- -
- 100%
- +
© Влада Евангелиjа, 2023
ISBN 978-5-4493-5118-0
Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero
ЧАСТЬ ПЕРВАЯ
Поезд проносится мимо, грохоча колесами. Солнце отражается в окнах и слепит нам глаза зайчиками.
– Пошел ты нахуй! – ору я в небо, выбрасывая вперед руку с сжатым кулаком и хлопая себя по сгибу локтя. Металлический грохот заглушает мой голос, но я кричу еще сильнее, пока в глотке не начинает что-то скрежетать. – Ебись конем, сука! Никогда тебя не прощу, слышишь? Никогда, блядь, никогда, сука ебаная, блядь!
Луц тоже что-то кричит, запрокинув голову и придерживая соломенную шляпу-трилби на затылке. Поток воздуха отбрасывает волосы за спину, бьет в лицо, словно хочет, чтобы мы взяли свои слова назад. Поезд проезжает и наступает тишина. Иногда мы не успеваем до тишины, и наши слова зависают в воздухе. Что ж, тем больше шансов у того, кому они адресованы, их услышать.
В городе трудно найти место, где можно орать во всю глотку, а нам с Луцем это необходимо. Поэтому мы приходим к путям, ждем поезда и высказываем Богу свои претензии в самой доходчивой форме.
Луц тянет меня за руку, и мы, скользя по липкой грязи, спускаемся к дороге.
– Полегчало? – спрашивает он. Голос у него немного сел.
– Не знаю. Не настолько, чтобы говорить об этом всерьез. – Я тоже охрипла. – Мне никогда не будет легче.
От этих слов щиплет в носу и печет глаза. Прошло больше двух лет, а я всё еще не смирилась. И Луц не обещает, что будет легче, что когда-нибудь всё пройдет, – он-то знает, что нет. Его младшая сестра утонула почти десять лет назад. Он показывал мне снимок: девочка-подросток, красивая, как сам Луц, стоит в раме солнечного света и улыбается в камеру далекой, ушедшей улыбкой. Луц говорит, я похожа на нее, хотя мне кажется, что сходство очень приблизительное. Мы с ним составляем маленькое общество тех, кто так и не вступил в фазу принятия. Я до сих пор в фазе отрицания и никогда не говорю «умер» – только «ушёл», «он больше не здесь». Луц завис на гневе. Хотя гнев – это последнее, что приходит в голову, когда вы видите Луца. Скорее вы спросите себя, как этого мальчика с фарфоровой кожей и сияющей улыбкой угораздило родиться среди серых панелек и сохранившихся со времен соцлагеря промышленных строений. Мужчины здесь такие же, как здания: невысокие, крепкие, коротко стриженые и абсолютно безликие в своих тёмно-синих или черных спортивных костюмах. Луца я бы сравнила со Старым городом. Старый город я люблю.
На дороге мы счищаем грязь с подошв: мои говнодавы почти не пострадали, а кеды Луца промокли насквозь.
– Пойдем на пляж?
– Что там делать?
– Просто посидим. Кеды твои посушим, у тебя ноги мокрые.
– Да срать.
– Простудишься.
– Срать.
– Ладно, что ты предлагаешь?
– Не, ну если хочешь, пойдем на пляж.
– Ты всегда так. Только не говори…
Мы в один голос говорим: «Срааать» – и ржем, как подорванные. Наверное, всё-таки от крика становится чуть легче.
До пляжа не далеко, но идти туда по тропинке, через голые серые деревья и какие-то кусты, торчащие из грязи, словно ебанутая икебана. Хотя сейчас только февраль, погода стоит совсем весенняя: асфальт в городе уже сухой, солнце жарит спину сквозь парку. На пляже ни души – разгар рабочего дня, к тому же, правда, что здесь делать в феврале? Вокруг жуткий срач, река выносит на берег всякое говно и отступает – типа я тут ни при чем.
