Логос души. Методологические основы психологии

© Фролов В. И., перевод, предисловие, подготовка издания, 2025

© Издательская группа «Альма Матер», оригинал-макет, оформление, 2025

Предисловие переводчика в форме эссе

Вопрос был поставлен ребром еще в середине XIX века. Немецкий мыслитель Фридрих Ланге (1828–1875) – его часто путают с русским психологом Н. Н. Ланге (1858–1921) – в своей работе «История материализма и критика его значения в настоящее время» обозначил один примечательный факт: современная психология должна быть «психологией без души». И надо заметить, что на тот момент эти слова отнюдь уже не звучали как некий революционный лозунг. Это была констатация факта. С одной стороны, от понятия «душа» сразу же отказались представители зарождавшейся экспериментальной психологии. В 1879 году под началом В. Вундта в Лейпциге открылась первая лаборатория экспериментальной психологии, а за пять лет до этого вышел его хрестоматийный труд «Основания физиологической психологии» (который Хосе Ортега-и-Гассет ехидно называл сборником отдельных работ по физиологии и психологии [1]), и в рамках этого нового подхода целостное психическое бытие человека («душа») разлагалось на «атомы» и на их материале изучалось. С другой стороны, и в философии, подчеркнуто отошедшей от религии и богословия с началом «проекта Просвещения» [2], о «душе» тоже никто уже не говорил. С легкой руки Декарта предметом философской рефлексии стало «сознание», и та психология XIX столетия, которая еще считалась частью философии (Ф. Брентано, А. Мейнонг, Т. Липпс и др.), занималась вопросами сознания, его состояний и атрибутов.

Но важно и другое. Дело в том, что к середине XIX века (а на самом деле еще раньше) слово «душа» решительно лишилось и сакрального, и терминологического наполнения, окончательно стало обиходным, в известном смысле девальвировалось. Примерно то же самое произошло, например, со словом «священное», что заставило Рудольфа Отто изобрести термин «нуминозное». Впрочем, отказ от старых понятий не влечет за собой отказ от развития той или иной науки.

Психология без души вовсе не означала беспредметность, как могло бы показаться на первый взгляд; речь шла не об упразднении предмета, а только о переводе его из догматического статуса quo ante в новый, критический диспозитив. <…> Было бы во всех смыслах опрометчивым поставить под сомнение такую почтенную науку, как «психология», только потому что мы не знаем, что есть (и есть ли вообще) «душа»! [3]

То еще не был методологический кризис психологии, о котором напишет Л. С. Выготский. Кризис наступит потом, когда физиологическая экспериментальная психология накопит определенный объем данных, но не будет знать, что с ними делать. Так или иначе, на том водоразделе выбор дрейфовать в сторону естественных наук всем психологическим мейнстримом был сделан.

Можно констатировать, что «душа» обернулась для ученых «психикой», т. е. редуцированным (по отношению к «душе») пространством, из которого вычли метафизическое измерение, и это, подчеркнем еще раз, было не злым умыслом или бессознательным порывом, но прямым условием (если хотите – платой) за вхождение в тогдашний круг естественных наук [4].

Поэтому важно понимать, насколько крамольным выглядело предложение Юнга все-таки заниматься «психологией с душой». Данный полемический посыл был им озвучен в работе 1931 года «Разоблачение души», которая в английском собрании сочинений поменяла название (и это весьма симптоматично) на выхолощенное «Основные постулаты аналитической психологии». В своих текстах Юнг очень часто употребляет термин «душа» (Seele) – на равных с «психикой» (psyche). При этом используются оба слова как единицы взаимозаменяемые. Однако переводчики на английский заменили «душу» на «психику» почти повсеместно [5]. Так, в английских переводах (а их, что греха таить, читает львиная доля юнгианцев по всему миру) Юнг предстает перед нами не борцом с проектом «психология без души», но одним из его участников. На самом же деле речь шла о принципиальных спорах относительно объекта психологической науки. На эту роль претендовали «поведение», «восприятие», «мышление». Представители отечественной психологической школы в лице учеников Л. С. Выготского, как известно, попытались сместить фокус на понятие «деятельность».

