Знамя на пустыре

Знамя на пустыре

Мы никогда не начинаем. Мы являемся в мир с готовым наследием. Потому мы не свободны. Мы видим мир чужими глазами, глазами мёртвых...

Ф. Сологуб

Я чую близость времён, когда христиане опять будут собираться в катакомбах, потому что вера будет гонима… Разве ты не видишь, КТО надвигается?

Вл. Соловьёв

Книга 5.1.

Топор и лес (Глебовичи и судьба Петровичей)

Лишь сохраняя культурные устои, современный человек станет способным спасти целостность природы, грубо им нарушенную, сохранить последние леса, им ещё не вырубленные.

Оглавление:

Пролог

Стон леса

Там, где был поднят русский флаг

Часть 1. Ванкувер-град, остров Ванкувер и Аляска

Антон (1992)

Дело о гвоздях

В гостях у племянника Николая Второго

Сирил Хатчинсон

Антон, Николай и Сидор в Ванкувере (1994)

Век в ожидании

Трапперы в чуждой среде

Хатчинсоны и Эроны

Амстердамский нужник

Антон в сторожке и встреча с братом (1997-1998)

Отцовская ферма и смерть деда

Незваные гости

Голое поле и Балканы (1920-1923). Дневник полковника Охотина

Приезд Николая и ответный визит Антона (1998-1999)

На земле предков (2000)

Часть 2. Безумные, ревущие двадцатые годы

Дневник полковника Охотина 1924 года: Глеб Гордеевич в Париже

Соблазны и искушения Глеба Гордеевича

Incarvillea Younghusbandii, или в пароксизме Большой Игры

Париж безумных двадцатых

Стадный инстинкт

Последствия папоротникового бума

Сэр Френсис Янгхасбенд и сэр Артур Конан Дойл

Туманный Альбион словам не верит

Бросок в неизведанное (1925)

Русский очаг (1925-1926)

Пятая война капитана Ведищева (1932-1948)

Часть 3. Болота Миссисипи

Заезд в Нью-Йорк (Начало панамериканского броска, 2000)

Садовник

В гостях у мистера Хоумера

Обитель, затерявшаяся в пекле Соноры

Дело о съеденном банане

Смерть в Луизиане

Часть 4. America Latina

Мексиканские страсти (с осени 2000)

La dulce cintura de America1

В стране нынешних майя

Силуэты игроков

Defienda me dios de mi.2

Пути Господни неисповедимы (Гондурас - Панама)

Затерянный мир Конан Дойла

«Сельва – супруга безмолвия, мать одиночества…» и отчаяния

И сельва не знает покоя

Холодные пики Перу

Котопахи и Льянганати

Часть 5. Канада, не пахнущая смолою

Свободный историк (зима-лето 2002)

Суд (весна 2003)

Маньяк в Уэллс Грей

Совет Энди Хоумера

Каннибал в национальном парке (лето 2003)

Часть 6. Москва золотоглавая

В уютной брежнёвке (зима 2004)

Политические страсти постперестроечной России

«Салон» госпожи Третнёвой двадцать первого века

Люмпенские гнусности

Вечеринка в хрущёвке

Мещёрские общины

Возвращение на ферму и бегство из Канады (2004-2006)

Московские деньки (2006-2007)

Пролог

Когда мир был... моложе, все жизненные происшествия облекались в формы, очерченные куда более резко, чем в наше время. Страдание и радость, злочастье и удача различались гораздо более ощутимо; человеческие переживания сохраняли ту степень полноты и непосредственности, с которой и поныне воспринимает горе и радость душа ребёнка.

И. Хёйзинга

Прекрасен цветущий дуб, и уродлива машина, оскорбительна для глаза, уха и носа, нимало не радует. Мы любим дуб и хотели бы, чтобы он унаследовал вечность… Машину любить мы не можем.

Н. Бердяев

Стон леса

Скупо освещённый ленивым осенним солнцем сосновый бор огласили голоса артельщиков-лесорубов. Двое из них были поглощены выкорчёвыванием пня, ворча на барина, требующего очистку леса от последствий рубки отобранных деревьев.