Луц находит более-менее чистое место, стелит бушлат на влажный песок, и мы садимся рядышком, гораздо ближе, чем просто друзья. Тем не менее, мы не трахаемся, чтобы не нарушить протянутую между нами паутину связей, мыслей и жестов. Секс – это низкие вибрации, он только всё портит.
– У тебя волосы в колтун сбились. Почему ты не пострижешься? – Я пальцами расплетаю спутанные кудри Луца, доходящие до середины шеи.
– Что ты сегодня такая заботливая? Деньги нужны?
Я возмущенно фыркаю.
– Я всегда заботливая.
– И тебе всегда нужны деньги.
– Признаю. Но прямо сейчас – нет.
– Трахалась с кем-то?
– Думаешь, я таким образом зарабатываю?
– Просто спросил.
– Ты ничего просто так не спрашиваешь.
– Ну правда, просто так спросил. Выпить хочешь?
– А у тебя есть?
– А то. – Луц достает из заднего кармана фляжку.
– Пожрать бы. На голодный желудок я блевать буду.
– Да блюй, не страшно. Тут нет никого.
– Гаденыш ты. – Я седлаю Луца, наваливаюсь всем весом, прижимаю запястья с паутинкой голубых вен к песку. Лицо перед моими глазами такое нежное – Луц, наверное, еще не бреется – по крайней мере, я никогда не видела его с щетиной. Тело у него тоже безволосое, только узкая дорожка ведет от пупка к ременной пряжке и спускается ниже.
– Плюнь мне в рот, – говорит Луц.
– Что?
Сколько его знаю, не могу привыкнуть к его кинкам.
– Плюнь мне в рот.
– Если ты хочешь…
Я наклоняюсь к нему ниже, собираю слюну (это нелегко, потому что во рту сухо, как у монашки между ног) и спускаю ее в открытый рот Луца. Между нами протягивается тонкая струйка и через секунду пропадает. Я вытираю губы.
– Доволен?
Вместо ответа он подминает меня, прижимает к песку, наклоняется и лезет языком мне в рот. Я не сопротивляюсь, но и активности никакой не проявляю.
– Дай мне свой язык, – говорит Луц.
Я прикусываю его губы – сначала легко, потом сильнее, но он не останавливается. Краем уха я слышу вдалеке возню. Ее прерывает визг:
– Слезь с нее! Да сука, что же ты делаешь, дрянь такая? Всё уделал, а кто стирать будет? Кто стирать будет, мразь ты конченая?
Мы отрываемся друг от друга и поворачиваемся в направлении визга. Приземистая, опухшая баба в расстёгнутом пальто орет на парнишку лет семи, прижимающего к песку девочку примерно того же возраста. Одета вся троица убого, дети – недокормленные и на вид дебиловатые. Девочка рыдает, задыхаясь от слёз и соплей; беспомощно бьется под весом малолетнего бандита. Мальчик встает, уныло разглядывая носки дешевых обтрепанных кроссовок; его жертва продолжает лежать на песке, пока мамаша рывком не ставит ее на ноги. Баба отряхивает своих отпрысков, награждая их мощными шлепками и подзатыльниками, но дети, привычные к такому обращению, даже не орут. В присутствии малышей, особенно девочек, Луц начинает грузиться: замолкает и смотрит куда-то в сторону. Я засовываю ему язык в ухо. Луц чуть ли не подпрыгивает на месте и потирает пострадавший орган.
– Ты что?
– Не грузись.
Я притягиваю его к себе. Хотя на нем тонкий свитер, а воздух по-весеннему прохладный, от Луца исходит тепло. Нам нравится трогать друг друга и быть гораздо ближе, чем друзья. Мы как малыши, которые вечно таскают за собой любимых кукол, кормят их с ложечки, кладут с собой в постель, целуют пуговичные глаза. Не хочу, чтобы мы когда-нибудь стали взрослыми и забросили друг друга на чердак.
Бабе всё-таки удается довести свой выводок до слёз, они орут, соревнуясь, кто кого перекричит. Через пляж мог бы проехать поезд, а мы бы и не услышали.
Увидев, что мы смотрим на нее, баба переключается на нас.
