Мы остались молодыми…

"Чтоб сон прошёл

И прочь ушла усталость,

Товарищ, вспомни

О родной Москве" /Марк Бернес. Письмо в Москву/

В военном городке

Недели две после прибытия в часть с Северо-Кавказского фронта мы отдыхали. «Отдых» был своеобразным: после распределения по своим ротам и взводам – все были из первого полка – мы самостоятельно занимались метанием гранат из учебных окопов по движущимся мишеням танков, стреляли на полигоне из разных видов личного оружия, переправлялись через речку Клязьма на подручных средствах, завернув амуницию в плащ-палатку. Главное, совершали марш-броски на десятки километров. Держали себя в военной и спортивной форме, готовые в любой час отправиться на выполнение боевого задания.

Потом из прибывших «кавказцев» начали вытаскивать одиночек, и целые партии включать во вновь формирующиеся группы и отряды для отправки за линию фонта. Это была наша основная работа: тяжёлое напряжение физических сил и нервов при экстремальных условиях под вечной угрозой смерти.

По разным штрихам, в том числе по отбору уроженцев Молдавии и Украины, мы догадывались, что очередные задания в тылу у фашистов намечаются в юго-западных областях. Только в нашей роте насчитывалось больше двадцати национальностей, так что выбор был достаточный.

У нас, москвичей, не было личной заинтересованности куда лететь. Родное и близкое Подмосковье было освобождено от фашистского нашествия ещё в морозную зиму сорок первого года. Всюду, куда нас пошлют, придётся осваиваться с незнакомыми местами, встречаться с новыми людьми.

Тогда в тревожные ноябрьские дни после парада на Красной площади, в котором участвовал наш сводный полк бригады, одиннадцать отрядов – свыше тысячи бойцов и командиров – были брошены на минирование шоссейных дорог и мостов на подступах к столице. Взрывая мосты и фугасы на дорогах, преграждая путь немецким танкам, отряды отстреливались от наступающей фашистской пехоты и отходили последними, вместе с отрядами пограничников, вслед за полевыми частями. Отходили только по приказу командования.

Несколько разведывательных и диверсионных отрядов ОМСБОН’a уже с первых месяцев войны действовали в глубоком тылу противника и прифронтовой зоне.

Прошла ещё неделя. Нас – довольно большую группу – командование пока не вызывает к себе и ничем другим не беспокоит. Мои совсем не блестящие познания латышского языка, усвоенные от родителей, наверное, в данный момент для разведки не требовались. Да и только недавно перед нашим возвращением с юга в Латвию забросили две группы десантников. Минёров же и подрывников собралось сейчас в двух полках бригады, наверное, больше, чем требуется.

После дневных занятий на полигоне и в окрестностях сумрачными кучками бродим по большому асфальтовому плацу, где проводят построения рот и батальонов. Точим баланду, кто во что горазд, фронтовые побасенки похожи на охотничьи рассказы, но смех у нас унылый. Да и в город увольнительных нам пока не дают. Мы ещё без погон, введенных весной этого года, донашиваем старые гимнастёрки с отложными воротничками, которые носили на фронте. Пора требовать отправки на задание.

Ничего нет хуже, как слоняться между отъезжающими. У них уже свои заботы и интересы. Приглушенный таинственный разговор о каком-то городе, о боеприпасах и минах, о медикаментах и батареях – питании для рации. На тебя смотрят отсутствующим, непонимающим взглядом, как на контролёра в троллейбусе. Забыли, что только вчера ещё по-приятельски выгребали из кисета целую горсть махорки на закрутку, похлопывали по плечу и весело улыбались.

Издалека доносится знакомый голос с непередаваемой одесской интонацией:

– Г-гей! Здорово, братишка! Слушай сюда, иди помогай!

Поворачиваюсь и вижу двух моих друзей минёров. Николая Жилкина – светловолосого, навечно выгоревшего под южным солнцем, одесского докера тяжеловеса-борца, с выпирающими из-под гимнастёрки буграми мышц, круглолицего и всегда улыбающегося. Под расстёгнутым воротничком у него виднеются вылинявшие голубые полоски флотской тельняшки, «морской души». И Федю Зайцева – полную его противоположность, кроме одинакового высокого роста. Он костистый, худощавый с руками-граблями, покрытыми, как пороховой татуировкой, несмываемой угольной пылью, донецкий горняк. Чернявый и смуглый Федя похож на цыгана, по своему характеру молчалив и мрачноват, любитель поворчать. Они вдвоём, пыхтя и поругиваясь, волокут какой-то большой тюк.

