт вопросов о прошлом жены. Жена не задаёт вопросов о прошлом мужа». Я сама его придумала. Чтобы защитить себя. А теперь мне ужасно хотелось задать ему вопросы.

— Он тебе нравится, — заявила Мотя.

Палочка в моей руке дрогнула и чуть не ткнула мандрагоре в глаз.

— Что? Нет! С чего ты взяла?

— Ты краснеешь, — сказала Мотя. — Ты всегда краснеешь, когда врёшь. А ещё у тебя веснушки темнеют. Вот прямо сейчас темнеют.

— Это от солнца.

— Ты на кухне.

— Здесь светлая кухня.

Мотя хмыкнула. Очень выразительно. Я и не знала, что мандрагоры умеют хмыкать с таким сарказмом.

— Ну-ну, — сказала она. — Посмотрим. Только учти: я иду на свадьбу.

— Мотя, это храм.

— И что? Я там была. Ядвига меня носила на праздник Урожая. Каждый год. Жрица Олеа говорит, что я — тоже дитя Матери-Земли. — Мандрагора приосанилась, насколько это возможно для корнеплода в горшке. — И вообще. Я должна посмотреть на этого твоего мужика. Вблизи. Ядвига говорила, что мужика надо смотреть вблизи, а то издалека они все хорошие.

* * *

Через час пришла Бруна. С платьем.

— Это моё, — сказала она, раскладывая на столе свёрток. — Свадебное. Двадцать лет в сундуке пролежало. Я ж тогда тоненькая была, как ты. Ну, почти как ты. — Она вздохнула. — Ганс говорил, что я в нём как облачко. Надевай. Ушьём, где надо.

Платье было льняное, белое, простое, деревенского кроя — с широкими рукавами, квадратным вырезом и пышной юбкой. По вороту, рукавам и подолу шла вышивка: красные маки, синие васильки, золотые колосья. Тонкая, искусная, такая живая, что казалось — цветы вот-вот закачаются на ветру.

— Бруна, — сказала я, и у меня перехватило горло. — Я не могу. Это же…

— Можешь, — отрезала Бруна. — Нечего ему в сундуке лежать. Платье для того и шьют, чтобы в нём замуж выходить. Мне оно больше не пригодится. — Она подумала и добавила, слегка порозовев: — Наверное.

Я вспомнила огромного бородатого капитана Гуннара, который вчера в трактире не сводил с Бруны глаз, и улыбнулась.

— Наверное, — согласилась я.

Платье пришлось ушить в талии на добрых четыре пальца и подшить подол. Бруна орудовала иглой с такой скоростью, что я едва успевала поворачиваться. Пока она шила, она рассказывала. Что весь город только и говорит, что о нас. Что жена Торвальда клянётся, будто видела, как «капитан на тебя смотрел — прям как в романе, аж мурашки». Что мельничиха печёт пирог. Что Йорген из «Гуся» выставил на улицу три бочки пива «в честь молодых». Что бургомистр Пим велел вывесить на ратуше флаг. Что мэтр Гроссе с утра заперся в своей аптеке и не выходит.

— А пристав? — спросила я.

— Пристав, — Бруна поджала губы, — сидит в «Гусе». Чай пьёт. Ждёт. Он, говорят, тоже в храм собирается. Посмотреть.

Я так и думала.

— А… он? — спросила я, стараясь, чтобы голос звучал небрежно.

— Кто «он»? — невинно уточнила Бруна.

— Рэй. Капитан Холт.

— А-а, он. — Бруна перекусила нитку и хитро на меня посмотрела. — Он с утра ушёл к Торвальду. В кузню. Говорят, что-то заказывал. А потом пошёл в баню. А потом побрился. Йоргенова жена видела — вышел из бани весь чистый, при параде, в белой рубашке. Такой… — Она мечтательно закатила глаза. — Ох, Агата. Ох, какой. Ты где таких берёшь, научи?