- Тяни его, вали голомень3 ентот! – гудел здоровенный мужик, подрубая мощный корень.

Другие продолжали валить отборные сосны. Жало топора, с леденящим душу чавканьем, по самый обух впилось в живой ствол вековой сосны в два обхвата. Могучее дерево едва содрогнулось, но жизнь его, с этого мгновения, висела на волоске.

- Мужики… тут я вам не помощник боле… отмахал своё топором. Душа не лежит лесовать дальше, - взволнованно заговорил вдруг, обычно самый молчаливый среди артельщиков, суровый косматый мужик Антип. Ему вновь показалось, что дерево застонало человечьим голосом. На сей раз он это расслышал явственнее, чем вчера. Совсем, как во сне прошлой ночью, когда он с криком вскочил с кровати и жёнушку свою перепугал.

- Опять ты за своё, - проворчал его напарник-лесоруб. – Господь сам лес для пользы человекам вырастил. Потому и рубить его не грех. Пойми ты, наконец, простую истину, голова твоя твердолобая. И деньжата-то попенные4 уж давно уплачены.

- А мне видится в том грех и немалый, - протянул Антип.

- Да ты, Антипушка, не чуди. Небось жёнушка-то не одобрит, коль хозяин тя в спину вытолкает и расчёт не даст. Дурью-то не майся, о семье подумай. А то дерево ему, вишь, жалко стало. Коль жалостлив, так не всаживай топор с каблука, да так, что щёк его не видать. От такого усердия и камень застонет. Здоров ты больно, да умом не вышел. Сдурел мужик. Вчерась ты учудил – не стал тонки дерева валить, сказал молодые, мол, жалко. Нынче ты перед старым спасовал. Ты того – не дури, - попробовал увещевать его старший артельщик Пров.

- Такую сосну не могу никак я… рука боле не подымается, - тихо проронил в ответ Антип Аршинин, втягивая голову в плечи. - Грешил на своём веку и так немало супротив леса и понял, что дерева ронить - дело дурное. За те годы лес мне жалко стало. Всё подчистую вырубят в скором времени на Курщине. Да, токмо Господь не допустит такого. А ведь не так давно лес-то наш заповедным был. Продали всё, ироды…

- Дурья башка. Хозяин-то наш исправно платит. Все работёнке такой знатной и рады. Один ты не как все. Детишек-то кормить поди надобно. Урожай, ой, худой будет. И сам три не получить. Чё делать станешь? Дурной ты мужик и не такой, как все, вот что тебе скажу. Время платежа на носу, а он в сторону смотрит, - удивлялся напарник. – Дык, и не всяк лес те – божелесье5.

- Да чаво с ним возиться. Коль не такой, как все – пущай не раобтАет, - гугниво пробубнил один из артельщиков, что оказался под боком.

- Да вот, не такой. Во сне мне СТОН ЛЕСА мерещится. А один раз сама Богородица со мною говорить хотела. Но только я ничего услышать не смог, как не силился. Далече Она стояла – в небесах. Но чувствовал я, что предостерегала Она меня от рубки леса. Лес соками исходит, умрёт скоро. А ведь и нам без него жизни не будет, - жалостливым тоном произнёс Антип и, всадив, с этими словами, казённый топор в землю, зашагал прочь.

- Ну и ступай – скатертью дорожка. Тоже мне – Наполиён тут нашёлся, - доносилась вслед гнусавая воркотня гундосого мужичка.

- Да утихни ты. Верно Антип-то мыслит: ежели от невыкорчеванных пней один кочерявый дубняк остаётся и никуда он боле не годен, как на дрова, то и нельзя весь лес ронить, - заворчал на него дюжий напарник. – Не гоже леса все так паскудить. На новотеребе6 ничаво толкового не вырастет.

- А сами-то вы кто и баре ваши? – ворчал удаляющийся Антип. – Белокулижники7 бесовы, вот кто.

