Жених по ошибке, или Зельевар на испытательном сроке

Я посмотрела на его расквашенный нос, на тощие руки, на босые ноги, исцарапанные о камни и крапиву. И почувствовала, как в груди что-то неприятно сжимается.

— Пойдём, — сказала я, вставая.

— Куда? — насторожился Тим.

— На кухню. Тебе надо нос промыть. И коленку. А потом поесть. У меня есть щи. С крапивой. И Брунины булки.

— А потом?

— А потом, — сказала я, — если хочешь, можешь бегать на посылках для меня. У меня очень много посылок. Я тут одна, а людей много, и всем нужен чай. Плачу медяк в день. И кормлю. Обедом. И ужином. Если будешь хорошо работать — сошью тебе новую рубашку. Правда, шью я плохо. Но лучше, чем ничего.

Тим уставился на меня, как будто я и в самом деле превратилась в жабу.

— Взаправду?

— Взаправду.

Он думал секунды две. Потом подобрал с травы самое большое зелёное яблоко, откусил, сморщился от кислоты на всё лицо — и сказал:

— Ладно. Только щи без жаб.

— Без жаб, — торжественно пообещала я.

Так у меня появился помощник.

Мотя, увидев Тима, сказала: «О, ещё один голодный рот», — и Тим едва не сбежал обратно на яблоню. Но к вечеру они уже спорили, кто сильнее — рыцарь Годрик или ледяной великан, а ещё через день Тим таскал Моте эль из «Гуся» по цене «полмедяка за кружку, а остальное в долг».

* * *

Второй неприятный визит случился в пятницу. И на этот раз — по-настоящему неприятный.

Я как раз заворачивала в бумажный кулёк «чай для пищеварения» для жены мельника, когда калитка распахнулась от удара, и во двор вошёл человек.

Он был невысокий, тучный, лет шестидесяти, в чёрном сюртуке, лоснящемся на локтях, и в чёрном же цилиндре, который был ему явно мал и сидел на макушке, как ведро на пеньке. Лицо у него было одутловатое, с красными прожилками на щеках и носу, а маленькие светлые глазки сверлили меня с такой ненавистью, что я машинально отступила на шаг.

На лацкане его сюртука поблёскивал серебряный значок. Змея над чашей.

— Мэтр Фабиан Гроссе, — представился человек таким тоном, будто это было не имя, а приговор. — Лицензированный лекарь Королевской гильдии целителей. Лицензия номер одна тысяча сто сорок семь. Единственный лицензированный лекарь Тихого Брода и окрестностей.

— Агата Мирош, — сказала я. — Торговка чаем. Чем могу помочь? У вас, я вижу, гипертонический румянец. Могу предложить чай с боярышником. Очень помогает…

— Мне не нужен ваш чай! — рявкнул мэтр Гроссе. Жена мельника пискнула и спряталась за моей спиной. — Мне нужно, чтобы вы прекратили свою незаконную деятельность! Немедленно!

— Незаконную? — Я подняла брови. — Мэтр, я продаю чай. Насколько мне известно, Уложение о снадобьях разрешает свободную продажу кухонных трав и чаёв.

— Вы продаёте лекарства под видом чая! Вы лечите! Это знает весь город! Жена кузнеца Торвальда! Мельничиха с её мигренями! Хромой Олаф! — Он трясущимся пальцем указал на жену мельника, которая попыталась стать невидимой. — Они все ходят к вам! Вместо того чтобы ходить ко мне! Ко мне, к лицензированному специалисту!

— Может быть, — осторожно предположила я, — они ходят ко мне потому, что мой чай стоит две медных монеты, а ваша микстура — серебряную марку?

Мэтр Гроссе побагровел так, что я начала всерьёз беспокоиться за его сосуды.

— Моя микстура, — прошипел он, — изготовлена по утверждённой Гильдией рецептуре!

— Из подкрашенной воды, вишнёвого сиропа и капли опиумной настойки, — сказала я, прежде чем успела себя остановить. — Я по запаху чувствую. Она пахнет от вас за три шага. Мэтр, честное слово, это не лечит. Это просто притупляет боль и вызывает привыкание. Если вы её пьёте сами…

Это было ошибкой.