Неторопливо подхожу к ребятам – в данном случае поспешность нужна только при ловле насекомых. Это они меня зовут, видно я им нужен. Кто же запряг их в этот вьюк, за этим что-то скрывается? Не такие они парни, чтобы запросто на себе таскать какой-то груз. В бою они бесстрашные тигры, а на отдыхе – хитрющие лисы. Старшина роты найдёт приятелей на ровном месте, даже на футбольном поле, если они надумали сачковать, избавиться от любой работы.

– Покурим, хлопцы, мешок не волк, в лес не убежит! – громко восклицает Николай Жилкин.

Вытаскиваю коробку с ароматной маршанской махоркой и услужливо предлагаю бедным работягам. Довольные перерывом и предстоящим перекуром, они весело рассаживаются на тюке, но почему-то даже не смотрят на мой раскрытый портсигар.

Федя Зайцев небрежно и демонстративно поворачивается к Жилкину и громко говорит ему как будто Николай находится чуть ли не на другом конце смотрового плана:

– Скажи нашему другу, чтобы он не очень ухмылялся, и пусть спрячет свою жалкую махру, солидные люди, такие как мы, не курим её.

Это уже нахальство! Сейчас он по-дружески огребёт по шее. Не ожидал такого куража от Феди Зайцева, который бывало менял в пути на железнодорожных полустанках половину дневной пайки хлеба на спичечную коробочку махорки, да и ту с мелко нарезанными корешками от листьев. Но тут глаза у меня вылезают на лоб и перехватывает дух от предстоящего удовольствия: Федя с ловкостью жонглёра вытащил из кармана папиросы «Беломорканал» – редкость в нашей военной жизни. Аналогичную операцию проделывает и Николай Жилкин и великодушно протягивает мне только что распечатанную пачку. Сразу отсыпаю себе в карман половину папирос про запас. Какие между друзьями могут быть счёты!

Но Жилкин своей неожиданной репликой посылает меня прямо в нокдаун:

– Не спеши, братишка, можешь самостоятельно пользоваться всей пачкой.

– А что у вас тут происходит? Соревнования по переноске тяжестей, вон ещё двое марафонцев плетутся с мешком.

Они пускают в небо кольца табачного дыма и не собираются отвечать. Неужели они завоевали первое место и в виде приза получили папиросы?.. Тут я грешу на своих товарищей. Ласково поглаживаю тюк, пытаясь определить, что там, бегло смотрю по сторонам и вполголоса спрашиваю:

– Там что, полно папирос? Вы где-то тайком нашли этот багаж? Так не сидите на нём, всё сомнёте – труха останется!

– Нет, там не курево, – Федя Зайцев горестно отмахивается рукой и продолжает, – мы прибарахлились на вещевом складе. Получили для своей группы десантные комбинезоны, лётные шлемы, маскхалаты и прочие атрибуты, а папиросы нам утром выдали, предупредили, что НЗ – не прикосновенный запас – но, навер¬ное, там ошиблись адресом. Зачем нам в тыл папиросы? Они много места займут, вот мы их и раскуриваем, вдруг очухаются и потребуют вернуть обратно, а они «тю-тю», – Федя выпускает клуб дыма из рта и развеивает его рукой.

Вот и они – друзья мои боевые, с которыми больше восьми месяцев вместе выполняли на фронте задания, ставили минные поля, разминировали танковые проходы, сбрасывались на диверсии в разведку, уже определены в группу и собираются улетать. А я остаюсь, становится совсем грустно. Верно гласит восточная мудрость, что на того, кто остаётся, падает две трети печали, а на того, кто уезжает, только одна треть. Бросаю папиросу, даже курить становится противно. Спихиваю Жилкина с вьюка.

– Показывай, куда нести?

– Все прямо и прямо, потом за клубом налево, там нас автофургон ожидает, – потирая руки, торопится Николай.

Вдвоём они, кряхтя и поднатуживаясь, взгромождают мне на плечи эту кладь. Пригибаюсь и расставляю пошире ноги для устойчивости. Но что это? Тюк на самом деле совсем лёгкий, только громоздкий. Одному нести запросто. Ребята придуривались, волочили его по асфальту, поворачивали с боку на бок и поминутно отдыхали. Тянули волынку, показывали вид, как любит говорить Жилкин.