В ту ночь лик луны показался Антипу ущербным, снедаемым тенями, безнадёжно стареющим. Задумываясь над этим, пришёл Антип к тому, что, скорее всего, начинает стареть он сам. А потом приснилась Антипу последняя вековая сосна, на которую рука его не поднялась. Завела та сосна разговор с Антипом и говорит, мол, век тебе добра не забуду. Проснулся Антип с до боли остро режущей мозг мыслью о том, что ту благодарную ему сосну, его сосну, уже повалили, и, наверное, даже распилили на части. Никогда больше не встретит он её, не поговорит по душам – с доской, или пнём не побеседуешь, а живое дерево – оно всё слышит и понимает: «Погубили, ироды, сосну мне благодарную…»

Потомки того Антипа, все непременно Антипы Антиповичи Аршинины, не прекращая чудили в глазах окружающих. В крестьянской среде такие поведенческие отклонения одобрительно восприняты быть не могли и Антиповичи постепенно становились чуть ли не изгоями. Сын-правдолюбец того самого Антипа попал под влияние эсеров и, в ходе Гражданской войны, подался на Тамбовщину, став самым ярым сторонником Антонова в знаменитом «мятеже». Однажды Антонов предложил поджечь лес, чтобы остановить натиск частей Красной армии. Антип отказался в этом участвовать категорически, несмотря на давление самого Антонова. Расстреливал Антипа Антиповича Тухачевский лично. Отпрыск того Антипа уцелел, жил бедно, еле сводя концы с концами, но умудрился вырастить троих детей, крестьянствуя. Трудолюбив и силён был, но ежели гнали колхозников на отстрел волков, на порубки, умудрялся отказываться и отсиживался дома. Но, если уж совсем сурово на лесоповал всех деревенских гнали, то старался выбиться в десятники, чтобы самому не держать топор или пилу в руках. Грешить, так не глядя в глаза дереву. Говаривали потом: «Кормили же там, поначалу, дородно, но опосля всяко бывало». Сам он пал в Великую Отечественную совсем молодым, а сын его родился по весне сорок второго.

Там, где был поднят русский флаг

В переводе на английский друга Николая звали Ред Сидэр, то бишь - Красный Кедр. На индейском имя его было для янки слишком труднопроизносимым. Николай же, звал его просто Сидором, поскольку он владел русским гораздо лучше, чем официальным местным наречием, которое освоил в начальной школе ничуть не лучше, чем язык индейцев, живущих вокруг общины потомков русских колонистов – первых европейцев на Аляске. Сидор был и впрямь статный, словно могучее дерево, и даже - весьма рослым для индейца. Да и цвет кожи Сидора напоминал красно-коричневую кору этого прекрасного дерева. Правда, самому Сидору его имя не слишком нравилось: не лучше ли быть Мистайей – Гризли, или наконец, просто Джоном? Понятнее для окружающих… Житель Аляски Сидор и в глаза тот самый «кедр8» не видывал. Дело в том, что предки Сидора некогда жили на севере Калифорнии. Позже они нанялись на работу в поселении Российско-Американской компании близ Крепости Росс. Русские платили индейцам мукой, мясом и одеждой. Но дела колонии шли неважно и всё чаще начались «пригоны» на работы. Отношения с индейцами неуклонно ухудшались, хотя до вооружённых столкновений дело не доходило. В ответ за насилие индейцы убивали русский скот. Тогда колониальная администрация стала ссылать виновных в этом на Аляску. Так, прадед Сидора, ребёнком, оказался в этих холодных краях. Николай почему-то уверял Сидора не раз, что таким именем следует гордиться. Чудной, в глазах индейцев, Николай прочитал в сельской библиотеке, что красный кедр называется ещё и гигантским деревом жизни. Сидор чтение недолюбливал, да и не смог бы одолеть такие книги на чуждом наречии. Николаю было легче: в их общине сохранилось немало старых книг на русском9, которые он мог читать свободно, родной же язык Сидора письменности не имел. Николай был мало способен к богатству разговорного английского, но неплохо научился читать на нём научно-популярную литературу. Мало кто из русских людей в конце двадцатого столетия был способен выразить свою мысль на столь архаичном русском, как Николай, кроме, разве что, узких специалистов, которых становилось всё меньше. Помимо того, Николай, как сын старообрядческого начётника Шеломенцова, владел и церковнославянским.