Я поняла это, когда мэтр Гроссе вдруг перестал багроветь и побледнел. Совсем. До синевы. А потом медленно, очень медленно сказал:

— Вы. Пожалеете. Об этом.

Он развернулся и вышел, хлопнув калиткой так, что с бузины посыпались цветки.

Хмель на калитке оскорблённо шевельнулся ему вслед.

— Ой, — тоненько сказала мельничиха. — Ой, что будет. Он же в Гильдию напишет. Он всегда пишет. Он в позапрошлом году на кузнеца написал, что тот без лицензии зубы дёргает. Торвальду штраф пришёл — десять марок!

— Пусть пишет, — сказала я с уверенностью, которой совсем не чувствовала. — Я продаю чай.

Мельничиха с сомнением посмотрела на меня, взяла свой кулёк и, бормоча что-то про «помоги нам Мать-Земля», ушла.

Я постояла посреди двора. Потом пошла на кухню и села за стол напротив Моти.

— Ну и дура же ты, — ласково сказала Мотя.

— Знаю, — согласилась я.

— Зачем ты ему про опиум сказала?

— Не знаю. Само вырвалось. Он сам её пьёт, Мотя. Понимаешь? У него руки трясутся и зрачки как точки. Он её пьёт уже, наверное, лет десять. Ему плохо, а он даже не понимает, почему.

— А тебе-то что?

— Мне… — Я замолчала. А правда, что мне-то? Он пришёл мне угрожать. Он хочет меня закрыть. Он, возможно, прямо сейчас пишет донос. — Не знаю. Просто… Он же лекарь. Он когда-то тоже, наверное, хотел лечить людей.

Мотя посмотрела на меня своими чёрными бусинками.

— Ядвига тоже вечно всех жалела, — сказала она. — Даже тех, кто её не жалел. От этого все беды. Подлей мне эля.

Я подлила ей эля. И себе чаю. И сидела, слушая, как за окном жужжат пчёлы, и думала: ну и что он может сделать? Написать донос в окружную Гильдию. Окружная Гильдия пришлёт инспектора. Инспектор приедет через месяц, а то и через два — Тихий Брод на краю земли, сюда никто не торопится. Посмотрит на мои банки с надписями «Чай грудной». Оштрафует. Ну, может быть, десять марок, как Торвальда. У меня есть десять марок.

Это не страшно. Это решаемо.

Главное, чтобы никто не узнал, что «Агата Мирош» на самом деле Агата Линд. Беглая дочь главы Гильдии. Девушка под опекой. Невеста Себастьяна Корвина.

Вот это было бы действительно страшно.

* * *

Я так увлеклась этими мыслями, что не сразу услышала топот.

Кто-то бежал по Полынной улице. Быстро, сбиваясь с шага, шлёпая босыми пятками по пыли. Калитка снова распахнулась — на этот раз с таким грохотом, что хмель возмущённо зашипел, — и во двор влетел Тим.

Красный, запыхавшийся, со взъерошенными вихрами и вытаращенными глазами.

— Агата! — заорал он с порога. — Агата, там!..

— Что там? — Я вскочила. — Кто-то заболел? Пожар?

— Там! — Тим согнулся пополам, хватая ртом воздух. — Там, в «Гусе»! Люди! Из столицы! Трое! Один в чёрном, с бумагой, и двое с мечами! Стражники! Не наши — столичные! С гербами!

Сердце у меня ухнуло куда-то в пятки.

— И что они?..

— Они вас ищут! — выпалил Тим. — Спрашивают у всех! Хозяина «Гуся» спрашивали, и Торвальда, и Бруну! Девицу, говорят, ищем, молодую, рыжеватую, веснушчатую, зелёные глаза, сбежала из дому! Агата Линд её зовут! Я слышал, как Бруна им сказала, что никакой Агаты Линд не знает! Она соврала! А потом вышел мэтр Гроссе, этот сыч, и как начал им чего-то говорить, и показывать в нашу сторону! И тот, который в чёрном, сказал — «Отлично. Ведите».

