Тайна лесного омута

У русалки мерцающий взгляд,

Умирающий взгляд полуночи,

Он блестит, то длинней, то короче,

Когда ветры морские кричат.

У русалки чарующий взгляд,

У русалки печальные очи…

(Николай Гумилев. Русалка»)

Все совпадения персонажей и событий случайны.

Выглядывая из окна спальни, Наташа Засекина вытянула шею, пытаясь разглядеть темное небо над лесом. В усадьбе родителей, князей Засекиных, сегодня принимали гостей и обещали фейерверк — но её посчитали слишком юной, чтобы присутствовать на ужине.

Как будто ей не четырнадцать! Она уже взрослая.

Зная характер дочери, родители, во избежание непослушания, отправили Наташу к друзьям семьи, помещикам Мелецким. С их дочерью Софьюшкой они давно дружили, а теперь и обидели их вместе, оставили в поместье Мелецких, словно малых детей, пока взрослые развлекаются.

Внизу послышался шум. Наташа опустила глаза, заметила движение в темноте и услышала щелчок закрывающейся двери.

По садовой дорожке пробежала хрупкая фигура. Софьюшка?

Словно почувствовав взгляд, девушка остановилась и оглянулась на дом. Куда она направлялась? Смотреть фейерверк? Без неё?

Наташа сжала пальцы до боли. Это так несправедливо. Она всего на год младше Софьи — но это не значит, что ею можно пренебрегать! А если… если Софья решила бежать из дома, воспользовавшись моментом? Почему она ни слова не сказала? Они же всем всегда делились! Если она убегает, то… к мужчине. Боже, какой скандал! Маменька говорила, что Софьюшку скоро замуж выдадут, всё почти сладилось. А сама она лишь смотрит лукаво и смеется.

Прежде чем Наташа успела окликнуть подругу, Софья растаяла в темноте.

* * *

На следующее утро девушка проснулась в кровати и в первый момент не поняла, что происходит – оказывается, она даже не разделась. Вчера расплакалась от обиды и незаметно заснула.

Она вскочила при стуке в дверь. На пороге стояла встревоженная хозяйка дома.

— Софьи нет в постели, — сказала Мелецкая, заглядывая в комнату через голову Наташи, словно надеясь увидеть дочь здесь. — Ты знаешь, где она?

В голове девушки промелькнула сцена: Софьюшка бежит по садовой дорожке, на миг останавливается, оглядывается на дом.

— Может быть, она вышла прогуляться?

— В её постели никто не спал! Что я всегда говорю вам, девочки? Прежде всего — правила приличия. Вы не преуспеете в жизни, если не выйдете удачно замуж. А для этого нужна безупречная репутация. Софья что-то тебе говорила?

— О чем?

— Господи Всемогущий! О том, куда она пошла.

— Я не видела её сегодня утром. Аркадий Владимирович… он уже знает?

Мелецкая закатила глаза:

— Входная дверь была открыта, ворота не заперты. Конечно, знает. Так что лучше скажи мне сейчас. Куда она пошла?

— Вы думаете, она… — Наташа запнулась.

Женщина подняла брови:

— Скажи сама. Если она сбежала…

— Такого никогда не случится. Софья слишком рассудительна, чтобы сбежать.

— Хотелось бы верить. Но где же она?

Наташа распахнула дверь в спальню подруги, почти ожидая, что та сейчас выскочит из шкафа с веселым смехом. На кровати никто не спал, это очевидно. Все вещи в шкафу. Неужели Софьюшка убежала бы, оставив новенькие ботиночки на каблуке?

Дверь открылась, вошел хозяин дома.

— Я хотела посмотреть, не пропала ли одежда Софьи, — сказала Наташа.

— И? – Мелецкий смотрел встревоженно, но скорее из-за неудобства ситуации, чем беспокойства.

— Я не вижу, чтобы что-то пропало. Только та одежда, в которой она была вчера вечером.

Мелецкий перевел взгляд на старомодный шкаф:

— Непонятно, почему она вот так исчезла. А тебе понятно?

Наташа помотала головой.

— Может быть, она хотела посмотреть фейерверк и отправилась к Засекиным? Ночью, через лес? — Его супруга приложила шелковый платок к глазам. — Она тебя не звала? Вы ни о чем не договаривались?