- Ты зря, брат мой, не ходишь в библиотеку, - который раз внушал индейскому другу Николай на скверном английском. - Там можно столько всего узнать. И о лесах наших тоже.

- Время наступит – пойду, брат мой, - неизменно отвечал Сидор.

Но оно никак не наступало. Николай поведал другу и о том, что лес нещадно вырубается и скоро на Аляске, да и во всём мире лесов не останется. По примеру своих крепких в устоях и вере предков-казаков и поморов, Николай больше всего переживал за Россию, толком ему неведомую, но, в его глазах, самую важную часть Земли. Раздумывал Николай о том, когда же можно будет в благословенную Россию вернуться, ведь коммунизм уже рухнул – пора бы. Казалось бы, это так, но деревенские патриархи ПОКА не велели… Впрочем, Аляску они тоже воспринимали до сих пор как бы частью России: в общине жила вера, что русские непременно сюда вернутся и Аляска вновь станет российской. Требовалось лишь ЖДАТЬ. В силу такого своеобразного восприятия мира, потомки казаков и поморов-переселенцев распространяли важность сохранения лесов, в первую очередь, на леса российские, но и на Аляску. Когда же друг начинал внушать Сидору, что всё очень скверно, леса исчезают, но главное, чтобы они уцелели хотя бы в России, взаимопонимание исчезало. Чёрные очи Николая вспыхивали от негодования в адрес лесозаготовительных компаний:

- Встретил бы таких, с пилами, на тропе возле нашей деревни, морду б набил! – восклицал он тогда.

Зауженные глаза Николая делали его подобным сибирякам-чалдонам, полукровкам, которые отличаются гибкостью со смуглой кожей, унаследованной от матери, и кряжистой приземистостью широкоплечего отца-казака. Сидор считал Николая почти своим, вроде как индейцем, только другого племени. Сидор очень уважал своего друга за немалый, для его лет, опыт охотника, хотя сам был на год старше него. Николай даже предпочитал общество индейцев – людей с кровью его матери и бабушки, общению с настоящими янки. Он испытал как-то раз расовую неприязнь: к нему обратились подвыпившие лесорубы: «эй, скинни», что он, со своей недостаточным совершенством в английском, воспринял, как «кожаный, или кожистый», то бишь – может быть – «толстокожий» и готов был поначалу воспринять, как комплимент, ведь он меньше них отмахивался от комаров. «А может быть они хотели сказать «толстокожий»? Не особенно-то и обидно, - подумал Николай тогда. – Комар не прокусит…» Но то были отголоски самого непосредственного расизма, что он понял много позже. По сравнению с рассказами его отца, который обладал несколько более светлой кожей и менее монголоидными чертами, всё это казалось мелочью. Тогда, в 1950-е, расизм был в норме. Но отцу, иной раз, доставалось слышать от грубых лесорубов и - «коммунист чёртов», коль русский. Отец возмущался, дескать он против коммунистов, за Царя и веру, но его и слушать не желали… Однажды их семье члены экспедиции из образованных высказали: «Русские губят Землю, уничтожают природу, развязывают войны». Отец так растерялся, что проглотил это замечание, не зная что ответить.

Часть 1. Ванкувер-град и Остров Ванкувер

Антон (1992)

Да не сварит его в котелке

Над костром какой-нибудь бродяга,

Да не оставит распластанного в крови на дороге,

Скрипнув шинами и, сверкнув фарами,

Бешено мчащийся автомобиль.