Мотя на столе распахнула глазки-бусинки.

— Ой, — сказала она. — Кажется, у нас неприятности.

Я стояла посреди кухни, держа в руке недопитую чашку чая, и в голове у меня было совершенно, абсолютно пусто. Как в выметенной комнате.

Отец нашёл меня.

Через две недели. Две несчастные недели. Тётушка Ирма говорила, что он даже не вспомнит про этот дом. Тётушка Ирма ошиблась.

— Агата! — Тим дёргал меня за рукав. — Агата, бежать надо! В лес! Я тропки знаю! Они не найдут!

В лес. В Мглистый лес, где болотные огоньки, трясины, медведи и бог знает что ещё. С горшком мяты и мандрагорой под мышкой.

А дом? А сад, который только-только проснулся? А розы, которые цвели для меня? А жена Торвальда, которой я обещала на завтра мазь для спины? А мельничиха? А Хромой Олаф?

А моя вывеска над калиткой?

— Нет, — сказала я.

— Чего — нет? — не понял Тим.

Я поставила чашку на стол. Очень аккуратно. Пальцы у меня дрожали, и чашка всё равно звякнула о блюдце.

— Нет, — повторила я. — Я не побегу. Я уже один раз бежала. Хватит.

— А чего тогда? — растерянно спросил Тим.

Я сняла фартук. Повесила его на гвоздик у печки. Поправила волосы, которые выбились из косы.

— А тогда, — сказала я, — я пойду в «Хромой гусь». И разберусь.

— Как? — хором спросили Тим и Мотя.

Я понятия не имела как.

Но когда это меня останавливало?

Глава 4. В которой я выхожу замуж за первого встречного

От дома «Под полынью» до трактира «Хромой гусь» было семь минут быстрым шагом.

За эти семь минут я успела придумать и отвергнуть одиннадцать планов спасения.

План первый: прикинуться, что я не Агата Линд. Отвергнут, потому что весь Тихий Брод уже видел меня, а описание «рыжеватая, веснушчатая, зелёные глаза» подходило ко мне слишком точно, а мэтр Гроссе уже показал на мой дом.

План второй: прикинуться больной. Заразной. Чем-нибудь ужасным, вроде пятнистой лихорадки. Отвергнут, потому что столичный пристав наверняка привёз с собой лекаря Гильдии или хотя бы бумагу, по которой меня можно осмотреть в любом медицинском учреждении, а единственное медицинское учреждение здесь — мэтр Гроссе. Который мне сейчас не друг.

План третий: дать взятку. Отвергнут, потому что денег у меня оставалось немного, а приставы, которых нанимает мой отец, взяток не берут. Отец не держит людей, которые берут взятки. Он держит людей, которые его боятся.

План четвёртый: заплакать. Отвергнут, потому что я не умею плакать по заказу. Я пыталась, когда мне было восемь, — хотела, чтобы отец отменил урок музыки. Получилось только чихнуть.

Планы с пятого по одиннадцатый были ещё хуже, и я не буду о них рассказывать. Скажу лишь, что в одном из них фигурировала Мотя и её визг, а в другом — переодевание в мужское платье.

Тим бежал рядом, хватал меня за рукав и шёпотом повторял:

— Может, всё-таки в лес? Я там знаю одно дупло. Большое. Там медведь раньше жил, но он ушёл.

— Тим, — сказала я. — Иди к Бруне.

— Зачем?

— Скажи ей… — Я задумалась. — Скажи ей, что если меня увезут, пусть приглядит за домом. И за Мотей. Мотю надо поливать тёплым элем, полкружки по вечерам. И читать ей романы. Она сейчас на «Невесте для чёрного дракона», на седьмой главе.

— Агата, — сказал Тим, и голос у него дрогнул. — Вас не увезут. Правда?

