Тайна дома на холсте

На всем, что сделал мастер мой, печать

Любви земной и простоты смиренной.

О да, не все умел он рисовать,

Но то, что рисовал он, — совершенно.

Вот скалы, рощи, рыцарь на коне, —

Куда он едет, в церковь иль к невесте?

Горит заря на городской стене,

Идут стада по улицам предместий;

…А краски, краски — ярки и чисты,

Они родились с ним и с ним погасли.

Преданье есть: он растворял цветы

В епископами освященном масле.

И есть еще преданье: серафим

Слетал к нему, смеющийся и ясный,

И кисти брал и состязался с ним

В его искусстве дивном… но напрасно…

Николай Гумилев. («Фра Беато Анджелико», 1912г)

Все совпадения персонажей и событий случайны.

История- ведьма.

Умеет зачаровать похлеще любого зелья.

Читая книгу или смотря исторический фильм, люди поневоле становятся участниками событий.

Иногда они действительно оказываются в тех местах. Одни внимают вдохновенным рассказам гидов (каждый раз вдохновенным, даже если они повторяют одно и то же в триста пятьдесят восьмой раз — ведь для слушателей это происходит впервые). Другие, обладая развитым воображением, представляют, как звенели мечи на заросшем ныне поле или шуршали платьями дамы в слегка запылённом зале провинциального музея (где буквально вчера обновили лепнину на средства из полученного гранта).

Но старые картины...

Давно застывшие пейзажи кажутся старомодными декорациями некогда известного театра... лица на холсте — неживые и слегка напыщенные.

Вот фотографии - другое дело, ведь на них настоящие люди и настоящие места. А картина... Фантазия художника, не боле.

Разве что, Брейгель. Рассматривая фигурки на его полотнах так весело угадывать или выдумывать их жизнь, но это случается редко, да и где тот Брейгель, если не раз в три года на столичных выставках.

Но однажды…

Ты бросаешь взгляд на картину на стене — и замираешь.

Окружающий мир исчезает.

Ты — там.

Ты чувствуешь запах трав, слышишь, как мягко стучат копыта по дороге. Лицо обдувает ветерок с реки, доносится смех дамы в ландо под зонтиком, щёки её пылают от удовольствия, от азарта скачки. Лают собаки, догоняющие экипаж.

Дом над рекой тих. Его окна пусты и равнодушны: ни искры света, ни скользнувшей тени, даже лучи солнца не касаются стёкол.

Он уже знает, что будет дальше.

Ему не интересно — потому что эту тайну придётся хранить лет сто пятьдесят, и все зря, ведь и его недолгая жизнь закончится.

Но в тот миг, когда ты замер перед картиной, обратной дороги нет.

Теперь ты обязан узнать тайну дома, имя барышни с раскрасневшимися щеками… Ох, да какие щёки, ведь она сидит спиной, а ландо так далеко… Но… ты же видел, видел её лицо, когда коляска проносилась мимо!

Впрочем, зачем столько слов…

Пора. Пора в комнату, где на стене висит картина. И ждёт.

Неужели никто не откроет её тайны?

Или… это будешь ты?

Тогда знай: картина на стене — это не холст и не краски. Это портал. А история, которая за ним прячется — настоящая ведьма.

Она умеет ждать. Она умеет молчать.

Но она уже выбрала.

Тебя.

Глава 1. Болтужев, наши дни.

Таисия Александровна Грайлих давно не чувствовала себя такой довольной.

Она сделала ещё один глоток горячего кофе, плотнее закуталась в мягкий клетчатый плед и глубоко вздохнула. Все фибры ее души - или из чего там состоит душа? - расправились и вдыхали свежий воздух с ноткой скорого тепла и черемухи. Было время, когда черемуховая мука стала трендом, редкое кафе не предлагало черемуховые десерты. Но скажи это здесь, в Болтужеве, покрутят пальцем у виска. Пекли, а куда ж деваться… в голодные годы. А у вас… тренд? Ну-ну!

Это неописуемое чувство, когда впереди лето, уже зацвели сады и недавние обещания весны сбылись. В Москве такого ощущения не возникало, а в Болтужеве оказалось, что даже в свои… не нет будем их называть… года Таисия Грайлих сохранила способность радоваться лету.