Вдруг Николай бьёт ладонью себе по лбу, вопросительно смотрит на Федю и тычет в меня пальнем:

– Зайцев, слушай сюда, может побалакаем про этого салажонка с нашим капитаном Сорокой, командир просил подобрать в отряд ещё кого-нибудь из знакомых минёров, пусть даже непутёвого, а этот чуешь какой работящий, может и пригодится…

Жилкин не успевает закончить свою глупую тираду, как вьюк летит на землю. Хватаю обоих за грудки и трясу, пока их зубы не начинают издавать звук, похожий на тот, что получается от детской погремушки с горохом внутри.

– Как вы, биндюжники, тупые грузоносы, смогли о главном умолчать? Бежим к капитану, может ещё не поздно! Капитан стал уже вашим, а я что? Чужой сделался у вас? Непутёвым обозвали?

Они запрокидывают головы и, не собираясь сдвинуться с места, гогочут, словно жеребцы. Что они нашли смешного?

Наконец угомонившись, Федя обрушивается на Николая:

– Вечно ты порываешься выступать, как римский оратор Цицерон, сказали бы ему о капитане после того, как чувак оказался бы в машине, может он и другие тюки помог бы перенести. А теперь, бывший докер, кантуй их сам. Видишь, друг наш навострился бежать к капитану, точно стайер на длинной дистанции. Для нашей непосильной работы он уже отрезанный ломоть.

Но бежать мне не приходится. Всё устраивается как нельзя лучше. Оказывается, Федя Зайцев и Николай Жилкин уже договорились с капитаном Сорокой, и я зачислен в его группу подрывником. По обычной привычке они разыграли меня. Но за такую радостную новость даже не сержусь на их шутки и готов перенести все тюки один. Главное-то, я лечу! Кончилось сидение.

Вскоре закончили дополнительную спецподготовку в бригаде. Выполнили учебные ночные прыжки с парашютом на холмы, поросшие соснами. Предположительно летим в Прикарпатье, перед самым отлётом скажут точно, при прыжках надо зарубить себе на носу, что если завис на дереве, то не надо спешить отстёгивать парашют или обрезать стропы и прыгать с дерева вниз. Конечно, если подбегают фрицы, то раздумывать некогда, бросай в них гранату и сам следом лети на землю, пока у них паника, а В более или менее нормальных условиях надо попытаться раскачаться на стропах и уцепиться за ствол или толстую ветвь дерева. Только после этого надо освободиться от парашюта, ски¬нуть вниз или спустить на стропе груз, и затем опускаться по дереву самому, если не надо сдёргивать полотно самого парашюта: днём он будет виден издалека, особенно с самолёта или нависающих гор.

Почти все необдуманные, скоропалительные прыжки с дерева зависшего парашютиста ведут к растяжениям связок и перелому костей. На земле торчат КОРНИ и кочки, а ведь на плечи дополнительно давит груз боеприпасов, оружия, рации, о котором сгоряча забывают. На тренировках мы учитывали это, как и многое другое, и прыгали без происшествий.

На конспиративной «точке»

Вся группа капитана Сороки перебазировалась в дачный поселок Тарасовку, недалеко от Лосиноостровской. В бригаде было принято укомплектованные, иногда не полностью, группы и отряды перед отправкой на задание в тыл переводить из полков на обособленные объекты – «точки».

Одноэтажный дом – дача, где мы разместились, поражала своей огромностью и пустотой помещений. На чердаке-мансарде мы обнаружили металлические сетчатые кровати без матрасов. Они нам пригодились. Бросили на них плащ-палатки и укрывались по-походному шинелями – к этому давно привыкли, а кровати были роскошью временной.

Обширный участок с громадными берёзами кругом обнесён сплошным глухим и высоким забором из широких тесин, выкрашенных с двух сторон тёмно-зелёной краской. По проходящей мимо участка грунтовой улице давно никто не ездил. Кюветы и дорожки с боков проезжей части заросли травой и репейником. В сторону железнодорожной станции к участку примыкала берёзовая роща. Соседние летние дачные домики пустовали, окна и двери в них крест-накрест зашиты уже не первый год досками. Опустели подмосковные посёлки, и совсем не было слышно и видно шумливых ребятишек.