– Что, блядь, уставились? Стыда у вас нет! Тут люди с детьми ходят, нашли место, идиоты ебаные, блядь!
Мы переглядываемся, раздумывая, послать ее нахуй или проигнорить. Луц машет бабе рукой:
– Иди, куда шла; хуле надо? – и мне: Вот люди, посидеть спокойно не дадут.
– Да ваще охуевшие, – соглашаюсь я.
Баба тоже раздумывает, поорать еще или пойти своей дорогой, но дети тянут ее куда-то, и наконец они втроем сваливают к ларьку с кебабами.
– Может, тебе там что-нибудь купить? – спрашивает Луц, кивая в сторону палаток.
– Я не ем кошатину.
– Может, они из собак готовят.
– Собак вообще не люблю, даже жареных.
– Тебе не угодишь.
– Я принцесска, сам же сказал. – Я потрясаю рождественским подарком Луца – браслетом с подвеской-короной.
– Принцесска, да. – Луц ухмыляется краешком рта, и на его щеке – почему-то только на одной – появляется ямочка. Он помогает мне встать, отряхивает меня от песка, приглаживает волосы. – Моя любимая принцесска.
– Можно у тебя кое-что спросить?
– Ну.
Я прижимаюсь к нему, обнимаю за шею и говорю на ухо:
– У тебя встал?
– Сама потрогай.
Трогаю через штаны.
– Стоит… Классно вообще…
– Ты голодная сегодня. Давно не было?
– Давно было.
– Это не дело.
– Знаю. У тебя у самого-то когда было?
– Всё по расписанию.
– А что стоит тогда?
– На тебя всегда стоит. Хочешь мороженко?
– Хочу.
– Сейчас принесу.
Он уходит к палаткам с фаст-фудом. Я ложусь на бушлат и смотрю в небо. Наверху ни облачка, никакого движения, и чем дольше я смотрю в неподвижную голубую пустоту, тем сильнее мне кажется, что я сама куда-то плыву. От воображаемой качки меня начинает подташнивать, я выпрямляюсь, прикладываю к глазам ладонь, прикрываясь от солнца, и высматриваю Луца. За стойкой у палаток тусят две малолетки, они не отводят с моего мальчика жадных взглядов, хихикают и закатывают глаза. Заключаю сама с собой пари: подвалят они к нему или нет. В арсенале у них нарощенные волосы, китайские угги на посиневших от холода голых ногах и короткие дермантиновые курточки. Малолетки решают, что этого достаточно, и направляются к Луцу. Теперь я могу спорить, пошлет он их нахуй или внесет в свое плотное расписание – конечно, обеих сразу, он не тратит время на персональные аудиенции. Они перекидываются парой слов, но результат неясен: малолетки возвращаются к стойке, а Луц с мороженым идёт ко мне.
– Ну что, пополнил график «сунь-вынь», малыш Алекс?
– Милая Франциска, ты, должно быть шутишь. Эти юные леди гораздо ниже моих стандартов. Ешь, пока не растаяло.
«Франциска» я только для Луца, и всегда только «милая Франциска». Для прочих – просто Франка.
– Что не так с юными леди?
– Разве я могу трахать леди, которые не читали Кьеркегора?
– Я тоже не читала.
– Но ты хоть что-нибудь читаешь?
– InStyle в туалете. В моем случае это профессиональная литература.
– Для этих кис профессиональная литература – учебник биологии за девятый класс. Так что отказать.
– А ты консервативен. Я в их возрасте тоже вешалась на парней. А когда мы с одноклассницами шли из школы, за нами тащились старики и вываливали из штанов свое пожухлое хозяйство.
– Мир – страшное место.
– Особенно для девочек.
Мороженое уже подтаяло, я засовываю язык глубоко в рожок, вылизывая его внутренности. Луц достает мобильный и делает несколько снимков.
– Выложу в инстаграм1. Какие хэштеги поставить? #всемдрочить?
– В лоб получишь.
– Вообще да, обойдемся без тегов. Все и так будут дрочить. Выпьешь? – Луц достает фляжку.