Я посмотрела на него — на взъерошенные вихры, на расквашенный неделю назад и ещё не до конца заживший нос, на рубашку, которую я ему так и не успела сшить, — и улыбнулась.

— Конечно, нет, — соврала я. — Беги.

Он убежал.

А я подошла к дверям «Хромого гуся», глубоко вдохнула, выдохнула и потянула ручку.

* * *

Внутри было людно, душно и шумно. Пахло пивом, жареным луком и мокрой шерстью — с утра снова прошёл дождь, и все, кто пришёл в трактир, принесли его с собой на плащах. Низкий потолок с тёмными балками. Длинные столы, лавки. Огромный очаг в дальнем конце, в котором на вертеле жарился поросёнок. За стойкой — хозяин, Йорген, лысый, как колено, с пышными рыжими усами, протиравший кружку полотенцем с таким видом, будто это была не кружка, а его последняя надежда.

Половина Тихого Брода была здесь. Торвальд с женой. Мельник Ганс. Хромой Олаф. Бургомистр Пим — маленький, круглый, в бархатном жилете и с толстой цепью на шее, — сидел за отдельным столиком у окна и нервно теребил эту цепь. Капитан местной стражи Гуннар — огромный, бородатый, похожий на медведя, которого кто-то зачем-то нарядил в кольчугу, — стоял у стойки, скрестив руки на груди, и хмурился.

Все они смолкли, когда я вошла.

А в центре зала, у самого большого стола, стоял пристав.

Он был тощий и длинный, как жердь, и одет во всё чёрное: чёрный сюртук, чёрные бриджи, чёрные сапоги, начищенные до зеркального блеска даже здесь, в грязном северном трактире. Лицо у него было узкое, бледное, с бесцветными губами и бесцветными глазами. Он держал в руках свёрнутую трубкой бумагу, перевязанную синей лентой с сургучной печатью, и смотрел на меня так, как, наверное, смотрит паук на муху, сама прилетевшую в паутину.

За его спиной стояли двое стражников в синих мундирах с серебряными змеями на плечах. Гвардия Гильдии. Высокие, плечистые, с короткими мечами на поясе и очень скучающими лицами.

Рядом с приставом топтался мэтр Гроссе. Увидев меня, он вытянул шею и мстительно улыбнулся.

— Вот она! — объявил он. — Вот она, ваша беглянка! Я же говорил!

— Благодарю, мэтр, — сухо сказал пристав, не глядя на него. — Барышня Агата Линд, я полагаю?

Все взгляды в трактире скрестились на мне.

Я выпрямила спину. Наконец-то от гувернанток будет какая-то польза.

— Допустим, — сказала я.

— Пристав Дрейк, — представился человек в чёрном и коротко, механически поклонился. — Служба судебных исполнителей Королевского судебного ведомства, по поручению магистра Освальда Линда. — Он развязал ленту и развернул бумагу. — Согласно постановлению мирового судьи Сольмарского округа от двенадцатого числа сего месяца, на основании Закона об опеке, статья четырнадцатая, пункт третий, — его голос был ровный и сухой, как песок, — барышня Агата Линд, двадцати трёх лет, незамужняя, находящаяся под опекой отца, магистра Освальда Линда, самовольно покинувшая дом опекуна, подлежит немедленному возвращению по месту проживания опекуна. Прошу вас собрать вещи, барышня. Карета ждёт. Мы выезжаем через час.

Через час.

Я обвела глазами трактир. Торвальд хмурился. Его жена закусила губу. Хромой Олаф смотрел в кружку. Бургомистр Пим старательно разглядывал потолок. Капитан Гуннар переступил с ноги на ногу, явно не зная, что делать: этот столичный человек с бумагой и гербами был властью куда выше, чем он.

Они ничем не могли мне помочь. Ничем. Закон есть закон. Незамужняя девушка до двадцати пяти лет — собственность отца. Как его дом. Как его мантия. Как его кресло в Гильдии.

Незамужняя.

Мысль пришла так внезапно, что я чуть не рассмеялась вслух.