Сэр Уильям, обычно степенный кот, не позволяющий даже намека на фамильярность, улыбался в усы, наслаждаясь свободой и солнышком после заключения в московской квартире. Он бы никуда отсюда и не уезжал, но как оставить хозяйку, кто будет за ней присматривать? В данный момент он внимательно рассматривал жука, ковыляющего по крыльцу, и Таисия вздохнула с облегчением, когда жук благополучно скатился с крыльца.

Все закончилось, ушла зима с ее призраками и печальными воспоминаниями, а значит впереди ждет только приятное.

Вчера подруга Серафима притащила кустики лаванды и посадила у нее в саду. Лавандовый цвет всегда лишал Таисию силы воли и заставлял безудержно скупать всевозможные вещи этого цвета, совершенно ей не подходящего. Может, теперь ей будет достаточно лаванды в саду?

- Лаванда на языке цветов означает преданность, душевное равновесие и спокойствие,- изрекла Серафима, - Ее дарят друзьям и близким в трудные времена и она защищает от злых духов. Даже на Востоке ее используют в особых случаях, чтобы выразить уважение и преданность.

-Хм… мило.

- Теперь ты не будешь скупать лавандовые шарфики в промышленных масштабах.

- Почему?- подняла брови Грайлих.

- Потому что тебя тянуло к тому, чего не хватало в твоей жизни. Ныне с этим все в порядке. Где у тебя лейка?

- Что у меня? Откуда у меня лейка?

- Я принесла в прошлый раз.

Но Таисию лейка не занимала. Она мысленно расставляла под яблоней столик и стулья с фиолетовой… нет, сиреневой, непременно сиреневой скатертью. Ох, как они будут пить там чай с подругами жаркими летними вечерами! И просекко, конечно.

Болтужев изменил недавно светскую даму, полагавшую, что райцентр это преддверие ада, и немудрено - городок необыкновенный! Три монастыря, множество храмов, две горы, одна из которых Пужалова, а другая- лысая, густые леса, узкая быстрая Клязьма, колокольный звон над крышами, да деревянный модерн, такой, что дух захватывает.

Такие, казалось бы, банальности: пение птиц по утра, размеренность жизни, простые радости, но именно из них, оказывается, и состоит счастье!

А ещё из загадок, которые не дают покоя, требуют разгадки. Таисия бросила взгляд на сумку, где лежала фотография старой картины. Пока неизвестно, куда заведёт новое расследование. Но что-то подсказывало: в Болтужеве она снова не просто так.

Не зря эта история началась так, как и должны начинаться таинственные истории: с приглушенного света, тихих голосов, еле слышной музыки…

Глава 2. Москва наши дни.

Свет в театральном фойе приглушили, создавая таинственную атмосферу. Экспонаты сразу заиграли по-другому: фотографии, афиши, сценические костюмы.

Воздух пахнет пылью тяжёлого занавеса, старым деревом и почему-то свежими цветами. Приходить на выставку, посвящённую любимому актёру, с цветами… странное желание, учитывая, что этого актёра нет в живых уже лет десять.

Таисия Александровна Грайлих фланировала среди публики с бокалом в руке, привычно скучая. Не прийти неприлично, на днях сразу несколько столичных газет опубликовали её интервью с воспоминаниями о совместном служении с почившей звездой. Юбилей смерти… странно праздновать смерть, когда надо праздновать жизнь. Но до круглой даты ещё ждать и ждать, экспонаты залежатся, да и актёра забудут. Вот и состряпали выставку.

«Лет через двадцать, — надеюсь, что не раньше, — думала Грайлих, всматриваясь в давние афиши, где красовалось её имя, — они устроят нечто подобное и в мою честь. Или к тому времени меня совсем забудут? На улицах уже не узнают, а автографы… когда я последний раз давала автограф – даже не припомню».

Очень хотелось в Болтужев, в почти обжитый деревянный домик у Лысой горы. Там не надо фланировать с бокалами, там можно есть плюшки, смеяться и обсуждать с подругами какие-то пустяки.

И всё же… позвали. Интервью взяли… а у кого ещё, собственно, брать? Никого и не осталось. Не у Снежинской же, матриарха знаменитой династии, — та, небось, уже своего имени не помнит.

Из ленивых мыслей актрису вырвал шум. Помяни черта — он тут как тут! Снежинская не может выйти в свет тихо и пристойно, эпатаж её имя, даже в девяносто. Или девяносто пять?