– Давай. Что там?
– Вишневка. Для тебя взял.
– Зааайчик! Твоё здоровье. – Я расплываюсь в улыбке и отхлебываю ароматной рубиновой жидкости. Наливка мягко скатывается по горлу, и в животе становится тепло, хотя зубы еще ломит от мороженого. Луц берет у меня фляжку и делает большой глоток.
– Пополнить твоё расписание?
– Что ты так за меня переживаешь? Не иначе, сам хочешь вписаться.
– Я не настолько самонадеян. Серьезно, если будет нужно, я подгоню тебе кого-нибудь.
– Ты же знаешь, я люблю только тебя, мой циничный Луцци.
– Кто говорит о любви? Просто немного расслабиться. – Он запускает руку мне между ног, трогает меня сквозь шорты, сильно нажимает большим пальцем, так что по животу сверху вниз проходит электрический разряд. Сучонок, дразнит меня. Я шиплю сквозь сжатые зубы, отстраняю его ладонь.
– Кто ты, Луц? Мне нужны деньги – ты их даешь. Я хочу есть – ты меня кормишь. Поишь моей любимой выпивкой. У тебя даже потрахаться всегда есть. Ты ангел-хранитель, что ли?
Он наклоняется и говорит мне на ухо зловещим шепотом:
– Наоборот. Демон, который следит, чтобы ты регулярно предавалась всем семи грехам.
– Отлично, демон-хранитель. Значит, надо соглашаться на твои сутенерские штучки?
Луц быстро-быстро кивает, так что шляпа сползает ему на лоб. Сладкий, как пирожное; как такому отказать?
– Ладно. Где, когда, с кем?
– Сегодня вечером, здесь. Покатит?
– Можно. Не скажешь, с кем?
– Сама увидишь.
– Дай еще глотнуть. Волнуюсь.
Я не кокетничаю – правда, волнуюсь. Моё последнее свидание было слишком давно, я успела забыть, как оно бывает. Луц появлялся раз в неделю, целовал меня, лапал через одежду – этого было достаточно, чтобы не чувствовать себя одинокой. Чтобы утром уходить на работу, вечером возвращаться домой, закидывать вещи в машинку, разогревать в микроволновке гомогенизированное говно, а потом засыпать мордой в подушку и при этом не хотеть прыгнуть с моста Свободы. Я убедила себя, что мне не надо большего.
***
Я прихожу на пляж гораздо позже назначенного времени – уже совсем темно, но меня еще ждут. На песке стоит фонарик – вроде тех, что продаются на кладбищах, – в нем дрожит крошечный огонек, посылающий в ночь больше теней, чем света. От темноты отделяется голос, он кажется знакомым, но сколько я ни перебираю в памяти знакомые мужские голоса, не могу вспомнить, кому он мог бы принадлежать.
– Привет, Франка.
Самая реальная тень поднимает фонарик к лицу, и я узнаю его. Почти под ноль стриженные волосы, красивый породистый нос, наглый взгляд. Это Стомпер, мой бывший одноклассник. Десять лет не виделись, я даже имя его забыла, в памяти осталось только прозвище. В школе он торчал от старого фильма про скинов, вот и прилепилось.
– Значит, тебя мне подогнал Луц? Ну, привет. – Я касаюсь губами гладко выбритой щеки. – Откуда его знаешь?
– Его все знают.
Тут он прав. Луца знали все, и Луц знал всех. То ли дело было в его демонической природе, то ли в том, что он работал баристой в самом модном заведении города.
– Роскошно выглядишь, – говорит Стомпер.
– Спасибо. Это потому, что темно.
Он усаживает меня на расстеленный плед, шуршит пакетом из супермаркета, предлагает вино, сыр, шоколадки, и от этой суеты я нервничаю еще больше. Наконец я прошу Стомпера успокоиться и просто сесть рядом. Он подчиняется, приобнимает меня, и я прижимаюсь к его боку, залезаю ладонью под кожаную куртку. Сквозь майку чувствую твердые мышцы. Само собой, здесь все качаются. Вечером я иду с работы мимо зала и вижу через окна, как дюжина бритых копий Стомпера превращает свои тела в сталь. Никогда не находила зрелище их самоистязаний привлекательным, но результат впечатляет.