Незамужняя девушка — собственность отца. Замужняя — собственность мужа. Закон об опеке, статья четырнадцатая, пункт первый: «опека над девицей прекращается с момента вступления её в законный брак». Я это знала. Все девушки в Авернии это знали. Тётушка Ирма в своё время вышла замуж в первый раз в семнадцать лет за шестидесятилетнего графа, чтобы сбежать от своего отца, моего дедушки. Граф, по её словам, был «чудесным стариком, который почти всё время спал».

— Барышня? — поторопил меня пристав Дрейк.

— Боюсь, это невозможно, — сказала я.

Дрейк поднял бесцветную бровь.

— Простите?

— Я не могу поехать с вами, — сказала я, и мой голос прозвучал громко и звонко в тишине трактира. — Потому что ваше постановление недействительно. Я больше не нахожусь под опекой отца.

— На каком основании?

Я набрала в грудь побольше воздуха.

— Я замужем.

Тишина в трактире стала такой плотной, что её можно было резать ножом и подавать с хреном.

Мэтр Гроссе издал звук, похожий на кваканье. Бургомистр Пим уронил свою цепь. Жена Торвальда ахнула. Сам Торвальд медленно повернул ко мне голову, и на его вечно хмуром лице отразилось искреннее изумление.

Пристав Дрейк не изменился в лице. Совсем. Только его бесцветные глаза чуть сузились.

— Замужем, — повторил он без выражения.

— Замужем, — подтвердила я.

— И давно?

— Э-э… — Я быстро посчитала в уме. — Две недели.

— Как удобно, — сказал Дрейк. — Вы сбежали из дома ровно две недели и три дня назад. И сразу же, видимо, вышли замуж.

— Это была любовь с первого взгляда, — сказала я. — Внезапная и всепоглощающая. Как в романах.

Где-то за стойкой подавился пивом Йорген.

— Понимаю, — сказал пристав. По его лицу было совершенно ясно, что он не понимает и не верит ни единому моему слову. — И где же, позвольте узнать, ваш супруг?

Вот. Вот тот самый вопрос, о котором я не подумала. Потому что, как я уже говорила, я понятия не имела, как разберусь. Я просто открыла рот, а оно само.

— Он… — сказала я.

И огляделась.

Торвальд — женат. Мельник Ганс — женат, и вдобавок его жена, мельничиха, сидит прямо тут и смотрит на меня круглыми глазами. Хромой Олаф — семьдесят лет и одна нога. Бургомистр Пим — женат, и, по словам Бруны, боится жены больше, чем пожара. Капитан Гуннар — не женат, но он стоял в трёх шагах от пристава, и весь город знал, что он вот уже десять лет безнадёжно влюблён в Бруну. И, кроме того, он был капитаном стражи, то есть человеком, которого можно было проверить за пять минут.

Остальных я не знала даже в лицо. Несколько лесорубов. Пара торговцев. Какой-то старик, спящий в углу.

И мужчина за угловым столом у окна.

Я заметила его только сейчас. Он сидел в тени, спиной к стене, так, что ему был виден весь зал и обе двери — и главная, и та, что вела на кухню. Перед ним стояла миска с остывающим рагу и кружка с пивом. Он был в простой тёмной куртке, распахнутой на груди, и в серой рубашке, без каких-либо знаков отличия. Тёмные волосы, коротко стриженные на висках. Худое, резкое лицо с прямым носом и упрямым подбородком, заросшим однодневной щетиной. Через левую бровь тянулся тонкий белый шрам.

Он ел своё рагу и смотрел на меня.

Не так, как остальные — с изумлением, жалостью или любопытством. А так, будто я была особенно интересной загадкой. Или особенно забавным представлением. Серые глаза у него были холодные и очень внимательные, а в уголке рта пряталась едва заметная усмешка.

Я никогда в жизни его не видела.

Значит, его не видел и никто в Тихом Броде. Значит, он приезжий. Значит, его нельзя проверить за пять минут.

Значит, сойдёт.