В период моды на феноменологию некоторые мыслители начали делать первые шаги в попытках изящно снять вопрос о том, быть ли психологии строго естественной наукой или разделом философии. Так, объектом психологии было предложено считать «переживания».

В этом построении мира психически реального психология, о которой мы здесь говорим, т. е. психология в тесном смысле, поступает точно так, как поступает естествознание в своей сфере. И она должна так поступать. Психологию, как науку о духе, я назвал противоположностью естествознания, психология же, о которой мы теперь говорим, есть не противоположность, а pendant естествознания. И это значит прежде всего, что она, подобно естествознанию, исходит из явлений. Но она исходит из своих явлений, т. е. не из физических, а из психических явлений. Эти явления суть переживания сознания [6].

Действительно, кажется вполне логичным продолжить старую философскую схему: объективная действительность дана нам в ощущениях, мысль – в подчиняющихся законам логики рассуждениях, тогда душа/сознание/психика даны нам в переживаниях. Между прочим и в отечественной традиции «Л. С. Выготский не раз подчеркивал их [переживаний] важность, С. Л. Рубинштейн рассматривал переживание в качестве важнейшей способности личности, Ф. В. Бассин считал, что “значимые переживания” (значимые для личности) есть, собственно, основной предмет психологической науки, оригинальная трактовка переживаний дана Ф. Е. Василюком и др.» [7]. Говорил о «переживании» и создатель теории деятельности А. Н. Леонтьев: «Психология изучает то, как действительность субъекта становится его переживанием и как его переживания становятся действительными» [8]. В том же интересном тексте, озаглавленном составителями «Методологические тетради», он дает следующее определение: «Что же такое переживание? Философский ответ на этот вопрос: переживание есть явление психики самой себе». И продолжает мысль: «В психологии надо начинать от деятельности, а отнюдь не изучать раньше переживания, а потом ставить вопрос об их значении для деятельности» [9]. И вот мы понимаем, что теория деятельности как будто бы была лишь первой частью, подготовкой к некоей пока не существующей «теории переживания».

Итак, к чему все эти размышления о «душе» и «переживании» в психологии? Именно вокруг них вращается мысль Эвангелоса Христу. Ученик Витгенштейна и Юнга, он представляет нам проект методологии психологии, но не просто «психологии с душой», потому что с чисто языковой точки зрения это тавтология (в слове «психология» уже есть «душа»), а подлинной науки о душе. И не потому, что он учился у Юнга в Цюрихе, а потому, что он – александрийский грек по рождению – выразитель традиции куда более почтенной. В его мысли виден эллинистически-византийский слой, следы мистической (восточной), а не догматической (западной) богословской традиции. Это – особый, синтетический модус мысли, западной философии несвойственный. Быть может, именно поэтому книга Христу прошла практически незамеченной среди западноевропейских и американских психологов и психоаналитиков [10]. И именно поэтому даже Юнг – титанический, но чуждый этого модуса мышления, – касаясь некоторых глубинных вопросов души, предстает чуть ли не шарлатаном и самозванцем. Христу же чрезвычайно органичен в своей попытке разрубить гордиев узел, завязанный несколькими столетиями ранее. Пытаясь разрешить методологические проблемы психологической науки, и философы, и психологи отмечали, что «различные варианты решения проблемы объективного и психологического колеблются между двумя полюсами: либо объективность метода достигается ценой отказа от понимания психической реальности, либо сохранение психического достигается ценой отказа от объективности анализа. При этом в обоих случаях психологическое и субъективное отождествляются» [11]. Но выбор может быть снят, если получится найти то самое, противоречащее логике, tertium datur! Где-то за пределами привычных для психологии областей существует «скрепляющее начало»:

Оно может быть обретено через философию психологии (не «снизу», а «сверху»), перед которой в числе первостатейных станет вопрос об отношении к представлениям о душе, ее внешней и внутренней сторонам. Камень, отвергнутый строителями психологии, должен лечь во главу угла [12].

