Лазарет номер три

В. Е. Бородин

Лазарет номер три

Повесть времён Великой войны

«Изранено тело и души разбиты,

И горем, и бредом тут думы полны»

Песня времён Первой Мировой

Померкшее сознание тяжело раненного капитана в то утро лишь смутно воспринимало какие-то голоса.

- Вера Игнатьевна, - говорил певучий юный девичий голосок, - Позвольте мне сегодня самой весь инструмент перемыть.

- Как хотите, Ваше Высочество, - отвечал низкий, словно мужской, голос Веры Игнатьевны, - Но даже среди наших пациентов слышно ворчание, мол, мыло да спирт руки портит – на то денщики есть и ни к чему сестриц заставлять. Так, никто их и не вынуждает, - добавила она с ударением на «их», с едва уловимым ехидством, впрочем - добродушным.

- Кожи рук наших пока вполне хватает, а операции Вы нам всё равно ещё не доверяете.

- Да уж как можно без специального обучения? Что говорить. Словом, поступайте как знаете и не отвлекайте меня более пустяками, моя дорогая.

- Простите, Вера Игнатьевна,- нежный голосок сделался совсем печальным.

Капитан Владимирцов смутно разглядел миловидную девушку рядом с рослой плечистой фигурой врача и подумал: «А ведь девица-то не иначе, как Великая княжна. А врачиха эта без труда такого как я мужичонку с ног собьёт». С этой мыслью он вновь отключился, что часто случалось с ним после последнего несчастливого для него боя. Одно ухо не слышало вовсе после контузии и ранения в голову, а глаза нередко отказывались служить. Помимо того, и грудь капитана осколками исковыряло, и половина лица оказалась обожжённой. Он помнил лишь яростную атаку, яркую вспышку, оглушающий разрыв и звон в голове, который так и не покидает его уши с тех пор. Скорбный лист1 капитана долог. Нередко возникают всякие осложнения.

- А Вы, сестра Ртищева, пожалуйста, зайдите ко мне сегодня перед обедом, - продолжил меж тем всё тот же низкий спокойный, но требовательный голос.

- Хорошо, Вера Игнатьевна, - ответил на это приятный усталый голос.

Настасья Ртищева только начинала службу в организованном в здании Дворцового госпиталя Лазарете номер три, но уже не самой младшей сестрой на побегушках, как было в Японскую, а рангом выше, как и подруга её Евпраксия. Ещё по Японской помнили они раз мелькнувшую в их прифронтовом госпитале неистовую, непременно наводящую во всём порядок, неутомимую Веру Игнатьевну Гедройц2, имя которой тогда впервые прозвучало на всю Россию. Теперь обе подруги по воле провидения попали в Третий Царскосельский лазарет, где Гедройц, старший ординатор всего Царскосельского дворцового госпиталя, служила старшим врачом и ведущим хирургом. Ртищева безусловно склоняла голову перед авторитетом Гедройц, которая с самого начала войны предложила организовать в Царском Селе эвакуационный пункт под управлением полковника Вильчковского для раненых и получила поддержку царицы. Вера Игнатьевна вместе с императрицей Александрой Фёдоровной работали не покладая рук и очень быстро развернули несколько десятков лазаретов3. Открыть лазареты предполагалось в сентябре 1914-го, и это удалось за такое короткое время, благодаря тому состоянию внутреннего подъёма, который охватил, казалось, все слои населения. Говорили, что в самом начале войны приходили никому не знакомые купцы и привозили мёд для раненых, жертвовали муку, папиросы, конфеты, бельё. Раненые ещё не поступили, но пожертвования продолжали сыпаться. Позже и в Зимнем дворце был открыт лазарет для нижних чинов под патронажем Наследника Цесаревича. Императрица с дочерьми стали рядовыми сёстрами милосердия Царскосельского лазарета, под руководством Гедройц, и теперь все их искренне хвалят без тени подхалимажа, как врачи, так и раненые. Гедройц не делает никакой скидки на их августейшую кровь и может даже прикрикнуть, со свойственной ей резкостью, в ходе опасной операции. Как можно было не преклоняться перед такой женщиной, да ещё в эпоху, когда дух феминизации уже веял по всей Европе? Но в то же время, что-то неуловимое в ней казалось Ртищевой неприятным, а что именно она и не могла выразить словами: «Взгляд её из-под белой конусовидной шапочки с красным крестом какой-то странный и очень уж пристальный и тяжёлый. Курит без передышки, говорит о себе иной раз в мужском роде. Не странно ли всё это? Ей явно хотелось родиться мужчиной. А с другой стороны: кому бы не хотелось того же? Пожалуй, и мне... И курит она побольше любого матёрого вояки. Тонкое и даже красивое лицо княжны Гедройц порою кажется очень неприятным. Случается, что берёт мою руку в свои, пропахшие табаком, и уверяет, что ей надо согреть руки перед операцией, в то время как натоплено в помещении достаточно и руки её вполне тёплые...» За обедом мысли Настасьи вертелись вокруг беседы со старшим врачом в кабинете. Вера Игнатьевна почти не сказала ничего по делу, но опять попросила согреть её руки, хотя сегодняшняя операция осталась позади, было вполне тепло и вскоре ей предстояла не операция, а лишь перевязка. «Что-то непонятное во всём этом». Вялый разговор за столом между сотрудницами не занимал Настасью. Приглушённые звуки улицы редко доносились до слуха тех, кто находился в лазарете зимой, при закрытых окнах. Разве что гудки автомобилей или свистки поездов с вокзальной стороны. Внезапно донеслась величественная мелодия траурного марша Шопена и кто-то прокомментировал: «Из Второго лазарета офицера хоронят. Царство ему небесное». Кажется это был нежно-певучий голос Её Высочества Ольги Николаевны. Настасья машинально перекрестилась вместе со всеми прочими, но мысли её были далеко. Последние краткие часы отдыха днём или ночью, в зависимости от порядка дежурств по палате, во сне её преследовал кошмар после недавней операции почти безнадёжного молодого офицера. Всё тело его было обожжено, но самым жутким казалось его лицо, в котором уже не оставалось ничего человеческого. Глаза же, чудом уцелели и были даже красивы. Эта маска, грубо выполненная из опалённой кожи, всё чаще появлялась во снах Ртищевой и пыталась ей что-то сказать, но не могла, а лишь сипло мычала. От этого ужаса Настасья теперь просыпается ещё раньше, чем следует, и ком подкатывает к её горлу. Ощущение недосыпания мучит её остатки времени, положенного на бодрствование. Возникает потребность переедать: «Как бы не располнеть, ведь в моде очень узкие юбки... Тьфу, какие пошлые мысли могут прийти в голову. Вокруг такое творится: негоже так».

Вечером того дня в палату к знакомым раненым офицерам зашёл, недавно выписанный, молодой корнет Клементьев и возбуждённо рассказывал им и дежурным сёстрам о том, что он увидел перед панихидой по капитану Гремиславскому. Служба ещё не начиналась и от столпотворения в тесной церквушке стало душно. Корнет выглянул на улицу, чтобы освежиться. Возле ограды кладбища остановился автомобиль, и из него вышла дама в чёрном. Дама остановилась у ближайшей могилы, осеняя себя крестным знамением. Корнет отошёл как можно дальше, чтобы не смущать посетительницу кладбища, ожидая, что она сразу же уедет назад, но дама продолжила молитву у очередной могилы и так обошла всё небольшое кладбище, творя молитву над каждым крестом. Любопытство молодого человека взяло верх над его застенчивостью, и он незаметно приблизился к даме и лишь тогда узнал в ней императрицу, молящуюся в одиночестве поздним вечером за души своих подданных, погибших на фронте. И обязательным условием было, чтобы никто из посторонних этого не видел и не знал.

- Да если бы императорская чета заботилась, в первую очередь, о репутации своей, как делают европейские политики, об этом бы уже писали газеты! И правильно. Понимаю, что так нельзя с христианской точки зрения, но ради большой политики в такое время просто необходимо! А у нас народ всё больше утверждается во мнении, навязываемому из Думы, что наша Государыня стоит на пути предательства, или забавляется с Гришкой. Разве это не чудовищно, дамы и господа?! Хоть кто-нибудь в державе нашей, не прошедший этих стен, не ощутивший целительного прикосновения рук Государыни, не видевший, как она, валящаяся с ног от усталости, выполняет чёрную работу ассистентки при операции, заявил об этом на всю Россию? Нет! От того и ползёт грязная клевета! – всё больше возбуждался поражённый увиденным корнет, - И молится за нас Государыня, после изнурительного дня работы, или пусть даже в редкий, единственный свободный день. Где это в истории видано было, чтобы лица «их положения» таскали наши ампутированные конечности, возились с отпиленными гнилыми костями и пропитанными кровью с гноем бинтами, вытирая о свои фартуки руки в мокротах наших? Брезгливость забыта. Лишь одно желание помочь, утешить страдания, спасти жизнь.

- Минимум одна операция в день, не считая перевязок! А как стоически выносят августейшие сёстры вид жутких ран и смрад от них!4 – добавил, идущий на поправку, барон фон Таубе, лейб-гвардеец адъютант Первого Стрелкового Его Величества батальона. Под Скродой-Рудой барону оторвало ногу.

- Не только Государыня, но и Татьяна Николаевна встаёт не позднее семи утра, берёт урок по хирургии и послеоперационной реабилитации, потом начинаются перевязки и лишь затем - завтрак. После этого ещё берёт урок и отправляется на объезд многих лазаретов, а на досуге занимается чтением или рукоделием в помощь фронтовым солдатам. Часто по вечерам княжны ещё спешат во храм помолиться, поставить свечи за тяжело больных. Помимо всего, Ольга Николаевна занята по комитету и складу, а Татьяна – по делам беженцев5. Наша бедная Ольга Николаевна всего месяц как выздоровела. Ведь была совсем больна - сильнейшее малокровие. После недели постельного режима, выхлопотала себе разрешение приезжать в лазарет хоть на полчаса для вспрыскивания мышьяка. Каков героизм! Надо бы нам совместно выступить в печати, господа, и как можно скорее, - сказала, подумав, молодая и симпатичная сестра Татьяна Мельник-Боткина6.

- Не уверена, что удастся напечатать об этом, - тихо промолвила сестра Евпраксия Охотина, - говорят, что широко публиковать что-либо в защиту династии практически невозможно. Идёт скрытая война на уровне газетчиков. Органы печати в руках левых. А как надо бы, чтоб народ узнал о личных затратах7 Царской семьи!

Сквозь пелену замутнённого сознания капитан Емельян Владимирцов прислушивался к разговору и со всем соглашался, не имея сил участвовать в обсуждении. «Несколько наивен этот молодой корнет: если бы кто-то и протрубил на всю Россию о трудовом героизме женщин семьи Романовых, то левые нашли бы иной повод к чему придраться и заглушили бы тот трубный глас» - подумал капитан. Гул голосов тяжелораненых нарастал, и палата уже напоминала толпу митингующих.

- Все мы равны под косынкой сестры милосердия, а великие княжны с детства приучены к тому, что они должны шить для бедных, так же, как и свитские дамы, каждой из которых Её Величество поручала набирать, в свою очередь, двенадцать дам для изготовления определённого количества тёплых необходимых вещей. Готовые вещи отсылались Государыне, разбирались фрейлинами с великими княжнами и рассылались по приютам или лично им известным бедным семьям, - сказала Боткина, - Обо всём этом мне сама Ольга Николаевна поведала. Но, господа офицеры, час уже поздний, пора ко сну готовиться и шум поумерить, - добавила строгим тоном.

Некоторые тяжело раненые не были способны сами есть и приходилось кормить их с ложечки словно малых детей. В тот памятный день сестра Евпраксия покормила пару несчастных таким образом, а потом перешла к капитану Владимирцову, который не мог жевать из-за поврежденной челюсти, да и пока ещё движения рук были для него слишком болезненны. Охотина подносила к обезображенному ожогом лицу маленькую ложечку с жидкой кашицей, и капитан втягивал содержимое в свою утробу. При этом сестра умудрялась сказать и пару ласковых слов. Светлые глаза капитана подолгу задерживались на милом лице сестрицы. Выразительные живые глаза были единственным уцелевшим местом на его лице. «Скоро Вы здоровы будете», - пыталась поднять настроение больного сестра милосердия, - «У Вас только лицо обожжено, ну и контузия, а недавно такого привезли, что на всём теле живого места от ожогов нет...» Капитан уже мог негромко глуховато, но достаточно связанно говорить и его рассказы о романтической жизни в высоких горах Туркестана запомнились Охотиной своей необычностью, но вместе с тем правдоподобностью, со множеством деталей и любовью к природе. Казалось, что капитан живёт одним этим милым ему прошлым, и Охотина просила его рассказать побольше. Евпраксия не знала, что каждое произнесённое слово отзывается Емельяну болью в травмированной голове. А к вечеру вместо соседа по палате, «отправившегося» на ближайшее кладбище, рядом с Владимирцовым положили ещё одного очень тяжёлого, с забинтованной до глаз головой и низом живота, бёдрами. С минуты на минуту ему предстояла операция. Несчастный офицер не двигался и лишь слабо постанывал. Перед тем, как нового соседа понесли в операционную, Емельян мысленно перекрестил его. Та полостная операция особенно запомнилась сёстрам Настасье и Евпраксии. Согнувшаяся сутуловатая массивная фигура Гедройц с крепкими руками, могла не разгибаться до получаса, если того требовала операция. Казалось, что её нисколько не трогает ни жуткий вид рваной раны, ни гангренозный душок над ней. Раненый капитан Кирсанов находился в бессознательном состоянии, и операция уже шла полным ходом. Внезапно он очнулся от боли. Прекрасные с синевой глаза молодого капитана говорили о чудовищной муке, но он постарался не проронить ни звука. Лишь заострившийся кадык его судорожно метался вверх-вниз. Вера Игнатьевна велела дать больному хлороформ. Глаза красавца-капитана закатились, и казалось, что они покрылись мутным налётом. Сознание вновь покинуло офицера. Евпраксия могла быть не менее стойкой ко всем визуальным ужасам, чем врач с опытом, но в тот вечер она не смогла себя пересилить по причине особого рода: у несчастного капитана были задеты шрапнелью детородные органы и их тоже предстояло обрабатывать. Это оказалось выше всех сил для волевой девицы Охотиной. Евпраксия знала, что не позволительно замешкаться ни на секунду, допущение малейшей неловкости может стоить жизни. Она поспешно шепнула Настасье, что ей плохо и та должна выручить её. Вдевавшая нитки в иголки, главная ассистентка Ртищева согласилась, не задумываясь. Евпраксии ещё очень не хотелось выдать истинную причину, и она решила сослаться на слабость от духоты, на которую было трудно пожаловаться в прохладном помещении с высокими потолками. Теперь Охотина могла помогать за спинами, подавая необходимый инструмент, не вглядываясь в то, что происходит на столе. Спустя томительно долгий час, развороченный живот капитана Кирсанова был, наконец, зашит. Обе ассистентки вместе с врачом-ассистентом Евгением Петровичем, сидели в лазаретной столовой за чаем. Удалиться ко сну после такого всё равно бы никто сразу не смог.

- Жить будет, - тихо молвил Евгений Карпов, - Молод ещё. По мускулатуре живота видно, что сильный малый.

- Дай-то Бог, - перекрестилась Евпраксия.

- Он теперь под вашим постоянным наблюдением, сестрицы, - улыбнулся врач, - Так заведено у нас: кто оперировал в качестве ассистента, тот и дальше с ним, прикреплён к нему.

Охотина вспоминала в тот момент маньчжурские равнины, где ей впервые довелось участвовать в операции. Тогда им предстояло извлекать под хлороформом осколок, засевший у солдата в щеке и выходящий через глаз. Казалось, что ничего ужаснее быть не может.

В тот памятный вечер Емельян неожиданно услышал имя нового соседа, принесённого после операции. Имя его упомянула сестра Татьяна Романова, ответственная за списки подопечных и их скорбные листы. «Капитан Филипп Кирсанов» - резануло слух Владимирцова: «Господи, пути твои неисповедимы: вот где мы встретились вновь! Пока надо молчать, не волновать Филиппа».

Санитар Антон Охотин, младший брат Евпраксии, всё утро гнул спину за мытьём полов раствором карболки. Дух от такого мытья стоял тяжёлый, и голова санитара побаливала. Трудился Охотин в солдатском отделении Третьего Царскосельского лазарета. Драить полы да стерилизовать бинты с марлей в автоклаве было неизменной обязанностью новичка в пожёванном халате. В свободное время он осваивал курсы врачебной помощи. Сожжённые карболкой руки всё чаще болели, и местами кожа уже слезала струпьями.

- Эй, клистирник, - развязано обратился выздоравливающий фельдфебель к санитару, который усердно протирал углы и двери раствором скипидара, - Принеси-ка нам газетку свежую. Вот те монета, а сдачу вернёшь.

- Хорошо, доделаю работу – потом, - мрачно ответил Охотин, который не любил нагловатого фельдфебеля, но старался ровно относиться ко всем болящим.

- Монашествует он видите-ли, потому не до нас ему, - разворчался малоприятный тип, - Работа у него! Ишь ты какой! Монашек недоделанный. Всё ходит тут молитвы бормочет. Тут женщинам подобает работать, а ему надлежит на фронте быть!

- И вас всех в них поминаю, чтобы выздоравливали, - огрызнулся Охотин.

- Подумаешь – святоша.

- Оставь человека в покое, Клементий, - буркнул солдат в летах из второго призыва.

- И ты ещё тут за таких бездельников вступаешься, - насупил свою одутловатую физиономию Клементий, - С такими, как вы все, войну и проигрываем.

- Чего ты тут несёшь, Клим? Да этот «бездельник» пашет как проклятый весь Божий день, а ты возлежишь тут как богдыхан. Ещё и меня приплёл.

- К-клим-ка, гад такой, - проблеял невнятным голосом полуглухой солдат средних лет. Это был несчастный, изнурённый ранами и болезнями, ревматик, который выглядел почти стариком. Он был растёрт и уничтожен войной до своей смерти. Обычно он лежал пластом и читал по слогам Евангелие, переданное Её Величеством, не замечая, если кто и заговаривал с ним. Врачи поговаривали о переводе его в отделение для психически больных, но там не хватало мест. С фронта поступали всё новые не обкатанные молоденькие солдатики, травмированные обстрелами немецкой тяжёлой артиллерии. Они тряслись, теряли дар речи и пополняли неврологические отделения.

- А ты, Логгин, святошу не защищай. Такие, как он державу назад тянут, - не обращая внимания на глухого и убогого, ответил Клим.

- Поехало! Несёт всякую ахинею тут. Лежи тут и слушай его. Надоел..., - добавил нецензурно бородач-Логгин, сверкая глазами из-под кустистых бровей.

Антону противно было всё это слушать и, особенно, нечестивую ругань. Вокруг было немало очень душевных простых солдат, которые прекрасно относились к их трудолюбивому санитару, но фельдфебель портил всю компанию и пытался восстановить против него всю палату.

- А газету я приносить не собираюсь. Можете жаловаться врачу, - резко молвил Антон.

- Гляди, Логгин, сколько злобы в нём. В этом вся их поповская кровь сказывается. Мы тут нашу кровь за них льём!

- Да заглохни ты, Клим. Опротивел уже, - отмахнулся седой солдат, грязно выругавшись ещё раз, - Если меня из-за тя какая из великих княжон услышит – расправы те не миновать. Глядеть в глаза княжне той не смогу боле. А с тобой будет ясно. Подлечусь, найду и - потроха вон. У нас в деревне народ горячий и на роду тоже. Так что – не доводи мя до греха. Душою ты, гад, отволг.

- По знакомству тут устроился он, чтоб в окопы не угодить - дело ясное. Логгин, а Логгин, ты у нас тут умный такой. Вот ответь мне: почему мы тут лежим-маемся, Логгин, а офицерики все в отделении, где великие княжны их обслуживают? Почему не меня? Чем я хуже?

- Да побойся ты Бога, нахал такой, и к нам они заходят и осматривают иной раз. Просто там их постоянное место, а у нас пореже. Чаво ишо те надобно, морда твоя наглая? Чем тебе наши сёстры хуже? Кататься тебя иной раз возят – карету, аль ландо подают четырёхместное. Концерты нам устраивают. Артистов императорских театров приглашают. Жрёшь тут за двоих8. Захотел помолиться - при госпитале имеется домовая церковь, да ещё и с какою иконою чтимою – «Всех скорбящих радосте». Говорят, иконостас императрицы Екатерины Первой ишо. Для духовного утешения тяжелораненых тебе имеется передвижная «походная» церковь. Какого тебе ишо рожна надо? И этого мало? Свинья ты и есть свинья, Климка.

- Там гвардейцы, в их отделении, лежат да шефских полков. Простой и офицер туда не попал бы, - упорно продолжил гнуть своё Клим.

- Дурья твоя башка! Для того, чтобы попасть в офицерское отделение, как и в солдатское нашего лазарета, нужна лишь одна «льгота» - быть тяжелораненым. И больше всех у нас тут и там пехотинцев, а гвардейцев куда меньше. Их и в целом-то меньше наберётся. Поезд имени Её Величества привозит с фронта «особо привилегированных»: кто без рук, кто без ног, кто с раздробленной черепушкой, а кто и вовсе без ..., - добавил непотребно, - Не зли мя боле и заткни пасть поганую.