На «точке» уже наполовину отрешённые от спокойной, мирной жизни мы будем ждать команду к отлёту. Комсомольский билет, красноармейская книжка, пару фотографий и писем – всё то дорогое, что обычно лежит у солдата в прорезиненном мешочке в кармане гимнастёрки, у сердца – сдано на хранение в штабе.

В один из дней решили заняться подгонкой снаряжения, проверкой боеприпасов и личных вещей. Наш капитан сказал, что предупредит об отъезде накануне, поэтому мы не торопимся, но все же лучше быть готовым заранее. Последние заключительные сборы. С собой нужно взять только самое необходимое, но и ничего не забыть. РБО – роты боевого обеспечения – не будет. Не будет и обоза, наш обоз – это наши плечи, пусть даже и крепкие. У нас слишком маленькая спецгруппа, чтобы иметь лошадей.

Солдат в свободно выпавшее время любит покопаться в своих небогатых вещах, показать товарищам, которые тоже с интересом повертят в руках какую-нибудь замысловатую зажигалку, сделанную из гильзы патрона, трофейный трехцветный фонарь или нож с кнопкой. Не спеша и скрупулёзно разбираем свой скарб, накопленный за зиму почти окопной жизни на кавказских перевалах. Сейчас мы отбираем и выкидываем всё лишнее. Каждый предмет тщательно рассматривается только с двух точек зрения: его обязательной необходимости там в тылу у немцев и его… веса!

Все прекрасно помнят, как на многочасовом марше от усталости начинают выбрасывать и оставлять на коротких привалах даже мелочи, вплоть до невесомой мыльницы, маленького кожаного тренчика или даже ложки. До того всё кажется непосильно тяжёлым. Кстати, деревянная ложка легче алюминиевой и при спешке она удобнее: не обжигает губы и язык, а при общем котле без мисок и тарелок просто незаменима, так как зачерпывает значительно больше!

Иван Притыкин, коренастый, плотный с льняными волосами и круглым лицом, на котором почти не видно белёсых бровей, классный минёр долго копается в своём вещмешке, потом подымает голову и сокрушённо высказывается:

– Ребята, кто будет проверять мешки? Сам я не в силах что-нибудь выкинуть, всё жалко.

– Ха, вот появился телёнок несмышлёный, – взрывается Федя Зайцев, – я такое дело никому не доверю.

Притыкин по любой реплике, направленной на него, смущается и краснеет, словно девушка. Неожиданно берёт за низ вещмешок и вываливает всё добро на пол.

– А мне ничего не надо, кроме патронов и гранат. Курить – я не курю, и Фляжка мне не нужна, как некоторым.

– Так! Полотенце и мыло отдай мне, пригодится, – сходу заявляет Федя Зайцев.

Всех рассмешило это заявление, потому что Ваня даже зимой в горах каждый день купался в горных ледяных речках. Притыкин хватает полотенце и запихивает за ворот – это вызывает ещё большее оживление.

Обычно проверкой вещей занимался старшина роты. Он, выстраивал взвод в одну шеренгу, приказывал вывалить содержимое вещевого мешка на плащ-палатку и производил проверку всего табельного и нетабельного имущества, положенного и неположенного, последнее безжалостно изымалось. Мольбы не помогали. Теперь мы занимаемся отбором сами. Это действительно сложнее: нельзя всю ответственность свалить на старшину, опыт которого бесспорен, у которого всегда можно попросить иголку с ниткой и пуговицу, если сам по нерадивости их не имеешь.

Первым у меня полетел портсигар – прямоугольная металлическая банка из-под немецких взрывателей. Удобная и вместительная коробка для запаса махорки, особенно для табачных листьев. Они не растираются в порошок, как в кисете. Но коробка тяжеловата и мешает ползти по-пластунски.

Затем последовала чёрная надувная резиновая подушка. Трофей ещё с реки Ловать под Старой Руссой, где утопала в болотах Латышская дивизия: «наша военная молодость – Северо-Западный фронт», как пелось в одной песне. Многие с завистью смотрели, как я перед сном надуваю подушку, но вражий тыл не фронт – обойдусь без комфорта, а плаваю я и без поплавка-подушки.

Жаль расставаться с приобретённым в горах кубком из рога то ли дикого барана, то ли горного козла. Не такой он и тяжёлый, но несколько длинноват и изогнут, поэтому неудобен.