– Как получилось, что мы не виделись со школы?
– Я же переехала лет шесть назад.
– И где ты теперь?
– На Освободителей.
Он присвистывает. По сравнению с рабочим районом, где мы росли, улица Освободителей – шикарное место.
– Нихуя себе. Снимаешь?
– Да, пополам с девочкой. А ты где?
– Всё там же. У меня работа через дорогу от дома, в обед захожу, проверяю бабку. Она совсем плохая, почти не встает, не узнает никого.
– Грустно. А работаешь кем?
– В автосервисе мастером.
Можно было не спрашивать. Половина мужчин работает на заводе и делает автомобили, а вторая половина их ремонтирует. По крайней мере, относительно мужчин, которые стригутся машинкой, ходят после работы в зал и носят кожаные бомберы на майку, эта максима всегда верна.
– А ты чем занимаешься? В офисе сидишь?
– Знаешь интернет-магазин «Чертово колесо»? Одежда и аксессуары, молодые дизайнеры, нетривиальные марки, вся хуйня?
– Нет, не слышал.
– Вот я там. Контент-редактор, специалист лив-чата, контроль отгрузок и склада и бог знает чего еще.
Только кажется, что город маленький. Мы движемся своими маршрутами, и если они не пересекаются, можно никогда не встретиться. В «Чертовом колесе» не торгуют спортивными костюмами и турецкими кожанками, а у меня нет ни малейшего повода заглядывать в автосервис на проспекте Первого мая.
– Ты вообще не изменилась, – говорит Стомпер.
– А ты изменился. Такой мужик теперь… Девушка есть?
– Нет. А у тебя есть кто-нибудь?
– Тоже нет.
– И давно не было?
Этот вопрос всегда с подвохом. Если я соглашусь, он подумает, что я голодная и на всё согласна. Если скажу, что недавно трахалась, он решит, что я блядь и на всё согласна.
– Не очень, – уклончиво отвечаю я. К счастью, он не вдается в подробности.
Свеча в фонарике догорает и гаснет, мы оказываемся в кромешной темноте. Река молчит, вокруг ни звука, ни души. Стомпер обнимает меня, находит мои губы и целует. Его дыхание слегка отдает спиртным. Он закрывает глаза, я закрываю глаза, мы можем забыть о том, кто мы; не чувствовать ничего, только перекатывать во рту вкус чужой слюны.
– Хочешь, тебя подниму? – Он встает. – Иди сюда.
Я поднимаюсь, обхватываю его шею и взлетаю вверх, прочь от липкого песка, ближе к черному небу. Почему когда земля уходит из-под ног, так захватывает дух? Стомпер крепко держит меня, наши лица оказываются совсем близко. Зрачки у него расширены так, что не понять, какого цвета глаза.
– Какого цвета у тебя глаза, Стомпер? – спрашиваю я.
– Серые, – говорит он. – Раздвинь ноги.
Я обхватываю его ногами и оказываюсь крепко прижата промежностью к его хую. Он твердый и очень большой. Мне жарко, я задыхаюсь. Сердце разделяется на сотню частей и колотится во всём теле. Луц был прав: я слишком давно не трахалась и умираю от голода. В голове ни одной мысли, только желание. Я согласна на всё, но в обращенном ко мне вопросе предлагается исключительно секс.
– Тебе так нравится? – спрашивает Стомпер.
– Нравится.
– Хочешь так?
– Хочу. – У меня перехватывает дыхание, я продолжаю шепотом: – Делай так, мне нравится…
Он опускается на колени, укладывает меня на плед.
– Со школы хотел тебя трахнуть, – признается Стомпер и запускает руку мне под платье. Я кончаю от первого же прикосновения, закусываю губу, чтобы не застонать. Сквозь тело проходят разряды, темнота густеет, накатывает на меня, как чернильная река, – и я не понимаю, что просто закрыла глаза.