М. Женевуа (Ода ежу)

Чахлое, золотушное солнце опустилось над дождливым городом. Очертания цепи гор за Баррардом, как и силуэтов зданий, размывалось словно по мановению кисти вселенского импрессиониста, перебравшего абсента. Антон Охотин - молодой человек семнадцати лет от роду, ещё в совсем юные свои годы страшно переживал за судьбу хоботных и китообразных, порою уснуть не мог. Позже он понял, что слоны слишком далеко, киты – глубоко, а вот спасению реликтовых исчезающих деревьев, которые он часто видел и очень любил, студент Охотин сможет помочь на деле. Антон настолько прочувствовал тяжесть судеб истребляемых лесных гигантов, что, оказавшись в лесу наедине с собой, ему порою мерещился СТОН умирающего леса, как и очередной раз в эту ночь. «Не вижу разницы между изобретением гарпунной пушки, по поводу которой немало возмущаются, и электропилой», - посетила его мысль на следующее утро. В 1992 году в Ванкуверском университете преподаватели со студентами готовили решающую акцию протеста, на которую все очень надеялись. Давно было пора остановить лесоразрабатывающие компании с их разрушительной деятельностью в лесах Британской Колумбии, полных растительных реликтов. Но правительственное лобби годами никому не позволяло замахнуться на подобные компании. Антон не имел достаточно средств на оплату учёбы и вынужден был обучаться заочно и, к тому же, прирабатывал ремонтом мостовых в городе. Тупой и тяжёлый труд: цепко хватать камни для мощения улиц, извлекать их из грунта, выматывал, и к экзаменам студент мог готовиться лишь поздно вечером. Тем не менее, Антон находил время и для участия в акциях протеста, считая их своим гражданским долгом. Отец мог бы оплатить его учёбу, мог бы помочь и старший брат, но беда в том, что папа настаивал на продолжении своего дела всей жизни - фермы, к чему душа сына не лежала. Во всяком случае, пока ещё не тянуло к фермерству. Всё хозяйство, кроме домашнего, лежало на плечах отца, а дом держался на матери. «Покуда родители здоровы можно не беспокоится, но что станет с фермой, если они состарятся? - задавался, иной раз, вопросом Охотин-младший. – Надо будет обсудить всё это с братом Глебом». Остаётся уповать на то, что к тому времени у него, как и у брата, появится склонность к продолжению дела отца, но с биологическим новаторством от знаний, добытых здесь, в университете. Детские воспоминания о жизни на ферме и походах в лес оставались всегда самыми тёплыми. Перед глазами вставал, напоённый полуденным зноем, хвойный лес, олицетворяющий Канаду, пахнущую смолой. Как говорил дед, проведший юные годы в России, там пахнет так же.

Антон поднял глаза на стены своей комнаты, увешанные репродукциями Нестерова, Саврасова, Шишкина, Левитана, а также парой американских трансценденталистов с утрированным горным лесом, и «Охотниками на снегу» Питера Брейгеля Мужицкого. Хвойный лес, как и романтизированное православие Нестерова были особенно близки владельцу комнаты. Антон с детства слышал о том, что в СССР свободы попраны, а позже, став студентом, узнал от советских коллег, посетивших их университет, что протест против уничтожения лесов Сибири правительством услышан быть не может. Тогда Охотин подумал, что следовало бы ему направить усилия на сохранения не только канадских лесов, но и тайги его исторической Родины. Но и в Канаде дело с уничтожением лесов обстояло весьма печально. Культура далёкой и неизвестной ему Родины предков давно манила его. Строгое православное воспитание в семье позволило Антону с его братом и сестрой - второму поколению, родившемуся на чужбине, впитать русские истоки. Родители научили его в детстве молиться искренне, полностью погружаясь в попытку довести свою мысль до слуха Господнего. Молиться так, по-детски, наивно и чисто, с тех пор не получалось ни разу. Хуже того: удавалась такая молитва всё реже… Рассудком понимал Антон, что лишь искренняя молитва может принести душевное успокоение, но увы, она-то, с начала суетной студенческой жизни, и не удавалась. Несмотря на некоторое охлаждение в отношениях с родителями, естественное к семнадцати годам, желание Антона жить отдельно и подальше от «предков», он продолжал их любить и имел потребность регулярно видеться с родителями. В тот год Антон всё чаще и теплее стал вспоминать детство на ферме в глуши верхнего течения реки Фрезер. В такие минуты взгляд его юных, добрых глаз становился совершенно безмятежным.