Наташа снова молча помотала головой.

— Скоро за тобой приедут. Пока спускайся, позавтракай. А я отправлю дворовых на поиски.

Наташа спустилась вниз, но вместо завтрака вышла из дома и прошла по той самой дорожке, где вчера видела Софью.

Как завороженная, двинулась по тропинке: через маленькие деревянные ворота, на подъездную аллею, которая вела под массивную каменную арку и на главную дорогу.

Ступив за арку, она услышала шелест деревьев и шорох листьев. Неужели кто-то наблюдает за ней под старыми дубами?

— Соня? Это ты?

Только ветер шумит в кронах.

После долгих дождливых дней тропинка через лес заросла и стала труднопроходимой. Деревья густо смыкались над головой, заслоняя свет; опавшие листья лежали под ногами мокрым ковром. Наташа хорошо знала этот путь — старые камни всё еще виднелись среди травы.

Она направилась через мокрую траву к месту, где была устроена терраса. Из каменной беседки открывался вид на большой лесной пруд, полный водяных лилий.

Темная вода стояла гладкой, без единой ряби. Лепестки белых и розовых водяных цветов казались неестественными — словно вырезанными из воска. Но что-то торчало из круглых блестящих листьев. Что-то похожее на ступню.

Наташа подошла ближе, скользя взглядом по всей длине пруда. Сквозь мутную воду она различила колено, бледное бедро, рябь зеленой ткани…

В нескольких сантиметрах под поверхностью плавала женщина в красивом платье, частично запутавшаяся в водяных цветах. Её кожа была почти такой же бледной, как окружающие лепестки, а волосы казались посеребренными. Соня…

Глава 1.

Ночь выдалась ветреной и холодной. Пушистые облака мчались по чернильно-черному небу, из них изредка выглядывал полумесяц, но бледный свет не достигал земли. Идеальная ночь для дел, которыми занимались Иван с приятелем. Они знали кладбище наизусть и хорошо ориентировались в темноте. Слишком рискованно брать с собой лампу или даже свечу.

Прохор ненавидел кладбища и был убежден, что однажды усопшие придут наказать их за то, что потревожили покой. У Ивана таких иллюзий не было. Эти люди мертвы и ушли навсегда. Он не верил в Бога так же, как не верил в нечистую силу, и не ожидал, что попадет в рай или ад. Смерть была для него концом, и он не видел причин не извлечь из этого выгоду. Всё остальное — сказки для дураков.

Это было выгодное ремесло. Всегда находилось, чем поживиться, и имелись те, кто с удовольствием скупал украшения, снятые с мертвых тел, а то и одежду. Жена Ивана всё отстирывала золой и мыльным корнем, потом выглаживала на вальках рубелем — деревянной доской с вырубленными топором поперечными желобками. Выстиранную и высушенную вещь она складывала вдоль в несколько слоев и плотно наматывала на деревянный валик-каток, клала сверху рубель и прокатывала им по свертку вперед, с силой прижимая обеими руками за рукоять и противоположный конец. Ребристая поверхность рубеля разминала жесткую и грубую ткань, разглаживала ее. Тяжелый труд, но и платили за красивую одежду немало.

«Прибыль сегодня будет», — радостно подумал Иван, когда лопата Прохора с глухим стуком ударилась о крышку гроба. Это захоронение обязательно принесет деньги. Свежее, похоронили только вчера. Тут будет чем поживиться!

— Давай вытащим его, — прошептал мужик, когда гроб стал полностью виден.

Прохор вскочил и ломом открыл крышку. Бросил лом на землю, наклонился и поднял крышку, стараясь не задеть торчащие гвозди. Как только тело показалось в поле зрения, облака расступились, озарив грабителей слабым светом. Прохор завопил дурным голосом, уронил крышку, выскочил из могилы и помчался куда-то, не разбирая дороги.

— Подожди, идиот! — крикнул Иван ему вслед, но болван всё еще выл. Не хватало еще разбудить ночного сторожа!

Он выругался и обдумал варианты. Конечно, он можно вытащить тело и одному, но это займет слишком много времени, да поймать могут, поле таких-то воплей подельника. Но с пустыми руками он не уйдет!