Первой появилась Кларина, старшая дочка. Её движения были быстрыми, взгляд — острым. Кажется, она не ищет знакомые лица, а подсчитывает расходы организаторов. За ней последовала Елена, алый шарф развивался за её спиной. Сын, Марк, остановился у лестницы, сложив руки, словно охранник. Наконец появилась младшая, зажатая, со вздёрнутыми вверх плечами. Как всегда от маменьки досталось.

И, наконец, эффектное, отрепетированное до мелочей появление звезды.

В свои девяносто Снежинская смотрелась женщиной без возраста. Это не тот случай, когда выглядишь моложе на пять или на десять лет. Ее возраст не считывался вообще. Многочисленная пластика превратила некогда очаровательное неправильное лицо в безжизненную маску. Высветленные волосы спускаются ниже плеч, бесформенный балахон заканчивается до колена, сапоги-ботфорты, чёрная шляпа, надвинутая почти до конца чёлки, серебряная трость в руках.

Молодого мужа рядом не наблюдалось.

Все заговорили, зашептались одновременно: Снежинская, сама Снежинская явилась!

Таисия догадывалась, что будет дальше, и не ошиблась. Великая актриса оглядела публику, не замечая экспонатов. Узрела Таисию, обратилась к ней через всё фойе знаменитым голосом, перекрывшим и говор, и тихую музыку:

— Грайлих! И тебя сюда заманили. Что ты там плела газетчикам про нашего героя? Говнюк был, как пить дать, говнюк. Талант присутствовал, бесспорно, но жалкий и мерзкий человечишка, признай!

Таисия пожала плечами, жалея, что не ушла раньше. Собственно, можно было не отвечать: Снежинская признавала только монологи.

Защелкали вспышки камер. Старуха — или робот? Какая же она старуха… — стукнула тростью о паркетный пол. Все снова замерли, а Грайлих не удержалась и фыркнула. Дед-мороз. Чисто разгневанный Дед-мороз!

Снежинская развернулась и удалилась, не говоря больше ни слова. Эффектное появление свершилось, журналисты и блогеры будут смаковать эти пять минут не меньше месяца.

После ухода клана некоторое время висела тишина. Потом все заговорили разом, словно избавляясь от морока.

«А ведь правильно сказала, говнюк был». — Снова фыркнула Грайлих, разглядывая особо удавшийся портрет покойника-юбиляра. — «Только в отличие от Снежинской никто таких высказываний себе не позволяет».

Пора уходить, ничего интересного уже не произойдёт. А все эти «как ты похудела», «а помнишь, как в "Чайке"…», «а вот Борис Семёныч умер, царствие небесное» лишь утомляют.

За спиной послышался тихий голосок:

— Таисия Александровна? Простите… вы же Таисия Грайлих?

Актриса обернулась. Перед ней стояла очень немолодая женщина, плотная, с уложенными в высокую прическу седыми волосами. Одета скромно: тёмная юбка, светлая блуза, на плечах вязаная шаль. Лицо умное, спокойное, с мягкими морщинами вокруг глаз. Явно не в своей тарелке на этом сборище, вон как вцепилась в сумочку, держит перед собой как щит.

— Да, это я, — Таисия улыбнулась настороженно: обычно за этим следует «я ваша поклонница, можно автограф?», а потом не отобьёшься от воспоминаний о давно забытых ролях. С другой стороны, как говаривал незабвенный Шекспир, восхваление утраченного порождает драгоценные воспоминания.

— Я Антонина Сергеевна. Мы не знакомы, но я много о вас слышала. Вы работали с моей двоюродной сестрой в Малом. Зинаида Павловна. Рано ушла, царствие ей небесное.

— О, Зина… — Таисия улыбнулась теплее. — Мы вместе начинали. Она была чудесной.

— Была, — согласилась Антонина Сергеевна. — Она много о вас рассказывала. Я, знаете, костюмерша. Всю жизнь в театре. Но сейчас уже на пенсии. А вас… — она помялась, — я не ради автографа. У меня к вам просьба.

Таисия вздохнула. Ну, конечно. Просьба. Как всегда.

— Слушаю вас.

— Я прочитала в прессе о выставке в Болтужеве… секрет картины, перстень… Словно в романе! Вас там чуть ли не главным детективом назвали.