Неожиданно, кто-то позвонил в дверь. Удивлённым глазам Антона предстала соседская девица – совсем ещё юное создание, которое не раз вызывающе смотрело на него при мимолётных встречах в подъезде многоквартирного дома. Она явно напрашивалась, чтобы её пригласили зайти и вскоре сидела в кресле, закинув ногу на ногу в предельно обтягивающих джинсах. Вопросы сыпались с её уст, мол, чем занимаешься, давно любопытно, сколько лет прожил на белом свете. О, в самом деле? Всё ещё студент? Как здорово! И она бы хотела в университет. А где живут предки? Фи-и – на ферме? Любопытно побольше узнать о загадочном, скромном молодом человеке - таком не современном! Но это и привлекает, интригует. Антон отвечал вяло, без особого интереса к этой не слишком привлекательной внешне, тощей, дёрганной особе, утомляющей болтовнёй, теребящей пачку сигарет. Антону казалось, что непомерно большой рот её, приковывающий к себе всё внимание, в ущерб невыразительным глазам, не вяжется с её субтильностью и должен принадлежать гораздо более корпулентной особе. Хищный, чувственный рот не давал разглядеть и запомнить остальные составляющие её лица. Преобладающий над всем прочим, он, вселял смутное, подсознательное отвращение. Что-то смущало в её облике, не вязалось одно с другим, не говоря о жеманной, неискренней манере речи. Её худые длинные ноги были обнажены предельно, до самых ягодиц, несмотря на прохладу и сырость.

- Не куришь?

- Нет…

- Ведешь здоровый образ жизни, стало быть?

И что эта нахальная особа пристала, чего добивается?

- Не то, чтобы так, но… - смущённо выдавил Антон.

- Может ещё и праведный образ? Гы!

- Да, не…

- К тебе пришла девушка, а ты как неживой. Не додумался и предложить что-либо выпить, не усадил даже, самой пришлось занять место. Ну, да ладно. Не переживай. Зайду ещё разок скоро, не плошай только больше. Душ прими, гы! А сегодня ты мне надоел, гы!

- И что дальше? – Антона передёрнуло.

Она резко вскочила и, игриво кивая, выбежала прочь. «И скатертью дорога, - вознегодовал Антон, - эка невидаль! Шокировать ей захотелось! Можно подумать, что на дворе прошлый век, викторианские нравы. Но почему она упомянула о необходимости душа? Вроде бы от меня не смердит… Нахалка! Свои «бледные ноги» «закрывать» она и не намеревалась. И обращение к авторитету Брюсова не имеет смысла».

Антон взглянул в окно: Ванкувер тонул в лиловом сумраке спускавшейся ночи.

Дело о гвоздях

Жить надо ради того, за что можно умереть.

И. Ильин.

Главная дорога лесорубов в долине реки Гордон острова Ванкувер, не пылившая никогда раньше, окутала синий митсубиси Ти Джэй Уотта такой пылью, словно здесь уже и вовсе не осталось, так называемых, дождевых лесов умеренного климата.

- Чудовищно! Эти варвары оставили здесь лишь те деревья, до которых практически невозможно добраться, а точнее – спилить их было бы слишком трудно, дорого и затраты себя бы не оправдали, - ворчал старший товарищ Антона – Уотт, и Охотин утвердительно кивал:

- Подонки.

- Вот и я говорю - скоты.

- В наше время крупнейшие даги10 имеют до семидесяти пяти метров высоту и чуть более четырёх в диаметре, а в прошлом достигали более ста метров, как секвойи. Когда в 1895 году срубили крупнейшую из известных дугласовых пихт, она оказалась сто двадцать семь метров высотой и восемь в поперечнике! Полуторатысячелетнего великана срубили, главным образом, из азарта: лесоруб Джордж Кэри задался вопросом: «а возможно ли его повергнуть наземь в принципе?» Второй, сопоставимый по размерам, экземпляр был найден в 1902 году тоже немного севернее Ванкувера в каньоне Линн. Последние из этих гигантов, превышающие по размерам уцелевшие, были уничтожены и не так давно – не менее нескольких тысяч. Ведь Канада в этот период уже не была бедной, - Антон вздохнул.