Мужик спрыгнул в могилу и отодвинул крышку, которую Прохор уронил на гроб. Замер, словно не веря своим глазам. Перекрестился, выскочил из могилы и рванул с кладбища, забыв лом. Сердце колотилось так, что вот-вот вырвется из груди.

Он бежал со всех ног, не переставая орать, пока не шарахнулся в сторону, едва не попав под колеса экипажа, торопившегося куда-то по ночной дороге.

Пока нашли сельского старосту, а тот поднял нескольких мужиков, забрезжил рассвет. Воздух был свежим и бодрящим, ветер играл с листвой в кронах деревьев, заливались пением птицы. Где-то вдалеке лаяла собака, и вся картина была бы настолько мирной, насколько можно вообразить, если бы они не стояли возле разрытой могилы у самой кромки кладбища, ошеломленно глядя вниз.

Священник, представившийся отцом Степаном, выглядел лет на двадцать, хотя, конечно, был старше. Лиц моложе тридцати лет рукополагали лишь в том случае, если они оканчивали академию, но выпускник академии вряд ли отправится в приход в глубинке. Хотя всякое бывает.

Отец Степан то и дело прикасался к простому кресту, висевшему чуть ниже грудины, поглаживал дерево, словно это прикосновение могло принести ему утешение.

— Это ужасно. Просто ужасно, Ваше сиятельство. Я и понятия не имел, что такое может случиться, — бормотал он. — У нас было несколько инцидентов… конечно, было. Вот, например, на прошлой неделе разграбили могилу одного усопшего… похитили фотографии детей, которые супруга его положила в могилу. Полагаю, грабителям наплевать на портреты, их интересовала только серебряная рама, но бессердечность этого поступка просто шокирует. А я предупреждал, что негоже класть фотографии во гроб, предупреждал!

— Конечно. Но, послушайте, эта могила находится на значительном расстоянии от остальных.

— Да, это так. Вот почему всё это весьма странно.

— И почему же?

Отец Степан глубоко вздохнул, пробормотал короткую молитву себе под нос и крепче сжал пальцы на кресте.

— Кладбище церковное заканчивается вот здесь, — сказал он, указывая на невысокое деревце позади себя. — А вот здесь, — он широко раскинул руку, показывая пустую полосу земли, на которой они стояли, — ничейная земля.

— Ничейная земля?

— Это же кладбище, Ваше сиятельство. И земля церковная, как вы, наверняка, знаете. А там — уже нет.

— Понятно. Так зачем же кто-то выкопал здесь могилу?

— Потому и странно. В воскресенье могилы не было.

— Вы хотите сказать, что это незаконное захоронение с самого начала?

— Именно, именно, Ваше сиятельство.

— И такое часто случается?

— Э… мы время от времени обнаруживаем такие захоронения, но… это ожидаемо.

— Боюсь, я не понимаю.

Щеки священника чуть порозовели:

— Видите ли… это матери… они хоронят некрещеных младенцев на краю кладбища, у деревьев. Думают, что там сложнее будет заметить. Это сложно… ну, то есть я должен что-то предпринять, но… — Он запнулся. — А это совсем другое дело. Это сатанинское захоронение.

— Извините?

Священник собирался ответить, когда к ним подошел деревенский староста. Вид у него был таким же озадаченным, как у других.

— Надо бы сообщить… Ну, это… начальству. Только земля-то церковная. Кому сообщить-то, барин?

— Я сам сообщу. Утром доложу его превосходительству губернатору. Я сам займусь этим делом.

— Барин… — Староста помялся. — Я тут вроде как поставлен для таких дел. Надобно уездного исправника известить. А вы, это… с какими полномочиями?

— Чиновник по особым поручениям князь Гагарин. А опыт мой — не твое дело. Всё, что от тебя требуется, — найти место, куда отнести тело. Позже заберут в морг.

— Э-э, ваше-ство… народ же спрашивать будет, что и пошто.

— Вот и успокоишь народ. Раз поставлен для таких дел.

— Ваше сиятельство, очень любезно, что вы предложили… сами, — начал священник.

Князь отмахнулся:

— Знаю, земля церковная. Но слишком уж дело странное. Вы мне вот что скажите: девушка вам знакома? В деревне живет или, может, на службе видели?

Священник и староста замотали головами.

— Не видели.