Носитель западной учености, Христу при этом отдает себя почти аскетическому служению душе. В этом он похож на преподобного Максима Грека, богослова и переводчика священных текстов, тоже в свое время смиренно положившего свои знания (а учился он в Италии в самый разгар эпохи Возрождения) на алтарь служения делам души. Кто знает, быть может, Эвангелос Христу станет покровителем нового этапа в отечественной психологии, как Максим Грек стал покровителем языковедов и переводчиков.

Вступительное слово

Данная монография – исследование по прояснению основ. Ее автор пытается нащупать фундаментальную логику психотерапии и отмежевать ее от логики как естественных наук, так и философии. У психотерапии есть собственная законная область деятельности, область души, и она – точно так же, как области духа и материи, – требует логики, методологии, свода правил. Неспособность психотерапии прояснить свою претензию на правомерность породила разного рода «психологии», одни из которых – приблудные дети науки, другие – вырождающиеся философские учения. Делались попытки оправдать ее происхождение с применением логики, но, увы, не сообразной объекту исследования. И по мере того, как отбраковывались метод за методом, психотерапия все меньше понимала, чтó же она есть: физика? философия? религия? Психотерапевты мучаются, не в силах описать область своей деятельности на языке науки.

Психологи этой участи избегают, и каждый при этом полагается на личные предпочтения: те, кто работает в лаборатории, вторят коллегам из естественных наук; те же, кто следует за медиками, не заглядывают дальше соответствующих эвристических и терапевтических границ. Иные сетуют, что психология – некогда плоть от плоти философии – теперь от нее отдалилась. И предпринимаются попытки переосмыслить вопросы души при помощи строго лингвистического анализа. Ученым, не впавшим в научные крайности, остается лишь составлять типологии, описывать состояния, процессы и функции. Наконец, есть и те – наихудшие из всех, – кто вовсе не пытается искать выхода из сложившейся ситуации. Современные романтики, они хотят, чтобы психотерапия оставалась оккультной практикой, и уберегают душу от якобы оскорбительного для нее интеллектуального прояснения.

Вопрос, поднятый и рассмотренный автором данной монографии, является в психологии наиболее трудным, даже более трудным, чем классическая дилемма сознания. И трудность прежде всего в том, что затрагиваются первопринципы, методологические основы психологии. В этом смысле правильнее говорить о метапсихологии, но – отметим – не метафизической метапсихологии, заимствующей свои допущения извне.

И Фрейд, и Блейлер искали основания для своих психологических учений за пределами психики – в метафизике естественных наук XIX столетия. Так нынешние поборники экзистенциального анализа ищут метафизическую онтологию у Хайдеггера. Породу для психологии – любой ценой! Из всех известных нам психологических учений только подход Юнга дает нам метапсихологию, основанную не на статистических вероятностях, силлогизмах, данных биохимического анализа, метафизических спекуляциях, но на логике самой психологии. И именно за Юнгом следует наш автор, объявляя отправной точкой психологии психотерапию и раскрывая логос души, отталкиваясь от феноменологии самой души. Вместе с Юнгом он уверен, что для психолога психика всегда первична. Он пишет: «Не психика – внутри человека, это мы пребываем внутри психики».

Данная работа не только указывает на самую сердцевину недуга психологии, но и вскрывает его причины, а также показывает, почему его не излечить бездумным заимствованием и подражанием. Согласно нашему автору, уподобившись логике или физике, психология научнее не станет. Но научности ей придаст только лишь обретение собственных предпосылок и особых категорий описания реальности. Именно из этой реальности, реальности психолога-психотерапевта, надлежит подходить к основным проблемам научного метода. Что есть «значение» в психологии? Как оно возникает? Что мы понимаем под «психологической реальностью», «психологическим переживанием»? Что такое «наблюдение» в психологии: интроспекция, наблюдение за актами поведения или что-то иное? И как мы, психологи, верифицируем утверждения? Каковы критерии для формулирования гипотез, не подразумевающие привлечения верифицирующего аппарата логики или физики?