Актриса рассмеялась негромко:

— Антонина Сергеевна, вы же понимаете, это всё журналисты. Я знать не знаю ни про какой клад. Внучка моя выставкой занималась, я и помогла немного. Мою фамилию приплели для веса, знаете, как бывает.

Женщина кивнула, но взгляд остался задумчивым.

— А я вот думаю… Может, и не совсем врали журналисты? Я вот о чем. У меня дома картина есть. Старая. Дедушке досталась в тридцатые, когда он дом с обстановкой купил у одной женщины, за которой они с бабушкой ухаживали. Та умерла, а вещи остались. Дедушка ни в чём не разбирался, просто взял всё, потому что жалко было выбрасывать. Так эта картина всё время у нас висела. А недавно я на неё посмотрела и думаю: вдруг она чего-то стоит? Но… странная она. Как будто… живая. Подпись художника не разобрать, стёрлась с годами. Раньше-то я её различала, известная какая-то фамилия, да вот, не помню. Только инициалы не совпадают.

— С чем не совпадают?

— С известной фамилией. Другие они.

Таисия собралась вежливо откланяться, мало ли у кого дома висят странные картины с неправильными инициалами.

Но Антонина Сергеевна смотрела с надеждой и какой-то тихой тревогой.

— Вы не подумайте, я не навязываюсь. Но мне уже… возраст, понимаете? А картина хорошая, жалко, если пропадёт. Может, вы посмотрите? Вы же в театре работали, с художниками общались. Может, подскажете, кто автор? А если и правда там что-то зашифровано… — она смутилась, — ну, глупость, конечно. Но вдруг?

Таисия вздохнула. Перед ней стояла не назойливая поклонница и не искательница приключений. Просто пожилая женщина, которая переживает за старую вещь.

— Хорошо, — сказала Таисия. — Давайте ваш телефон. На днях заеду, посмотрю.

Антонина Сергеевна благодарно кивнула, продиктовала номер.

«Ладно, всё равно ближайшие три дня я ещё буду в Москве, да и живёт новая знакомая в двух станциях метро».

Глава 3. Москва, наши дни.

В маленькой двухкомнатной квартире пахло пирогами и старыми книгами. На стенах — иконы, вышивки, календари прошлых лет. Но стоило переступить порог, как у Грайлих случился когнитивный диссонанс.

Рядом со старенькой вешалкой стоит зеркало в резной раме красного дерева до потолка, сверху — герб и скрещённые ветви. Такое попадалось только в музеях, но чтобы в обычной «хрущевке»? Как такое возможно?

Антонина Сергеевна засуетилась, поставила чайник, разложила по вазочкам яблочное варенье:

— Сама варила, не побрезгуйте.

Таисия первым делом поинтересовалась про зеркало.

— Всё оттуда, из старого дома. Дедуля мой так всё с обстановкой и купил. Вот, смотрите, сколько всего осталось.

Антонина Сергеевна метнулась к буфету и начала выставлять на стол тарелки с дореволюционными клеймами, какие-то вазочки.

— Я бы продала, но куда понести? И ведь обманут.

С разрешения хозяйки Грайлих сделала снимки, отправила фото знакомому антиквару и буквально через пять минут он ответил, что тарелочками и вилочками полны магазины, больше тысячи — полутора тысяч за них не выручишь.

— Обманывают. Везде один обман. Лучше подарю соседкам и племяннице. — Поджала губы женщина. Тут же извинилась: не о Таисии она, об антикварах.

— Но ваше зеркало… его рама стоит больших денег.

— Не продам, привыкла я к нему…- Нахмурилась Антонина Сергеевна.- Из обстановки того дома еще один предмет сохранился, хотите посмотреть?

Она повела актрису в спальню, где у стены стоял восхитительный антикварный трельяж-секретер. Настоящее произведение искусства.

Грайлих дар речи потеряла. А женщина покачала головой:

— Это я тоже не продам, там всё моё барахло в ящичках, и вообще я с детства к нему привыкла. Да и что за него выручишь? Другое дело — шкаф, смотрите, советский, качественный,- показала она на невразумительный комод в гостиной.

Таисия пыталась лепетать что-то про полмиллиона, не меньше, но Антонина Сергеевна стояла на своём. Показала вышивку в рамочке на стене — три мушкетёра браво подмигивали, поигрывая шпагами:

— Вот ещё вещь ценная.

А Таисия испугалась. Увидят чужие глаза такие вещи — убьют, как пить дать убьют за трельяж да раму, и останется холодное тело милейшей женщины в обнимку с вышивкой на потертом коврике.

Хозяйке её муки были неведомы, она перевела гостью в другой угол.

— Вот она, — сказала Антонина Сергеевна и кивнула на стену.

Картина висела в тяжёлой багетной раме под бронзу. Ещё и за стеклом. В первый миг Таисия пожала плечами: подделка под старых голландцев или немцев. Вон, дом — чисто голландский. Зачем-то покупают, вешают, хотя определенно лучше современного китча. Тут художник хотя бы постарался, красиво выписал.

Прищурилась, пригляделась.

Река, мост, дом на холме, экипаж, кавалер и дама под зонтиком, собаки. Всё так, как описывала Антонина Сергеевна.

И множество других персонажей, с первого взгляда незаметных. Открываются они один за другим, словно появляются из ниоткуда. Идут по берегу два путника, стоят люди на мосту, человек рыбу ловит. Вверх на холм бредут и парочки понаряднее, и женщина с ребёнком попроще.

И тут Таисия замерла.

Она совсем не искусствовед, но актриса, привыкшая читать лица, жесты, интонации, то, что скрыто за словами. Сейчас она читала картину.

Женщина в ландо слегка откинулась назад. Поездка доставляет ей удовольствие. Развеваются волосы, кокетливо повернута головка, треплет ветер зонтик от солнца. Вон, как раскраснелась. Стоп, она же сидит спиной! Но Таисия готова поклясться, что видела лицо женщины, она только что пронеслась мимо в ландо, хохоча. Нет, такого не случается с подделками. Эта картина… она уникальна!

Женщина написана иначе, чем всё остальное. Остальное — академично, гладко, правильно. А эта женщина — живая. Слишком живая. Как будто художник писал её с натуры, вкладывая что-то личное, почти запретное.

Её лицо, улыбка, румянец, смеющиеся глаза… Откуда берётся это ощущение?

Дом над рекой пуст. Окна тёмные, даже свет на них не падает. Как будто дом не хочет, чтобы на него смотрели, прячет секреты.

И ещё… этого не может быть, но картина… движется! Секунду назад экипаж был чуть левее, а тени падали иначе. Она моргнула— нет, всё на месте. Подпись художника неразличима. Буква «В»… вот и всё. Но слева внизу терракотовой краской, с необычным наклоном влево, чётко, различимо читается название: «Койволово».

Видимо, она бормотала вслух про подделку немецких мастеров, потому что Антонина Сергеевна обиженно показала на это слово:

— Русское село, видите, написано?

Таисия набрала это слово в поисковике. Койвола, дачный пригород Санкт-Петербурга. В XIX веке — Россия, потом Финляндия, потом снова Россия. Русские называли его Койволово.

— Так вы поможете?

— А что именно вы от меня хотите? — Грайлих всё не могла оторваться от картины, она завораживала, затягивала, казалось, ещё шаг — и ты окажешься там, на берегу речки в Койволове.

— Я хочу узнать, кто автор картины.

— А я хочу узнать, кто на ней изображён, — почти шёпотом сказала Грайлих.

— Всё в порядке? Вы побледнели.

— Да, — Таисия перевела дыхание. — Всё хорошо. Просто… неожиданно.

Как объяснить, что она, актриса, переигравшая десятки ролей, впервые чувствует себя так, словно попала в чужую пьесу, где не знает ни текста, ни сюжета? И не может, не хочет оттуда выбираться…

* * *

С разрешения хозяйки Грайлих сделала несколько фотографий: картину целиком, фрагмент с надписью «Койволово», нижний правый угол, где среди камыша прятались почти неразличимые буквы подписи.

Еще в машине, не дожидаясь приезда домой, она отправила снимки знакомым искусствоведам. И внучке — для компании.

Кристина ответила первой:

— Бабуль, картина — отпад. Это точно кто-то из известных. И даже если нет — она стоящая. Классный художник!

— Да, она производит впечатление, — осторожно сказала Таисия.

— Надеюсь, это просто картина и не будет никаких приключений? А то я волнуюсь. Как ты там, в Москве, одна!

— Крис, волноваться должна я за тебя, а не наоборот. И вообще я скоро приеду.

— Ты только… сильно не увлекайся, — внучка помолчала. — Вряд ли удастся что-то узнать. А всякие экспертизы — удовольствие дорогое.