- И могла бы себе позволить дать им выжить. Но никому нет до них дела, - продолжил Уотт. – А у тебя хорошая память…Дождевые леса побережья уникальны не только размерами деревьев, но и своей стойкостью к пожарам за счёт влажности, толщины коры, а следовательно, и незначительным их изменением за сотни тысяч лет. Официально же, лес старше ста пятидесяти лет уже считается старорослым по терминологии лесников, но всё ещё не первичным для ботаника.

Неужели этих великолепных деревьев не останется вовсе? Наверное, Уотт прав и надежды не остаётся…

- В девятнадцатом веке у нас делали из дугласий мостовые… От Ванкувера до Сан-Франциско города строили, в значительной степени, из реликтовых дугласовых пихт11. Ныне люди одумались… - добавил Антон, отринув слишком печальные мысли.

- После того, как даже ботаник Дэвид Даглас, впервые описавший эти деревья, заявил о возможности их широкого использования на практике, перестал я уважать учёных прошлого. А прибыл он на судах Компании Гудзонова залива в Ванкувер уже в 1825 году, - презрительно произнёс Уотт.

- Читал однажды о Дагласе. Оказывается, он записал свой первый отзыв о ванкуверском лесе. То был восторг пред великолепием колоссальных деревьев. Возникла мысль: а не католиком ли был этот человек, ибо его ощущения сродни поклонению праведного католика роскоши готического храма. Но позже тот же Даглас проявил себя вполне практичным протестантом: он начал оценивать запасы древесины такого леса… - вставил Охотин.

- Да уж… Но ты особо не кати бочку на протестантов. Мои родители тоже из них, посмеялся Уотт. - В 1854-м на острове появилась первая механическая лесопилка, принадлежащая Компании Гудзонова залива, и неуклонное истребление началось. В 1880-е Алфред Дикин полностью вырубил деревья вдоль реки Гордон и положил начало массовому натиску на леса острова. К 1906-у британская Колумбия была обуяна истинной горячкой лесоповала. Вскоре министр Уильям Росс заявил, что провинция намерена начать разработку своих лесных запасов по-настоящему. Правда, он оговаривал и рациональное использование, разработку законодательства по лесному хозяйству. С 1912 года лесорубы должны были иметь лицензию. Но до Первой Мировой уничтожение наших лесов шло всё ещё терпимыми темпами. С началом войны масштабы вырубки стали несравнимы с предшествующими. Лагеря лесорубов росли, как грибы. Вскоре выделился лидер дереводобывающей промышленности мистер Харви Реджинальд Мак Миллан и жизнь на острове стала зависеть в первую очередь от успеха его предприятия. Техника уничтожения деревьев в те годы особенно бурно развивалась. Наследником Мак Миллана стало предприятие «Блудел», заправлявшее в сведении лесов с 1955 до конца столетия. В те годы возникло целое сообщество идеальных лесорубов – грубых мачо, проводящих большую часть времени в лесах, уничтожая их, а свой досуг – в пивных и борделях. Лесоповал становился всё менее опасной профессией, но амбиции и хамство его работников возрастали. Впрочем, ремесло высотного опильщика оставалось достаточно опасным делом. Но таких были единицы. Их обязанностью было взобраться при помощи специальных приспособлений, вроде альпинистских, на уровень кроны и опилить крупные ветви. Именно их технику и мы используем на деревьях, изучая лес. До 1970-х господствовало официальное мнение, что порубка спелых и перезрелых лесов полезна и даёт стимул для дальнейшего развития леса. Эдакая фарисейская лазейка, оправдывающая самое варварское уничтожение. Не все, конечно, соглашались с этим, но правительство таких учёных не желало услышать.