Занимаясь всеми этими изумительными интеллектуальными упражнениями, наш автор не перестает мыслить как практикующий психотерапевт, страждущий отыскать ответы на вопросы живой души. Разум он использует только для дел души: «…хотя прояснение таких убеждений требует от нас умственного усилия и ясного мышления, не они суть наша конечная цель, а то воздействие, которое будет оказано на душу. Сформулируем несколько иначе: отчасти процесс психического развития состоит из того, чтобы прояснить и уточнить идеи, до сей поры смутные, неясные и всецело не сознаваемые».

В этом он – продолжатель дела Сократа и Юнга, богословов африканского Средиземноморья и логических позитивистов Кембриджа. Прояснение незнания разумом должно осуществляться в нравственных целях, для задач самоосуществления личности. Из переживания и откровения рождаются интеллектуальные формулировки, а плодом правильно использованного интеллекта оказывается терапия.

Дух этих школ он несет в себе. Автор данной книги был греком по рождению и по природе. Вырос в Александрии, учился в Кембридже (помимо прочих – у Витгенштейна), затем в Институте Юнга в Цюрихе.

Эвангелос Христу уже не с нами. Он погиб 30 июня 1956 года посреди пустыни, когда пассажиром открытого джипа возвращался в Александрию из городка Мерса-Матрух. Там он в течение недели работал над этой книгой. Часть рукописей была рассеяна на месте аварии. Власти передали рукописи брату автора, г-ну Яни Христу. И он в течение долгих месяцев работал над ними в Александрии и Хиосе, сличая записи, заметки и наброски предложение за предложением, пока наконец не была получена стенограмма первой части запланированной работы. И нам с г-ном А. К. Донахью осталось лишь немного отредактировать текст. Без преданности и самоотверженности г-на Яни Христу труды его брата были бы утрачены навсегда.

Судя по плану к работе, предполагалась заключительная третья часть, иллюстрирующая и амплифицирующая идеи с помощью примеров из практики. И какие-то разрозненные записи сохранились, однако было решено выпустить книгу в том виде, в котором Эвангелос Христу оставил ее нам. Была осуществлена минимальная редакторская правка, найдены источники некоторых цитат. Так, монография, как и сама жизнь ее автора, предстает перед нами историей, фрагментом со всеми несовершенствами еще не оконченной работы. Но, с другой стороны, как фрагмент досточтимой древности (которая питала нашего автора), она – сама себе свидетель и поручитель. Чтобы увидеть ее ценность, нам не нужны никакие посредники и толкователи.

Не в первый раз мы становимся свидетелями того, как исключительный по своим талантам молодой человек (а ему не успело исполниться тридцати четырех лет) уходит, оставляя после себя зародыш, семя, логос сперматикос [13], которому положено принести плод не при жизни его создателя, но – как он сам пишет в последних строках найденной на месте его гибели рукописи – «в его явлении из души знающего и обращении к нему и через него – к другим».

Безвременная кончина юного дарования – мотив архетипический, присутствующий в историях о богах, героях, гениях. Но такая смерть сама по себе из человека гения не делает: необходим сопутствующий ей уникальный творческий акт.

Смерть Эвангелоса Христу и его труд следует рассматривать неразрывно друг от друга. Не взятая ли им на себя задача погубила его, как многих других отважных первооткрывателей и исследователей? Скажем так: всякому, кто берется изучать неизведанные пределы души, грозит опасность. Алхимики, йоги, мистики, шаманы – все бывали от смерти на волоске. И почему мы вправе думать, что такой же грозной стезей не шли и зачинатели психоанализа? На этом стоит всякий эзотеризм: ведь и в естественных науках непосвященных держат подальше от сил природы, работать с которыми может лишь тот, кто учился этому не один год. И не можем ли мы, в таком случае, помыслить, что опыт переживания глубин души, полученный нашим автором через опыт мышления, привел его к гибели? Его смерть – смерть от мысли, доходящей до пределов психической реальности, – может стать подлинным доказательством существования этой реальности. В конце концов, именно этому вопросу наш автор и посвятил свою жизнь.