— Про экспертизы можешь не заикаться. Хозяйка картины на них не согласится, у неё таких денег нет. И какие могут быть приключения! Это же девятнадцатый век.

— Ну, там наследники, которым нужна картина. Антиквар-убийца. Клад, с подсказкой, скрытой в сюжете…

— Дорогая, снаряд в одну воронку дважды не падает. Ещё один клад… это было бы слишком банально. И даже не интересно.

Она повесила трубку, покормила кота и улеглась в постель. Но уснуть долго не получалось. Даже сэру Уильяму, её недавно обретённому коту, надоело тарахтеть и перебирать лапками.

Актриса ворочалась, вздыхала. Кот бродил по комнате — почти неслышно.

И вдруг — бах.

Таисия подскочила, дёрнула шнурок ночника.

— Уильям! — воскликнула возмущённо.

На полу валялся томик сонетов его тезки, обожаемого актрисой Шекспира.

Она подняла книгу, машинально раскрыла. И замерла.

«Назло природе, миру горькой прозы

Искусством жизнь застывшая дана:

Засохшей краски капли — это слёзы,

Их об убитом муже льёт жена…»

Подсказка от Вселенной? Таисия хмыкнула. Не смешите мои тапочки! Уильям необычный кот, но это было бы уже слишком. Просто кошачьи проказы.

И все же она открыла фотографию на телефоне, увеличила. Женщина в экипаже полна радости и жизни. Она рвется навстречу ветру, солнцу… как художнику удалось так передать ее характер всего лишь силуэтом со спины? Никакого траура, никакой даже тени печали. Все прочие персонажи тоже не походили на скорбящих вдов.

«О чём это я? — подумала Таисия. — Какое убийство? Какие вдовы? Мало мне прежних приключений».

Она выключила свет и заснула почти сразу.

Глава 4. Москва, наши дни.

На следующее утро в почте её ждали два сообщения.

Первое — от Ангелины, питерского искусствоведа, давней подруги.

Ангелина отыскала старинную карту Койволы и отметила крестиком место, с которого художник должен был писать пейзаж. Таисия сравнила с фотографией картины, покрутила карту туда-сюда и согласилась: да, именно то место.

А значит… дом с картины существует! Он отмечен на карте буквой и цифрой.

Ангелина писала: «Скорее всего, пейзаж создан талантливым, но неизвестным художником по заказу семьи. Не зря дом — центр полотна. И экипаж едет именно к дому. Значит, важен дом».

«И барышня, — сразу же ответила Таисия. — Барышня наполняет картину особенным светом».

«У меня такое ощущение, что я её где-то видела, — написала Ангелина. — Хорошо, что ты сняла картину с оборотной стороны. Это точно девятнадцатый век. Посмотри на углы: тогда именно так крепили шпоном. Картина высокого уровня. Возможно, неизвестное полотно известного художника».

«Но имя! Имя художника!»

«Не читается. Тем более снято через стекло».

* * *

Второе сообщение — от Леночки, сотрудницы Третьяковки.

«Это вполне может быть работа известного художника, но мы хотели бы увидеть полотно в натуре. Я и так и этак крутила фото — фамилия не читается. У нас есть образцы подписей всех известных художников. Я попробую сравнить. По крайней мере, образец почерка в названии места у нас есть».

Таисия сварила кофе, сделала пару упражнений из тай-цзи — на полноценную зарядку не хватило терпения. Из головы не выходила картина.

Прихлебывая кофе она забила в поисковик название городка, добавила номер дома и литеру. Через полчаса у неё был список домовладений в Койволе — правда, уже тридцатых годов, когда городок снова отошёл Финляндии. Искомый дом принадлежал некоему финну по фамилии Аксеннен.

Она отправила скрин находки Ангелине и Леночке, а заодно — краеведу из Болтужева.

Арнольд Михайлович обрадовался весточке и возможности быть полезным: «Есть у меня знакомый историк в Петербурге. Человек он своеобразный, но такие загадки любит. Напишите ему и сошлитесь на меня».

А потом… она нашла дом. Старая, еще дореволюционная фотография, начало ХХ века. Дом почти скрыт деревьями, но это именно он! Покатая крыша в стиле голландских домиков, две трубы, чердачное окошко, стрельчатые окна. Фотография сделана весной или осенью, листва облетела, и дом четко проступал среди стволов.