Стомпер останавливается, шарит по карманам, матерится сквозь зубы. Темнота выносит меня на берег вместе с водорослями и мусором, я открываю глаза, приподнимаюсь на локте.
– Что случилось?
– У тебя есть гондоны?
– А у тебя нет, что ли?
– Да блядь, забыл в другой куртке.
– Ну ёпт… У меня тоже нет. И что делать?
– Может, так? – с надеждой спрашивает Стомпер. – Просто не буду в тебя кончать.
– Обойдешься. Тут аптека есть?
– Откуда тут аптека? Уже по-любому всё закрыто.
Трагедия в том, что мы учимся сексу по фильмам, где не бывает мучительно неловких диалогов об аптеках и гондонах. От моего возбуждения не остается и следа. Я откидываюсь на спину и смотрю в пустоту, раскинувшуюся перед глазами. Стомпер утыкается лицом в мою шею, шарит у меня под юбкой и шепчет:
давай, давай, не бойся, вся ответственность на мне, я здоров, я доверяю тебе, я знаю, что делаю, не бойся, я сделаю всё, как надо, я хочу, умираю, как хочу тебя, ты такая красивая, у тебя такие глаза, такие губы, я хочу целовать тебя, хочу любить тебя, хочу трогать тебя здесь, ты такая влажная, просто позволь мне, я обещаю, я сделаю тебе хорошо, я всё сделаю для тебя, раздвинь ноги и позволь мне
Слова цепляются друг за друга, становятся единым целым, но не убеждают меня. Я отталкиваю его руку, сажусь прямо, поджав под себя ноги.
– Мне пора домой.
– Нет, Франка, не делай со мной такого… – Можно подумать, что трёхлетка клянчит мороженое. – Посмотри, что ты сделала; потрогай здесь.
Он тянет мою вялую руку, кладет ее на свой член, рвущийся сквозь джинсы. Я не отдергиваю ее, пусть лежит.
– Видишь? Всё из-за тебя. Не жалко его? Завтра будет болеть так, что я штаны не смогу застегнуть.
Я стараюсь не засмеяться в голос, кусаю и без того опухшие губы.
– И чего ты хочешь? Чего он хочет?
– Возьми в рот.
– Отлично придумал. Ты кончишь, а я что? Благодарим за участие в кастинге, ждем вас в следующем сезоне?
– Хочешь, чтобы я тебя вылизал?
– Не надо жертв. Могу подрочить тебе, если хочешь.
– Блядь, хоть так.
Он расстегивает джинсы, я запускаю туда руку и, как кролика из шляпы, достаю его член.
– Сожми сильнее, – говорит Стомпер. – Не бойся, не сломаешь.
Я стараюсь, но пальцы у меня тонкие и слабые, выходит недостаточно сильно, рука движется неумело. Я боюсь прищемить его кожу кольцами, но если остановлюсь и сниму их, собью настрой. Стомпер стонет «блядь, хорошо, хорошо, еще, сильнее» – и через несколько минут сквозь мои пальцы на песок течет сперма. Я думаю обо всём, что становится мертвым и бесплодным, уходит в землю, но не питает ее.
Платка у Стомпера, конечно, тоже нет. Я протягиваю ему влажную салфетку, он вытирается, застегивает молнию и откидывается на плед.
– Полежи со мной минутку и поедем по домам.
Я ложусь, кладу голову ему на плечо.
– Ты, правда, в школе хотел меня трахнуть?
– Хотел. Ты сидела передо мной и накручивала волосы на палец, как сейчас. Только волосы у тебя были короче.
– И ты представлял, как трахаешь меня?
– Да.
– Ты никогда не говорил со мной.
– Не знал, как к тебе подступиться.
– А сейчас знаешь?
– И сейчас не знаю. Ты не изменилась, я же говорил. Вокруг тебя колючая проволока под напряжением, а рядом табличка «Не влезай – убьет».
– А где-то глубоко внутри, в тридцать первом бараке, доктор Менгеле проводит медицинские эксперименты. Не говори глупостей. Ты меня не знаешь. По-твоему, если мы ходили в одну школу десять лет назад, ты можешь делать обо мне какие-то выводы?
– Да я не делал никаких выводов. Ты права, я тебя совсем не знаю.
Я жутко разозлилась. С детства слышу: «у тебя такой характер», «будь милой». Я не милая, но и на концлагерь с вышками по углам нисколько не похожа. Выпрямляюсь, Стомпер поднимается вслед за мной.
– Поехали?
Время позднее, и машин на дороге совсем мало. Я встаю на обочине, вытягиваю руку; Стомпер ждет поодаль. Останавливается старый, еще довоенный наверное, фиат. Дед-водила вздрагивает, когда из темноты появляется бритый тип в кожанке и садится ко мне на заднее сидение, но увидев, что тип интересуется только мной, успокаивается. До улицы Освободителей ехать минут пятнадцать, но мы тащимся с черепашьей скоростью, пропуская все машины, гудящие нам в зад. Стомпер говорит мне вполголоса:
– Он не хочет, чтобы мы расставались. Я тоже не хочу. Всё так тупо получилось, пиздец.
– Да бывает, всё нормально.
– Я хотел бы, чтобы всё было по-другому. Чтобы тебе было хорошо. Дашь мне еще шанс?
– Каждый заслуживает еще одного шанса. Меня всегда можно найти через Луца.
– А если без Луца? Номер мобильного не оставишь?
– У меня только рабочий.
Я не уверена, что хочу видеть его еще раз. Но точно знаю, что не хочу быть доступной для него – пусть даже по телефону. Не тот человек Стомпер, чтобы так запросто проходить в место, огороженное колючей проволокой под напряжением. Тем более, что всё, правда, получилось до ужаса тупо.
Фиат тормозит у подъезда, Стомпер вызывается проводить меня, но я отказываюсь – старый наверняка уедет, как только он выйдет из машины. Тем более, в нашем подъезде работает консьерж и горят все лампочки – на Первого мая такого, конечно, не бывает.
На улице страшно холодно – я понимаю это, только когда оказываюсь одна и бегу от машины к двери. Зубы стучат сами по себе; раньше я думала, это такая метафора, но оказывается, нет. В лифте я растираю замерзшие плечи, кутаюсь в парку и подпрыгиваю на месте, согреваясь. Перед дверью квартиры снимаю сапоги, чтобы не стучать каблуками и не будить Душанку. Она всё равно просыпается, высовывается из-под одеяла и смотрит на меня сонным взглядом.
– Ну как?
– Никак. Этот мудак гондоны забыл.
– Кто это был хоть?
– Не поверишь. Стомпер. Мы учились в одном классе десять лет назад.
– И как он?
– Да как все. Работает в автосервисе, ухаживает за бабкой, кожанка на белую майку…
– … тренировочные.
Я прыскаю со смеху, Душанка тоже смеется. Спортивные штаны – необходимая часть образа местного мужчины.
– Нет, в джинсах был. Это же свидание. Завтра расскажу. Спи. Спокойной ночи.
– Спокойной ночи.
***
Когда Мадам входит в «Централь», все посетители оборачиваются на нее. Замолкают разговоры за столиками, официанты замирают, как подданные Спящей Красавицы, застигнутые сном на полпути, в полудвижении. Она проходит между ними, едва касаясь их литыми плечами и бёдрами. Из низкого выреза платья вырываются языки пламени, лижут обнаженные ключицы, стекают по рукам до самых ногтей. Этот огонь не жжет, он приручен иглой и чернилами, но не найдется смельчаков дотронуться до него. Мадам щурит густо обведенные углем глаза, ищет кого-то в зале, находит и манит его пальцем. Свет отражается от колец и цепочек на шее и платье, она окружена электрическим сиянием, как нимбом. Мадам складывает руки на груди и замирает; жизнь вокруг, напротив, возвращается в движение, кружится около нее, не задевая.