Эвангелос Христу прекрасно знал о сопутствующих его работе опасностях, чувствовал внутреннее давление. И он будто бы торопился передать нам все, что видел и понимал. В одном письме, составленном за несколько месяцев до смерти, он пишет о «вопросах судьбы… потусторонней жизни… таких неохватных и давящих, требующих от человека слишком многого…». Он пишет об «испытании», о прохождении «сквозь огонь». Он был предельно сосредоточен на проблеме осуществления личности, того, что в богословии называется «спасением» и «искуплением». Так или иначе, учитывая обстоятельства его жизни и глубину его работы, мы не можем не заключить, что во всем этом было замешано нечто потустороннее. Он был тем самым «знающим», и потустороннее обращалось «к нему и через него – к другим».

Перед нами – document humain, живое свидетельство тайн человеческой души.

Введение

Вес психотерапии как науки будет зависеть от ценности, которой мы наделим все то, что относится к понятию души. При этом оно – равно как и понятия «дух» и «материя» – может быть истолковано бессчетным числом способов. Более того, смысловые различия будут необходимо возникать в силу как теоретических расхождений внутри одной науки, так и принципиально разных подходов к действительности в целом. Иными словами, все утверждения конкретного ученого или философа о материи, душе и духе всегда подчинены, во-первых, логике науки или философии, а во-вторых, тем или иным принципам в рамках существующих научных теорий и философских учений.

Логика современной науки отлична от логики иных фундаментальных картин мира и действительности в том, что ее истины – сколь незыблемыми ни казались бы лежащие в их основе законы – всегда допускают корректировку новым опытом. Так вот, принципы всякой науки о душе должны касаться не столько определений понятия души, сколько установления опытных критериев для верификации такого рода определений. Более того, эти критерии и очерчиваемая ими область, в свою очередь, будут полагаться на концептуально-методологическую базу наблюдения и описания того, что можно было бы назвать психологическим переживанием.

Смысл научной психотерапии, таким образом, напрямую вытекает из того, насколько глубоко она способна проникнуть в тайну психической реальности и психологического переживания. При этом тайна эта, как и другие великие тайны науки, есть эмпирическая неизвестная, поддающаяся исследованию и опытной корректировке.

Впрочем, критерии научной верификации, основанные на опыте, зависят не только от наблюдения за определенного рода фактами, но и, как мы уже отмечали, от понятийного аппарата, благодаря которому наблюдение вообще имеет смысл. И все то, что не укладывается в рамки метода, не может быть обнаружено, подтверждено или опровергнуто той или иной наукой, сколь тщательными ни были бы наблюдения. А значит, отвержение гипотезы на том лишь основании, что она не подтверждается «фактами», не будет иметь содержательной ценности, ведь главное – это понять, был ли для сбора и интерпретации этих «фактов» использован подходящий метод.

Именно по этой причине трудность разработки и утверждения научных понятий есть трудность не только эмпирическая, то есть объясняющаяся неопределенностью и сложностью феноменальной реальности, но и логическая, то есть требующая особой приуроченности данных понятий к исследуемой реальности. И разработка таких понятий – задача столь серьезная, что Бертран Рассел называл отважность тех, кто с головой бросается в неизвестное, главным мерилом научного гения [14]. Ведь куда проще формулировать эмпирические пропозиции, используя старую методологию. Но, разумеется, разработка логики нового концептуального подхода к реальности сталкивается с неприятием как науки в целом, так и конкретно тех дисциплин, на территорию которых она посягает. Весьма выразительный пример подобного положения являет собой психология и, в частности, теория и практика психотерапии.