Староста даже перекрестился трижды, пробормотал с надеждой:

— Так я это… пойду? Чаю бы испить, холодно тут. А потом всё организую, я быстро, я всё сделаю.

Священник глянул искоса на князя, потом усмехнулся:

— Думаю, тут одним чаем не обойдется. Такое увидишь, так…

— А вы, батюшка, опишите мне еще раз всю ситуацию.

По словам отца Степана, участок земли, где похоронили девушку, не относился к кладбищу, а значит, захоронение произвели на неосвященной земле. Могилу, по-видимому, осквернили грабители всего через несколько часов после погребения. Но если земля не освященная, то имеет ли место осквернение?

— Не знаю, как по вашему мнению, но осквернение места последнего упокоения всегда является преступлением, — сказал князь. — Жаль, мы не остановили грабителя, — он кивнул на кучера, всё это время безмолвно маячившего за его спиной. — Если бы не вопли мужика, мы бы не пошли посмотреть, в чем дело. Но сам грабитель убежал. Видите, весь инструмент, так сказать, бросил.

— Тут их прозвали «воскресителями», этих расхитителей могил. Думаю, найдутся. Меня не это беспокоит… Лезвие косы, вбитое в грудь… как серп. Что это? Кто похоронил вот так не младенца, а взрослую, наверняка крещеную девушку? Лезвие косы словно кол вбили.

— Словно начитались романов Полидори.

Священник изумленно глянул на князя:

— И вы, Ваше сиятельство, стало быть…

— Читал, как же. Если граф Толстой так впечатлился романом Полидори, то что уж говорить о прочих. Но вы, отец Степан, меня удивляете. Молодой, образованный священник в такой глуши?

— Я служу в Богородицке, в шести верстах отсюда. Местный священник отошел ко Господу, вот меня и направили временно. Округа тихая, кто бы мог подумать, что здесь такое может случиться.

— Ничего необычного, говорите, не случается?

— Года два назад господская дочка в пруду утонула. Софья Мелецкая. Отца после этого удар хватил. А больше ничего. Правда…

— Что? Не смущайтесь, батюшка, рассказывайте.

— Говорили… что является она. Дочка-утопленница.

— Ну, вот вам и вампир.

— Слов таких, Ваше сиятельство, в деревне не знают, романов Полидори не читали. Говорят, она мутницей стала. Утонула в русалочью неделю, вот и обратилась.

— Кем стала?

— Мутницей. Ну, это в наших местах так русалок зовут.

— Что ж, к вечеру я вернусь. Отец Степан, не найдется ли здесь места, куда перенести тело? Староста с мужиками перенесут тихонько — лучше лишний раз не тревожить деревню, не вызывать ненужных разговоров.

— Тут есть холодник, но…

— Но?

— Зря вы, ваше сиятельство, это затеяли. Колдунью надо сжечь.

— Вы же образованный человек. Я не верю в колдовство или какие-то формы чародейства.

— Разве этого нет? — прищурился священник.

— Колдуний нет, отец. Как и русалок. Есть только суеверные люди, которые поддаются страху и истерике.

— Остерегайтесь высмеивать верования людей, князь. Такое вопиющее пренебрежение может привести к ужасным последствиям.

— Это угроза?

— Что вы, Ваше сиятельство. Это просто предупреждение.

— Вы точно ее не знали?

Отец Степан покачал головой:

— Я её никогда раньше не видел.

— Значит, она не была здесь прихожанкой, по крайней мере в последнее время?

— Нет.

— Тогда почему кто-то решил похоронить её именно здесь?

— Потому что это освященная земля, и тот, кто это сделал, хотел её осквернить.

— Но ведь девушку похоронили за пределами кладбища, не так ли?

— Да, но я думаю, что похороны были задуманы как оскорбление. Возможно, даже как угроза.

— Или как защита, — сказал князь.

— Защита?

— Возможно, они считали, что захоронение рядом с церковью обеспечит дополнительную защиту от любого вреда, который покойница могла бы причинить.

— Она должна отправиться в ад!

— Вы полагаете, она не заслуживает милосердия?

— Милосердие нужно заслужить.

— Но если вы ничего о ней не знаете, как можете считать, что она не достойна прощения?

— Не зря говорят: дыма без огня не бывает. Если кто-то счел нужным похоронить эту молодую женщину таким образом, у него должны быть веские причины.