– Братцы! Кому нужен кубок с инкрустациями? Не пожалеете. Век вспоминать меня будете. Никто не покупает? Жаль… Тогда дарю на память бесплатно, кто возьмёт?

Кубок обходит по кругу через все руки, вызывает общее восхищение и летит в кучу ненужных вещей. Народ бывалый и на уговоры не поддался. Хороший был рог, с цепочкой.

Старший сержант Михаил Котов – симпатичный москвич с Замоскворечья, поклонник медсестричек, раньше всех без сожаления расстался со своим ненужным добром. Он стоял, подпирая плечом проём двери, скрестив руки на груди, словно памятник, и с сожалением смотрел на растущую кучу вещей.

– Друзья, если к этому барахлу, – он кивнул на откинутые в угол вещички, – добавить кое-что из наших продуктовых запасов, немного урезав пищевой рацион, то можно торжественно отметить праздник «Первое Мая», совместив с прощальным ужином. Для этого выменять что-нибудь «укрепляюще-согревающее», как говорил классик Иван Сергеевич Тургенев. Или кто против?

Против не было. Котов и Жилкин произвели вылазку в соседний посёлок, где находился рынок. Часа через три они вернулись с «укрепляюще-согревающим». Запас продуктов заметно убавился. Успокаивало то, что пшено и подсолнечное масло в тыл никто не брал, также как противогазы и стальные каски.

На третий день первым заворчал тощий Федя Зайцев:

– Не улетел ли капитан Сорока без нас? У меня ощущение полного одиночества, как на острове Робинзона Крузо.

Все эти дни, пока мы находимся в Тарасовке, капитан заскочил к нам только один раз и то ненадолго. Остальное время пропадает по оперативным делам в штабе.

– А правда, что с ним? – встрепенулся Иван Притыкин, его голубые глаза округлились, – где капитан? Без него скучно, может чего вкусненького привезёт, а то с едой туговато.

Все засмеялись. В тёмной прихожей, тамбуре, приспособленном под каптёрку, находился большой мешок чёрных армейских сухарей, мясные консервы и полный ящик гороховых концентратов. Наслаждайся сколько душе захочется. О нехватке пищи не может быть и речи. Гороховые концентраты нас просто выручили прошлым летом, когда нас бросили на Кавказ. Тёмной ночью подняли батальон по тревоге, посадили на от¬крытые грузовые автомашины и привезли на какую-то подмосковную станцию. Там погрузились в красные коробочки-вагоны, дали нам «зелёную улицу» и понеслись мы почти без остановок на юг. Батальонная кухня шла где-то вторым эшелоном: прозевали интенданты. Мы остались на сухом пайке.

На редких остановках стояли пять-десять минут – это и есть «зелёная улица». Только на костре у вагона начнём в котелках варить рисовую или пшённую кашу, как слышим команду: «Но вагонам!». Хватаешь котелок, еле успеваешь раскидать костёр, ребята уже на ходу за руки втаскивают тебя в вагон. Едешь целый перегон – километров двести, часа три-четыре – с уже остывшей и сырой кашей в руках. Снова остановка: то ли меняют паровоз, то ли в него воду заливают, разведёшь огонь и опять: «По вагонам!». А каша всё сырая! Так продолжается много часов, хочется есть, крупа только пухнет, начинает вылезать из котелка, но по-прежнему неготовая.

Наконец, кто-то додумался сменить «меню». На каждой станции, полустанке в войну обязательно была колонка с краном горячей воды – кипятком. Недоварившуюся кашу на остановке отдали людям, взявшим её с радостью: всюду было голодно, а освободившиеся котелки налили кипятку и бросили туда гороховый концентрат, который моментально заварился, добавили туда накрошенные ржаные cyхари, размешали ложкой… спасены!

Федя Зайцев продолжает хмуриться и недовольно басит:

– Ржёте! А про то не думаете, что нам пора вылетать! Так и война без нас кончится. Ночи с каждым днём становятся всё короче, а лётчикам она длинная ох, как необходима!

– Самолёты и днём вовсю летают, даже спать мешают, – вставляет Иван Притыкин, считающий сон лучшим отдыхом.

– Так то, истребители и штурмовики, а нашим почти беззащитным транспортным тихоходам нужна ночь, чтобы успеть затемно перелететь обратно линию фронта, пока их днём не сбили фашисты. Сбрасывать нас будут за тридевять земель и без подскока.

Зайцев видит удивление в глазах Притыкина и поясняет: