Лазарет номер три

- Спасибо Вам огромное, капитан, за Ваш рассказ. Как живо Вы умеете описывать обстановку! –улыбнулась Охотина и, заметив, что лицо Владимирцова исказилось от боли в голове, погладила его руку, сжав её, - Спасибо. Крепитесь. Через несколько дней Вам станет намного легче. Сама Вера Игнатьевна сказала. Я не прибавляю, нет!

В ответ он улыбнулся морщинками усталых от боли, но живых и выразительных глаз:

- Спасибо, милая сестрица. Я верю, что скоро всё пройдёт. Вы лучше больше заботьтесь о Кирсанове. Он между жизнью и смертью. А со мной и так всё в порядке. Спасите капитана. Он очень достойный человек. Скоро он выбросит всю эту дурь с той знакомой из Питера из головы и всё встанет на свои места. Поразительной храбрости офицер.

- Вы благородный человек, капитан. Но мы имеем возможность достаточно заботиться о каждом из вас, поверьте.

Что-то сжалось в душе Владимирцова: возможно впервые в жизни в свои сорок лет он, убеждённый холостяк, ощутил чувство ревности и к кому – к своему любимому боевому товарищу: «Насмешка судьбы. Такая девушка и до ранения бы на меня глядеть не стала, а теперь я и вовсе урод. На что я могу надеяться? Кому я нужен с опалённой мордой?»

Становилось всё холоднее, и потекли сумрачные декабрьские дни. Внезапно Филиппу полегчало, и он сумел узнать своего соседа, чему был несказанно рад. В то морозное солнечное утро пред Кирсановым возникла высокая стройная дама лет пятидесяти в простом сереньком костюме сестры и в белой косынке. Она ласково поздоровалась с ним и расспросила, где он был ранен, в каком деле, на каком фронте. В её речи слышался явный иностранный акцент. Филипп отметил классическую правильность её тонкого лица, бывшего некогда прекрасным, но мелкие морщинки уже расползались вокруг уголков её глаз и губ. Выражение этого лица было строго-задумчивым, и стального цвета глаза не смялись даже, если рассудок приказывал губам улыбаться. Подбородок резко очерчен, подчёркивая волю его обладательницы. Цвет её лица менялся в зависимости от нервного состояния, а улыбка лишь слегка скрашивала невысказанность затаённой печали. Дама подбодрила обоих друзей ласковыми простыми словами и уверила их, что будет вспоминать их в молитвах. Когда она отвернулась от Филиппа, Емельян заметил, что в глазах её стояли слёзы. Она извинилась и быстро покинула палату. Уже в дверях её окликнул третий сосед, с которым никто из недавно прибывших в лазарет ещё и не разговаривал:

- Ваше Величество, можно Вас попросить покорно присесть на минуточку. Очень мне худо нынче, а если присядете – смогу заснуть хоть ненадолго, - молвил офицер в летах, сиплым сорванным голосом и потянул в сторону дамы дрожащую руку.

- Конечно, князь Эристов, простите, что сама не подумала. Устала очень.

Владимирцов переглянулся с Кирсановым, несмотря на то, что поворачивать голову Емельяну было очень больно. Владимирцов перекрестился трясущейся рукой, ценой очередного прилива боли в груди и звона в ушах. Филипп прослезился и что-то зашептал. В тот день в дневнике Государыни появилась запись: «Вчера мне пришлось перевязывать несчастного с ужасными ранами... он едва ли останется мужчиной в будущем, так всё истерзано осколками, быть может, придётся ему всё отрезать, так всё почернело, но я надеюсь спасти, - страшно смотреть, - я всё промыла, почистила, помазала иодином, покрыла вазелином, подвязала, - всё это вышло вполне удачно, - мне приятнее делать подобные вещи самой под руководством нашего врача. Я делала ранее три подобных перевязки, - у одного была вставлена туда трубочка. Сердце кровью за них обливается, - не стану описывать других подробностей, так это грустно, но, будучи женой и матерью, я особенно сочувствую им9. Сегодня этот офицер впервые пришёл в полное сознание. Несчастный ещё и не подозревает, какое страшное известие его ожидает в скором времени».

Как-то после очередного изнурительного дежурства Настасья решила с утра прогуляться по Царскосельскому парку. Неожиданно Ртищева столкнулась с НИМ. Гумилёва она узнала сразу: его высокую худощавую фигуру в элегантном пальто, манеру ходить с лёгким наклоном вперёд, а приблизившись, - и крупные характерные черты лица. Она опешила невольно, остановив взгляд на неправильных чертах его выразительного, не слишком красивого, но приветливого лица. Они встретились взглядами, но Настасья не была уверена, что он её разглядел и воспринял, как одушевлённую субстанцию. Взгляд поэта словно прошёл насквозь и не задержался. Разминувшись, через полминуты она не выдержала и оглянулась. Неожиданно оглянулся и он. Ртищева зашагала прочь, смахнув непослушную слезу, выступившую не только от мороза. Внезапно поэт догнал её и заявил приятным низким голосом, взмахнув тонкой изящной рукой:

- Вы достойны кисти Рубенса! Да что я говорю, ведь следовало было попросить Серова... Увы, и его уже нет на этом свете.

- Неожиданные у Вас шутки, сударь, - заметила Настасья, придав лицу как можно больше независимости и безразличия. Околдованная, она не замечала, что поэт слегка картавит и глаз его немного косит. Разве это играет роль в человеке такого размаха?

- Вполне серьёзно. Не люблю бросать слов на ветер. Но чья кисть, как не этих людей, достойна сотворить Ваш образ на холсте? Других не знаю, - бросил Гумилёв и тут же, извинившись, что он опаздывает в комендатуру, ускорил шаг в прежнем направлении.

- Vous etes en moi comme une hantise10, - бросила Ртищева ему вслед, отвернувшись, и зашагала прочь. Она так и не узнала расслышал ли он её слова.

«Поэзия есть Бог в святых мечтах Земли» - звучали в её голове слова Жуковского. Настасья брела по парку в неизвестном ей самой направлении весь остаток недолгого светлого времени и опомнилась лишь с наступлением сумерек, повернув назад к Третьему лазарету от санатории для больных детей на Павловском шоссе. Потом Ртищева узнала строение санатории Свято-Троицкой общины для выздоравливающих больных11, что на углу Колпинской и Кузьминской, и после уже поняла, как идти дальше.

- Освятили Дворцовый лазарет наш ещё в августе 1914-го, и пошла работёнка, - с любовью рассказывала Емельяну палатная сестра Ольга Грекова о своей работе, - А в октябре и госпитальную церковь освятили. Первым пациентом стал молоденький корнет лейб-гвардии Его Величества кирасирского полка Карангозов. Милый был юноша. Только вылечился и опять на фронт.

- Уверен, что многие, кто вынужден был здесь долго лежать просто напросто рвутся назад, к однополчанам, - слабым голосом проговорил Владимирцов, - Убивает безделье.

- Скорее бы и нам, - и вовсе загробным голосом вставил, молчавший до того, Кирсанов.

- А недавно Великой княгине Ольге Александровне Георгиевской пожалована медаль «За храбрость». Она не только руководит своим госпиталем, но и сама служит там сестрою милосердия. И наша Вера Игнатьевна имеет такую же медаль и ещё золотую «За усердие» на Анненской ленте и знаки отличия Красного Креста всех трёх степеней. Вот как!

- Да уж... – неопределённо откликнулся Емельян.

- Ох, уж этот мне Красный крест, - раздался зычный голос князя Эристова – более дальнего соседа по палате, - Работа до изнеможения слабой здоровьем Государыни и её дочерей по уходу за ранеными в созданной Ею самой на свои средства системе госпиталей, полностью игнорируется « любезными» коллегами из Красного креста, связанными с Земгором. Своими бы руками и передушил «законных дезертиров» мерзавцев-«земгусаров12». Подлечиться бы только слегка.

- А что же Вы хотите? – вставил барон фон Таубе, - Скромная поначалу организация, Красный Крест, постепенно подчинила всю санитарную администрацию страны. А те думские иезуиты, кто орёт: «Немка!13», - стараются не замечать того, что Царскосельский госпиталь был переоборудован под приём раненых за счёт «Немки». Скоты! «Земгусары» получают и оклады двойные: по старому месту службы и по Земгору.

- Не умеем мы поддерживать авторитет правителей наших, - сокрушался Эристов, - Взять ту же смерть отважного мальчика князя Олега Константиновича. Юноше шёл всего двадцать второй год. Я сам навестил его в госпитале, когда несчастный был при смерти осенью четырнадцатого. Милый корнет рассказывал с гордостью, как они двигались в составе двух эскадронов в авангарде гусарского полка. Близ деревни Шильвишки они столкнулись с немецкими разъездами. Завязалась перестрелка. Князь Олег попросил эскадронного командира разрешить ему с взводом захватить неприятельский разъезд. Тот разрешил неохотно. Кровная кобыла Диана занесла князя далеко вперёд. Часть немцев была уже перебита, а часть сдалась, когда один из раненых кавалеристов, лёжа, повалил князя ловким выстрелом. Тяжело раненого на арбе перевезли в Пильвишки, где он причастился, а затем повезли в Вильно, где был ближайший хороший госпиталь. Установили гнилостное заражение крови. Пуля, войдя в правую ягодицу, пробила прямую кишку и застряла в левой ягодице. Оперировал профессор Цеге фон Мантейфель, помогали профессора Мартынов и Оппель. Вскоре была получена телеграмма от Государя о пожаловании князю Георгия. Юноша был так счастлив и с гордостью показал мне телеграмму. Как сейчас помню его слова: «Я так счастлив, так счастлив! Это нужно было. Это поднимет дух. В войсках произведёт хорошее впечатление, когда узнают, что пролита кровь Царского дома». К утру князь стал впадать в забытье. Начался бред. Корифеи медицины стали давать ему шампанское... Вливали в руку соляной раствор. Вечером приехали родители14, князь узнал их. Брат Игорь рыдал. Великий Князь-отец привёз ему дедов крест Святого Георгия. Прикололи к рубашке раненого, который целовал крестик. Пригласили священника... Слышали ли вы когда-нибудь о пролитой крови этого представителя Царского дома, начинающего большого поэта? Вот именно, что нет...

- Ах, как жалко мальчика, - вздохнула Грекова, перекрестившись.

- Англичане бы сумели преподнести такую смерть своему народу, - заметил фон Таубе.

- А какие славные люди прошли через наш лазарет и недавно вернулись на фронт! - продолжала своё Грекова, подсев к Дмитрию Таубе15.

В полдень, проходя по коридору, Настасья остолбенела от неожиданности, не поверив своим глазам: навстречу ей скользил воздушный силуэт знакомой по столичному либеральному салону Аглаи во всей его красе. По глубокому убеждению Ртищевой эта декаденствующая светская львица никак не вписывалась в образ сестры милосердия.

- Да, да, Настасья Николаевна, Ваши глаза Вас не обманывают. Императрица Мария Фёдоровна возглавила Красный Крест, например16. Если уж Феликс Юсупов проходит офицерские курсы, то почему бы и мне не внести свою трудовую лепту в победу России?

- Признаться, не ожидала Вас здесь встретить, - сухо улыбнулась Ртищева.

- Я и сама не ожидала себя обнаружить в качестве сестры милосердия. Сегодня мне предстоит собеседование.

- У Вас имеется какой-то опыт?

- Видите-ли, Вы наверное, не осведомлены, но княгиня Юсупова устроила за свой счёт госпиталь в своём доме и сама работает в нём сестрой милосердия. Знает состояние здоровья всех тяжелораненых, за которых несёт ответственность. Кстати и Феликс помогал матери по организации госпиталей в нескольких юсуповских домах. Как единственный сын он не подлежит призыву...

- Так, отчего же Вам не работать прямо в доме, где Вы живёте?

- Понимаете... с некоторых пор мы с княгиней не в ладах. Стали раздражать друг друга... Пожалуй, это очень даже типично для двух взрослых женщин в одном доме.

- Я Вас понимаю. Но извините, мне пора на обход. Не могу более задерживаться. Всего Вам доброго, - Настасья напряжённо распрощалась и суетливо зашагала дальше.

Когда Филипп Кирсанов открыл глаза, он не поверил им и тут же опять закрыл, после чего повторно приоткрыл и очень нерешительно.

- Да, Филипп, это я. Не удивляйтесь. Это не призрак. Я пришла сюда с целью устроиться сестрой милосердия. Случайно заметила в скорбном листе Ваше имя, номер палаты, ну и решила, что грех не навестить Вас, - очаровательно улыбалась зеленоглазая нимфа, сидящая подле Кирсанова.

- Господи, я ожидал всего чего угодно, встречи с Богом, дьяволом, но не этого... - матовая бледность лица Филиппа в тот момент впервые стала исчезать от прилива крови по причине огромного волнения, - Простите, что я так жалок, не могу привстать, чтобы приветствовать Вас! Как скверно!

- Что Вы! Побойтесь Бога! Как Вы можете думать о таких глупостях. Вам следует строго исполнять все предписания врача и не шевелиться понапрасну. Ваши раны могут открыться, а это чревато. Вам важно думать о хорошем, что всё будет прекрасно. Вокруг Вас столько милых молодых сестёр.

- Что мне все сёстры мира? Лишь, если бы Вы согласились ждать моего выздоровления...

- Оно затянется и обещать Вам этого не стану, мой милый Филипп.

- Вы жестоки. А ведь я хотел забыть Вас и был прав...

- Пожалуй, что так. И постарайтесь забыть. Вы будете неуклонно выздоравливать всю свою жизнь и всё будет прекрасно. Прощайте.

- А что там сказано, жестокосердная Аглая? В скорбном листе?

- Как бы это Вам сказать... Довольно малоутешительно для Вас, но всё в руках Божьих. На мой взгляд всё так, что лучше и быть не может: Вы, наконец, станете достойны возвышенной души своей. В том смысле, что тело Ваше станет... Прощайте.

- Нет, это сон... бред... – Филипп опустил тяжёлые веки, а когда поднял их, то оказалось, что никакой Аглаи рядом нет. «И не было её, всё это вновь сон, смешанный с явью. Кажется, я по-прежнему без ума от неё» - подумал Кирсанов и постарался заснуть. Но сон не шёл. Сердце билось учащённо и казалось, что в воздухе, напоённом карболкой, стоит запах тонких смутно знакомых духов.

Когда Аглая незаметно выходила из палаты Филиппа, она встретилась в дверях взглядом с уже знакомой ей по приёмному покою сестрой Евпраксией, которая какое-то время стояла в дверях. Взгляд Евпраксии был насторожен и не отличался приязнью к обращённому объекту. Это неприятно удивило Аглаю, но вскоре, выйдя на улицу, она обо всём забыла. Через день ей должны были дать ответ о результатах собеседования, в котором принимали участие старший врач госпожа Гедройц, а также одна скромная неброская сестра, к которой Гедройц неожиданно для Аглаи обратилась «Ваше Величество». Евпраксия подумала о том, что ей пора бы честно самой себе признаться в своём неравнодушии к Кирсанову: «Но если я ревную к этой новенькой рыжей весталке, то и к Настасье должна бы тоже. Но нет у меня камня за пазухой в отношении Ртищевой. Значит что-то ещё руководит мною, когда я испытываю неприязнь к рыжей? Да, конечно! Я ощутила это, когда её впервые увидала там, в приёмных покоях – словно что-то недоброе исходило из её красивых глаз! И это определённо было до того, как я поняла, что их что-то связывает с Филиппом...»

Когда, на исходе дня, Вера Игнатьена, наконец, столкнулась с Александрой Фёдоровной и обе сообразили, что могут себе позволить выделить свободную минутку. Тогда они обсудили кандидатуру молодой барышни, приходившей утром.

- Сестёр не хватает, Ваше Величество, - начала Вера Игнатьена, - Нужны руки. Барышня холёная, изнеженная, но и наша Настасья была такой же, а как хорошо работает.

- Вера Игнатьевна, голубушка, - неспешно ответила Государыня, - Если для Вас что-то значит мой совет, то очень настаиваю не принимать эту особу.

- От чего же, Ваше Величество? – Гедройц высказала неподдельное удивление, - Объясните, пожалуйста. Наши бедные офицеры будут рады тому, что за ними ухаживает столь миловидная дама.

- Понимаете, я обладаю, как мне кажется, каким-то особенным чутьём на людей определённого сорта. Так вот, нашим раненым не станет лучше от ухода такой сестры...

- Право, Ваше Величество, я Вас не понимаю. Но раз Вы так хотите...

- Что Вы, что Вы, Вера Игнатьевна, Вы здесь у нас командир. Вам и решать кого принимать. Мне кажется, что сейчас в Царском не осталось дома, откуда рано по утру не выходила бы скромная фигура сестры милосердия, семеня по направлению к одному из госпиталей. Мы бы нашли замену. Но окончательное решение я представляю только Вам. Прощайте.

Когда императрица удалилась, главный врач проворчала себе под нос: «Ну, до чего же Её тянет на мистику. Потребность во всём найти что-то сверхъестественное».

- Мне кажется, что Вы сегодня чувствуете себя неожиданно хуже, господин Кирсанов, и потому я приглашу врача на дополнительный осмотр. Не говорите ничего, знаю, что будете уверять меня в противоположном, но некоторый опыт у меня уже есть, - ласково говорила Евпраксия, сидя возле Филиппа и тревожно вглядываясь в его лицо, покрытое нездоровым холодным потом.

- Как поговорил с той дамой четверть часа назад, так и постанывает, вертит шеей, кадык «глотает», - добавил Владимирцов, - Надо бы осмотреть как следует.

- Нет, право, всё хорошо, только в ушах звон какой-то странный, - растерянно промолвил Филипп, растерянно глядя в глаза Евпраксии.

- Звон от давления крови в ушах, от непривычной после фронта, настораживающей тишины, это мне знакомо, - вздохнул Емельян.

Ночью Евпраксию разбудил непривычный кошмарный сон о том, что она идёт через не то парк, не то лес, и вдруг замечает, что все светлые стволы деревьев сочатся каким-то отвратительным чёрным вязким гноем, после чего до её обоняния доносится смрад этой ужасной жидкости и начинает душить.

Рождество 1915 года Третий лазарет отметил дружным обедом сначала всего персонала, а потом – разносом рождественских яств по палатам и продолжением трапезы вместе с пациентами. Работник Красного креста, книжный иллюстратор и акмеист Нарбут во время войны служил в Царском17. Он был рад избежать фронта, но по месту службы был вынужден присутствовать при императорских обедах, что его, как либерала, заметно раздражало. Так, и в этот раз он сидел за столом работников лазарета, хотя и ощущал себя явно не в своей тарелке в этом незнакомом ему обществе. Он знал лишь членов Дома Романовых, то есть «Трёх сестёр», и госпожу Гедройц, как особу, сочувствующую его взглядам, но никого более. Будучи выходцем из знатного литовского рода, но ставший прожжённым либералом, он не выносил церемоний, особенно связанных с сословностью. Но после присутствия за несколькими традиционными обедами с лакеями по случаю приезда императора из Ставки, Нарбут был поражён простотой того, что увидел в лазарете. Царица с дочерьми ничем не выделялись среди прочих работников лазарета. Нарбут, одетый утрированно во френч с вензелем и галифе, ощутил неловкость от своей очередной выходки с таким маскарадом и понял нелепость своего поведения. Этот желчный человек вяло ковырялся в праздничном пироге серебряной вилкой и удивлённо по-новому разглядывал миловидных, бойко-щебечущих великих княжон. Их образы, хорошо известные всей России, благодаря многотиражным художественным фотографиям, воспринимались многими, как воплощение благополучия: изящные головки, сияющие глазки, воздушные платья. На фотографиях их окружают ажурные салфетки, книги в тяжёлых добротных переплётах, а на коленях прохлаждаются мопсы. А будущее княжон кажется таким легко обозримым и безмятежным... И вдруг те же детки в госпитале за тяжелейшей психически работой! Что-то не увязывалось и смущало Нарбута, начинало злить его. За столом зашла речь о том, что работа в лазарете становилась для девушек столь привычной, что они уже с неудовольствием встречают необходимость «одеться прилично», или просто иначе, - вне лазарета.

- Платье сестёр милосердия мы ощущаем «второй кожей», правда, Татьяна? – сказала ласковым голосом стройная среднего роста Ольга Николаевна, устремив свой синий взгляд на младшую сестру.

- Я бы добавила: «Единственной и настоящей» - улыбнулась высокая и особенно изящно сложенная Татьяна, которая встретилась своим прямым твёрдым взором с глазами Нарбута и вынудила его смущённо опустить голову.

- В годину войны всё вокруг становится «единственным и настоящим», - загадочно сказала императрица.

- Что Вы имеете в виду, мамА? – насторожилась Татьяна, грациозно изогнув длинную шею.

- И нашу веру православную я всё больше ощущаю единственной настоящей. Посмотрите на немцев, кровь которых преобладает в жилах моих. Мне милы их традиции, язык, но не прусский протестантский дух, намекающий на их избранность. Этот дух породил германский милитаризм ещё при Бисмарке, и с тех пор Германия неуклонно эволюционирует «от Канта к Круппу». Не вижу тут ничего смешного, Татьяна. Становится всё меньше крупных писателей, музыкантов и художников во всём мире. Чем это объяснить? Люди торопятся жить, впечатления чередуются слишком быстро. Машины с деньгами управляют миром и уничтожают всякое искусство, а у тех, которые считают себя одарёнными, испорченное направление умов.

Примечания