Побуждаемая и движимая необходимостью опытной верификации, эмпирическая психология ограничила бескрайнюю область психических феноменов тем, что можно изучить методами наблюдения и интроспекции. В эту область вошли данные, получаемые при чувственном восприятии, мышлении, а также инстинктивные, аффективные и волевые процессы. И вот, экспериментальное изучение моделей поведения, подкрепленное данными интроспекции, смогло пролить немало света на особенности работы интеллекта, механизма восприятия, функционирования эмоций, волевых и инстинктивных побуждений. Сегодня изучение европейскими и американскими психологами мыслительных процессов, поведения, мотивации, не говоря уже о разработке проективных тестов и тестов оценки умственных способностей, свидетельствует о плодотворности данного подхода к психологическим явлениям.

Однако открытие Фрейдом психологических процессов, не поддающихся наблюдению и интроспекции, потребовало иных методов, сообразных логике нового положения. Вследствие этого научное понимание того, что есть психологическая реальность, должно было стать шире: науке пришлось признать парадокс существования бессознательного, то есть процессов мышления, чувства, ощущения, волеизъявления, побуждения, непосредственному наблюдению недоступных. Более того, эти открытия наметили путь к новому пониманию таких иррациональных процессов, как сновидения, замысловато сотканные фантазии, мифотворчество. К эмпирической психологии добавилась новая наука – глубинная психология, за практические аспекты которой взялись отвечать «психотерапия» и «психоанализ». Психотерапия произвела в методологии революцию: она не стала вторгаться в область эмпирической психологии, но начала искать нетривиальные ответы на те методологические вопросы, перед которыми наука до сей поры пасовала.

Свой вклад в это движение внес Карл Юнг, показав поразительную действенность сновидений, фантазий и видений и доказав принципиальную несводимость психических процессов к рациональным объяснениям. Да, смысл, высвобождаемый этими переживаниями, всегда признавался частью жизни, но необходимость включения его в область научного исследования, требующего рационального взгляда на мир (физический или психический), парадоксальна даже в большей степени, чем сам факт существования бессознательных чувств, восприятий, мыслей, установок. И понятию души вновь пришлось видоизменяться, чтобы охватить новое измерение, а именно – область значимой, но внерациональной психики.

А психотерапия, многим обязанная эмпирической психологии и медицине, можно сказать, вышла из врачебного кабинета, из лаборатории, настолько расширив свои границы, что смогла высветить потребность в собственной логике души и методах ее исследования, адекватных ее свойствам. Революция, которую ознаменовала разработка Фрейдом метода словесных ассоциаций, была продолжена Юнгом, предложившим методы активного воображения и амплификации. Именно с их помощью была обнаружена автономная и внерациональная, но при этом подлинная психика. И работы этих двух первопроходцев указывают на необходимость пересмотра понятия психологической реальности в контексте теперешней нашей жизни и мысли.

Развитие психотерапии как науки, видимо, неизбежно выводит на передний план те вопросы, за которые некогда ручались философия и религия. Ибо в отличие от психологии эмпирической наука о душе работает с тем, как люди непосредственно чувствуют, говорят, мыслят и ведут себя в жизни, а не с механизмами, которые стоят за этими процессами. А толкование жизни – давняя прерогатива философии и религии. И психотерапия, имеющая особую санкцию от медицины, в вопросах души, а не тела ощущает свою несостоятельность. Более того, если в медицинских категориях телесных и психосоматических норм и отклонений мы можем сказать, чтó есть излечение, с психологической его стороной все обстоит сложнее, коль скоро она требует включения религиозных и философских соображений. Приведем пример: человек испытывает трудности с адаптацией к жизни, которые носят неорганический характер, и он проходит психотерапевтическое лечение, приводящее к решению этой проблемы; мы всегда можем спросить (как с философских, так и с религиозных позиций), не было ли это излечение осуществлено ценой порчи каких-то душевных принципов.