Я развернулась на каблуках, промаршировала через весь трактир, под взглядами всего Тихого Брода, к угловому столу, — и, не давая себе времени передумать, плюхнулась на лавку рядом с незнакомцем. Схватила его за руку — ту, в которой он держал ложку. Рагу плеснуло на стол.

— Вот он, — сказала я, повернувшись к Дрейку и улыбаясь так широко, что заболели щёки. — Мой муж.

Незнакомец замер. Ложка в его руке — в моей руке, я вцепилась в его запястье так, что побелели костяшки, — застыла в воздухе.

Я чувствовала, как напряглись мышцы под рукавом куртки. Чувствовала тепло его кожи. Чувствовала, как весь трактир дружно поворачивает головы в нашу сторону.

И чувствовала, как он медленно, очень медленно поворачивает голову ко мне.

«Пожалуйста, — подумала я изо всех сил, хотя прекрасно знала, что люди — не растения, и мыслей моих он не слышит. — Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста. Подыграй. Я тебе заплачу. Я тебе что угодно сделаю. Я тебе вылечу любую болячку, хоть нарыв на заднице, как у Хромого Олафа. Пожалуйста».

Он посмотрел мне в глаза.

Близко. Очень близко. Так близко, что я увидела: глаза у него не совсем серые, вокруг зрачков темнеют синие крапинки. И что ресницы у него длинные и тёмные, совершенно неуместные на таком суровом лице. И что он слегка, едва заметно, поморщился, когда я сказала «мой муж». Как будто у него вдруг заболело ухо.

А потом он улыбнулся.

Не той насмешливой улыбкой, что пряталась в уголке рта. А другой. Медленной, тёплой, ленивой, от которой у глаз собрались тонкие морщинки, и всё его хмурое резкое лицо вдруг стало почти мальчишеским. Он аккуратно высвободил запястье из моих пальцев, положил ложку, — и накрыл мою руку своей. Большой. Тёплой. Шершавой, в мозолях.

— Дорогая, — сказал он. Голос у него был низкий, чуть хрипловатый, с ленцой. — Я же просил тебя не рассказывать всем подряд о нашей личной жизни. Опять скажешь, что я храплю?

По трактиру прокатился сдавленный смешок. Кажется, это был Торвальд.

Я открыла рот. Закрыла. Он легонько сжал мою руку.

— Ты храпишь, — сказала я. — Как медведь в берлоге.

— Это клевета, — сказал он, не отводя от меня глаз. И снова чуть поморщился. — Господа, прошу прощения за мою жену. Она у меня впечатлительная.

Пристав Дрейк смотрел на нас. Я впервые увидела на его лице что-то похожее на выражение. Это было раздражение.

— Сударь, — сказал он. — Ваше имя?

Я похолодела. Я не знала его имени. Я не знала о нём ровным счётом ничего. Он мог быть кем угодно — лесорубом, торговцем, контрабандистом, беглым каторжником. Если сейчас Дрейк спросит меня, как зовут моего мужа…

— Рэй, — сказал мужчина спокойно. — Рэй Холт. Капитан пограничной стражи в отставке.

— Рэй Холт, — повторил Дрейк, и я поняла, что он запоминает. — Капитан в отставке. Где и когда вы заключили брак с барышней Линд?

— С госпожой Холт, — мягко поправил его мой новоиспечённый супруг.

И вот тут, клянусь всеми корнями Мглистого леса, у меня перехватило дыхание. Госпожа Холт. Агата Холт. Я. Это было так нелепо, так невозможно, так… странно, что я чуть не захихикала.

— С госпожой Холт, — сухо поправился Дрейк.

— В Вязовой Пади, — не моргнув глазом ответил Холт. — В храме Матери-Земли. Две недели назад. Агата ехала на север в дилижансе. Я ехал верхом по тому же тракту. Мы встретились на почтовой станции. Она пролила на меня чай. — Он нежно посмотрел на меня. Его ухо, кажется, снова дёрнулось. — Горячий. Это была любовь с первого взгляда. Как в романах.

Он повторил мои слова в точности, и я почувствовала, как у меня горят щёки.