Закончив мытьё, Антон поспешил с бинтами в автоклавную. После слов Логгина о княжнах он испытывал к нему лишь симпатию, простив Богом нетерпимые выражения. Вспомнил он, как едва очнувшись после операции, производимой самой Гедройц, другой солдатик первым делом спросил, а не ругался ли он грязно в беспамятстве пред лицом «княжны-врачихи» и великих княжон. Особенно его волновали последние – юные и чистые. Антон лишь умилялся такому. А ещё он стал себя ловить на том, что он сам заглядывается на великую княжну Татьяну Николаевну и страшно себя ругал за такие глупости. Во-первых, сам он был уже на полпути в монастырь и не принял до сих пор постриг лишь из-за того, что решил послужить во благо Отечества в тяжёлую пору. То есть просто пялиться на красивую девушку ему уже грех. Во-вторых, даже если бы он и раздумал удаляться от светской жизни, то его воздыхания по Великой княжне беспочвенны и бесплодны. Слишком неравен такой союз. Наконец, какой женщине он нужен – чахлый молокосос, которого даже не взяли в новобранцы?

Между делом он решил заглянуть к своей сестре, работающей в офицерском отделении. Охотин быстро дошёл до небольшого двухэтажного дома полубарачного типа с большой верандой. На первом этаже располагался лазарет, а на втором жили сёстры милосердия. Обстановка в офицерском отделении была столь же скромна, как и в солдатском: простые кровати, белые крашеные табуретки с тумбочками, простенькая, но со вкусом мебель в небольшой уютной гостиной в стиле Александра I. Белые стены, выкрашенные масляной краской, желтоватые квадратики плитки на полу в операционной. Единственным различием было то, что в офицерских палатах выделялось больше места на человека. Офицерское отделение было рассчитано на 30-35 человек, а солдатское - на 60-70 человек. Уход же за солдатами был ничуть не хуже. Антон заметил, что на сестре его нет лица. Евпраксия сказала, что скверно спала после тяжёлой операции, отнимающей больше сил, чем обычно. Даже призналась, что её преследовал кошмар, связанный с недавней смертью одного оперируемого солдата. Едва она пыталась заснуть, как пред её глазами возникало всё, что тогда случилось: лопнувшая артерия, кровь, которую ничем не остановишь, лёгкие солдата поглощают кровь, слышится зловещий свист в лёгких, лицо синеет и глаза стекленеют. Не помогает и искусственное дыхание. Но самым страшным в этом сне казалось, что то был не умерший солдат, а вчерашний красавчик-капитан, о чём Евпраксия, естественно умолчала, и корила саму себя: ведь она давно собиралась принять постриг и обдумывала лишь точные сроки его. Вчера она ощутила во взгляде Кирсанова нечто не дающее покоя с той самой минуты, и в этом она боялась признаться даже самой себе. Сестра спросила Антона, не сердится ли он всё ещё на её обман, имея в виду своё умалчивание о том, что лазарет их находится НЕ на фронте, куда рвался слабый здоровьем брат.

- Злость один из грехов людских. Стараюсь не злиться, - последовал сухой ответ.

Поговорили брат с сестрой о делах семейных. Давно не было никаких писем от ушедших на фронт братьев.

Утром Охотина сидела между Владимирцовым и Кирсановым, успокаивая и подбадривая их. Вдруг капитан Кирсанов начал много и несвязанно говорить. У него был жар, но Вера Игнатьевна уверяла, что всё в норме. Капитан бредил, но в его словах прослеживалась логическая цепочка. Он говорил в основном о своей любви к какой-то столичной особе, которая само исчадие ада, и он не имеет больше сил и воли к жизни из-за неё. Временами он упоминал какие-то настораживающие детали поведения той особы, выдающие её демонизм. Евпраксией полностью овладела неимоверная жалость к слабому больному человеку и инстинктивное желание защитить его от всех бед, в том числе и от той страшной дьяволицы. Когда Кирсанов умолк, впав в забытье, Владимирцов поведал Охотиной, что с ним рядом положили его старого боевого товарища, которого поначалу он не мог узнать из-за повязки на голове. Теперь повязку сняли. Высокое чело Кирсанова было лишь слегка разбито камнем. Евпраксия с жаром попросила рассказать побольше о его боевом товарище, и Емельян выполнил её просьбу, хотя и ощущал некую зависть: «Что значит красивый молодой человек. А что мою морду наполовину спалило, так оно и к лучшему, не будет заметно насколько она была гнусна и можно будет вообразить, что некогда была и недурна».