Гагарин повернулся и увидел у стены трость. Поднял, повертел в руках.

На дереве были глубокие царапины — не случайные, не от ударов. Кто-то вырезал на трости знаки. Крестики. И ещё что-то — может быть, буквы, может быть, руны.

— Ваша?

Священник побледнел.

— Да. Моя. Сломалась на днях.

— А что за знаки?

— Я… — отец Степан запнулся. — Я не знаю. Трость старая... От отца досталась.

— Зачем священнику трость?

— Ноги болят. С детства. Доктор посоветовал.

Глава 2.

— Ты, дорогой мой, сказки какие-то рассказываешь. — Губернатор поморщился, выслушав доклад чиновника по особым поручениям. — Из-за деревенских глупостей я должен беспокоить его преосвященство, да ещё и тебя от дел отрывать?

Он нахмурился.

— Но если не сказки… не нравится мне это дело. Хорошо, что ты там на месте оказался. Утаим от газетчиков? Не хотелось бы вновь прославиться подобным происшествием. Хватит прошлогоднего.

— Так я отправлюсь на место?

Губернатор задумался. Был он человеком молодым — сорока ещё не исполнилось, — но опытным. Родился в семье графа и княжны, сделал блистательную военную карьеру на Кавказе, затем поступил на дипломатическую службу и провёл некоторое время в Англии. Губернаторствовал, а точнее генерал-губернаторствовал, ибо имел генеральский чин, в Серафимовске он четвёртый год. С Гагариным они почти приятельствовали — матери их были дальними родственницами, — но на службе оба вели себя строго, не позволяя вольностей в общении. Сейчас беседа была доверительной, тет-а-тет, и губернатор мог откровенно выразить свои опасения.

Темноволосый, бородатый, начинающий лысеть, он выглядел вполне солидно для своей должности, несмотря на возраст.

— Расскажи-ка ещё раз, всё подробно.

— Гроб обычный, не дорогой. Простой деревянный ящик с верёвочными ручками. Похоронена молодая женщина, скорее девушка. На вид не больше шестнадцати, светловолосая и, должен сказать, несмотря на всю странность сцены, я бы сказал, что она очаровательна.

— Крестьянка?

— Нет, что меня и беспокоит. Качество ночной рубашки, в которой она похоронена, весьма высокое. И лицом девушка весьма… благородна. Она выглядела как спящий ангел, если бы не… коса в груди.

— Но это ужасно! Неужели опять известная семья? Что ещё?

— Ноги девушки прикованы цепями ко дну гроба. Кандалы на лодыжках закреплены грубыми треугольными замками. Запястья тоже скованы — железные наручники скреплены толстой цепью. Из сердца молодой женщины торчало лезвие косы. Сразу не поняли, что это — сверху наброшены волосы. А потом пригляделись и… И полынь. В волосы вплетена.

— Что это значит?

Князь Гагарин пожал плечами:

— Еле уговорили мужиков, чтобы отнесли тело. Там, в холоднике у церкви, и оставили. Священник не в себе, места не находит. Думаю, грабители поняли, с чем имеют дело, так что нужно их найти. Пусть расскажут, впервые ли увидели подобное захоронение.

— Что же должна была сделать бедная девушка, чтобы быть похороненной ночью на неосвящённой земле в таком виде? — покачал головой губернатор.

— Сначала я подумал: не самоубийца ли она. Понятно, что на церковном кладбище таких не хоронят — вот родные и закопали за его пределами, но рядышком. Однако меры, принятые для того, чтобы девушка оставалась в могиле, показались мне чрезмерными для несчастной души, лишившей себя жизни. Коса и кандалы — либо свидетельство настоящего страха, либо чьё-то намерение навсегда опорочить эту молодую женщину. В любом случае, независимо от того, умерла ли она своей смертью или была убита, её кончина подозрительна.

— Хорошо, убедил. Постарайся обойтись без огласки. И… ты уверен, Павел Александрович, что надо беспокоить владыку?

— Уверен. Священник там странноват. Явно из хорошей семьи, образованный, похоже, не местный. И при этом мракобес. Как бы не перепугал народ и не начал мешать. Думаю, поддержка не помешает. Да и без неё тамошние церковные власти могут воспрепятствовать нашему расследованию — это их территория, не наша.