— У вас есть запись о браке? — спросил Дрейк.

— В храме Вязовой Пади, — пожал плечами Холт. — Мы не стали брать копию. Торопились. Сами понимаете. Медовый месяц.

Кто-то в трактире откровенно заржал. Кажется, это была жена Торвальда. Торвальд толкнул её локтем.

Дрейк помолчал. Его бесцветные глаза переходили с меня на Холта и обратно. Он не верил нам. Совершенно. Ни на гран. Но закон был законом, а у закона, как я знала, существовали формальности.

— Хорошо, — наконец сказал он. — Предъявите мне заверенную храмом копию записи о браке. Вязовая Падь — день пути отсюда верхом, день обратно. Даю вам три дня. Если через три дня я не увижу записи, барышня Линд, — он подчеркнул мою фамилию, — отправится со мной в столицу. А вы, господин капитан в отставке, — он перевёл взгляд на Холта, — будете задержаны по подозрению в пособничестве похищению девицы из-под опеки. Это от пяти до десяти лет каторги, если вам интересно.

— Интересно, — согласился Холт. — Очень познавательно.

— Я остановлюсь здесь, в трактире, — продолжил Дрейк. — Мои люди тоже. — Он кивнул стражникам. — И я буду очень внимательно следить, чтобы барышня Линд не покидала город. Капитан, — он обернулся к Гуннару, — надеюсь на ваше содействие.

Гуннар что-то неопределённо буркнул в бороду.

— Хозяин, — Дрейк повернулся к Йоргену, — три комнаты. Лучшие.

Йорген, который до этого стоял с открытым ртом и кружкой в руках, спохватился, закивал, выбежал из-за стойки и повёл пристава и его людей к лестнице на второй этаж. Мэтр Гроссе потрусил следом, что-то горячо доказывая. Его голос стих за поворотом.

В трактире повисла тишина.

А потом весь Тихий Брод разом заговорил.

— Агата! — Жена Торвальда подлетела к нашему столу, прижимая руки к груди. — Агата, ты замужем! Почему ж ты не сказала! Мы ж и не знали! А мы-то думали — вдова! А ты, выходит, наоборот! А это, значит, муж! — Она с откровенным восхищением оглядела Холта. — Хорош! Ох, хорош! Где ж ты его прятала?

— Он… приехал только сегодня, — сказала я. Это было, кажется, правдой. — У него были дела.

— Дела, — понимающе закивала жена Торвальда. — Ну конечно. А теперь, значит, к жене. Ох, романтика!

— Совет да любовь! — гаркнул Хромой Олаф, поднимая кружку.

— Совет да любовь! — подхватили лесорубы.

Через минуту весь трактир пил за наше здоровье. Йорген, вернувшись, выставил на наш стол бутылку вишнёвой наливки «за счёт заведения». Мельничиха сказала, что обязательно испечёт пирог. Бургомистр Пим подошёл, пожал Холту руку, а мне поклонился, пробормотав что-то о «формальностях» и «регистрации по месту жительства». Капитан Гуннар хлопнул Холта по плечу так, что тот едва не ткнулся носом в рагу, и сказал: «Добро пожаловать в Брод, капитан. Ежели что — обращайтесь».

Всё это время я сидела рядом со своим «мужем», улыбалась, кивала и чувствовала, как его рука по-прежнему лежит поверх моей.

Он улыбался тоже. Пожимал руки. Благодарил. Отшучивался. И если бы я не сидела так близко, я бы ничего не заметила. Но я сидела близко. И я видела, что его улыбка не доходит до глаз. Что глаза — холодные, серые, внимательные — следят за лестницей, на которой скрылся пристав. За дверью. За каждым, кто подходил.

И что каждый раз, когда кто-нибудь говорил «какая чудесная пара» или «сразу видно — любовь», у него едва заметно дёргается щека.

Наконец поздравления схлынули. Люди вернулись к своим кружкам и разговорам — разумеется, о нас. Трактир гудел, как растревоженный улей. Мы остались за угловым столом вдвоём.