— С владыкой я поговорю. Собирайся. Но долго там не задерживайся — есть другие дела.

* * *

Матушка недовольно поджала губы.

— Ты только вернулся на рассвете — и опять в дорогу? Павел, нам надо серьёзно поговорить. В твои годы пора уже задуматься о своей семье, о более размеренной жизни.

— В мои годы? Увольте, матушка. В мои годы как раз пора узнать жизнь со всех её сторон, а уж потом…

— Я говорила с княгиней Долгорукой. У неё очаровательная дочка, в детстве вы с ней играли. Они как раз недавно вернулись из Москвы — я пригласила княгиню нанести нам визит.

Гагарин хмыкнул, чмокнул мать в щеку и ретировался в свои комнаты, где нашёл дорожную сумку уже собранной. Собственно, нужно было лишь заменить одежду на чистую.

Неплохо бы подремать после бессонной ночи, но хотелось поскорее добраться до Богородицка. Есть ли там приличный постоялый двор? На гостиницу рассчитывать явно не приходится… Интересно, направит ли серафимовский епископ кого-то ему в помощь и как сложатся их отношения? Или пошлёт записку местным духовным властям, а депутата не приставит? Возможно, так и лучше.

Священники-депутаты с духовной стороны привлекались к расследованию дел, касающихся духовных лиц. Их назначали церковные власти из числа опытных священников с хорошей репутацией в каждом благочинном округе. Если дело не терпело отлагательств или необходимо было производить исследование по горячим следам, гражданское начальство могло приступить к следствию немедленно, но в присутствии депутата с духовной стороны, а при крайней необходимости — и без него. При этом дальнейшее производство формального следствия по преступлениям и проступкам духовных лиц принадлежало исключительно полиции, однако в присутствии духовного депутата.

При вступлении в должность депутаты принимали государственную присягу, руководствовались ведомственной инструкцией и процессуально-правовыми нормами. Они информировали духовные власти о ходе курируемого дела и обладали правом голоса при вынесении приговора. Также они выступали в качестве увещевателей — «увещевали с прещением Страшного суда Божия», чтобы подследственный говорил правду. Для верующего, совестливого человека, знающего за собой грех преступления, увещевание становилось тяжким испытанием, хотя это не всегда срабатывало, если речь шла о закоренелых преступниках.

В расследовании, подобном нынешнему, участие депутата не обязательно, но раз странное захоронение произведено почти на территории церковного кладбища и явно связано с какой-то чертовщиной — могут и прислать.

Камердинер отвлёк князя от размышлений, постучав в дверь:

— Ваше сиятельство, вас тут спрашивают. Я позволил себе провести гостя в библиотеку…

Гагарин вошёл в библиотеку. Человек в тёмной одежде стоял спиной к двери и рассматривал что-то на книжных полках. Обернулся — и Павел глазам своим не поверил. Потом рассмеялся, шагнул вперёд, распахнув дружеские объятия.

— Ты? Но откуда… Ты же в Москве!

— На самом деле я везде — такая у меня служба. — Рассмеялся в ответ иеромонах Филарет. — Говорят, у тебя новое странное происшествие?

— Но откуда? Как?

— Никакой мистики, друг мой. Я возвращался в Москву из Вятки, а другого пути, чем через Серафимовск, не придумали. Заехал к владыке с визитом вежливости — ноги, так сказать, размять, — а тут такое дело. Разве я мог остаться в стороне? Так что там стряслось? Водяницы, говоришь, русалки?

— Думаю, ты последний человек, кто верит в русалок. Читал роман Полидори? Хотя что я спрашиваю — есть ли что-то, чего ты бы не читал?

— А зачем нам Полидори, когда у нас есть «Песни западных славян» Александра Сергеевича Пушкина? Читал его стихотворение «Вурдалак»?

— Каюсь, не читал. Что, и он до упырей добрался?

— Добрался. Только не расслышал сербское слово «вукодлак», так и стал упырь вурдалаком. Почитай — милейшее стихотворение. Собственно, о том, что мерещится одно, а на деле оказывается совсем другое.

— Непременно почитаю. Так ты со мной?

— С тобой, друг мой. Разве ж я тебя оставлю на растерзание упырям-водяницам!

Гагарин просиял. О таком он и мечтать не смел.