Знамя на пустыре

- Охотно Вам верю, сударь, но ведь самодержавие подразумевает ещё и такие казусы, как гибель более ста пятидесяти тысяч человек, строящих Санкт-Петербург в непролазных топях, - холодно возразил британец.

- Если когда-либо в истории цель оправдывала средства, то это именно тот случай, - резко заявил Смураго. - Что стало бы с Россией и Европой, если бы этот город не был построен именно там? Да, имела место безжалостная целеустремленность Петра Великого, но и цифры в сто пятьдесят тысяч явно дутые. Если бы Россия сохранила Москву своей столицей, то Россия пропиталась бы азиатчиной и постепенно стала бы частью Азии. Благодаря же европеизированной России, Европа стала защищённой от азиатского натиска, жёлтой опасности, как некогда была спасена Русью от монголов. Но, если бы Пётр перенёс свою столицу, например, в Крым, то славяне и греки могли бы объединить свои силы, раздавить Турцию, восстановив Неовизантийскую Империю с центром в Константинополе.

- Слишком уж много сослагательного наклонения, Георгий Александрович? Вам так не кажется? – с насмешкой произнёс Новгородцев. – А жёлтая опасность? Она остаётся. Не зря, ещё недавно в миру по всей России о ней поговаривали, а Вильгельм возвёл её в ранг государственной политики.

- Не забывайте господа, что царь Пётр – это совсем иная эпоха, с другими нравами и понятиями. Некорректно сравнивать деяния последних, гуманных самодержцев с тем веком. С таким же успехом можно сравнить правление королевы Виктории с расправами над своими подданными Елизаветы Девственницы, - вставил я.

- Главное, господа, что мы, общими усилиями, предотвратили кровопролитие! Вам, господин Смураго, хватило, я полагаю, пролитой крови на своём веку. Как всё же по-русски превращать мысли и учения в повод для свар, - вдруг воскликнул Введенский. В последние годы, он превратился в розового, сияющего старичка, хотя ему едва исполнилось сорок. Обросший целыми подушками мяса он полнел и не от сытой жизни. Порой на него находило игривое настроение, и он начинал бесконечно долгие тирады, завершаемые столь благодушной улыбкой, что даже мрачный Смураго не мог не улыбнуться.

- Довольно, профессор и не пытайтесь выглядеть большим святошей, чем Вы есть на самом деле, - отмахнулся от него Георгий. – Говорили бы лучше, по существу, и еn toutes lettres126. Во всяком случае в этом доме никто больше не посмеет поносить память Александра Третьего, как и убиенного Государя.

- Не так давно один, высланный Советами, гуманитарий с Урала поведал мне об отношении части русского народа к памяти убиенного Государя, - сказал Старогородский. - Получается, что не всё так плохо, в отношении души народной. После окончания Смуты, большевики окружили Ипатьевский дом высоким забором, ибо слишком много людей хотели посмотреть на Него. Но власти не могли остановить людей, приезжающих отовсюду. И забор стоит, а всё равно приезжают люди всех сословий, чтобы поклониться своему любимому Государю. Вокруг бродят обозлённые секретные агенты, наблюдающие с некоторого расстояния, что происходит. Паломники осеняют себя крестным знамением и целуют стены...

- Но согласитесь, Смураго, что все эмигрантские нынешние страсти вокруг наследника Российского престола лишь напрасное сотрясание воздуха, - сказал Новгородцев. - Если уж мы не одолели большевиков в девятнадцатом, имея две крупные армии, то к чему махать кулаками теперь? Каждый Божий день только и слышишь страсти со стороны сторонников Кирилла Владимировича против сторонников Николая Николаевича. Да и где престол-то?

- В том смысле, что сейчас надо заниматься другим, Вы правы, - сухо бросил ему Георгий с презрительным выражением лица.

- Думаю, что очень даже уместно объединяться всем сторонникам Николая Николаевича, поскольку он не запятнал себя столь явно, как его оппонент, - не смог не вставить я свой комментарий. – Это усилит нас, не даст разбрестись русским офицерам и другим патриотам по всему миру.

- Лишь монархисты выражают истинное лицо России. Сам Трепов заявлял, что уже имеет место необходимость возглавить монархическое движение во многих странах и что назрело избрание Блюстителя Престола. Это стало вполне очевидным фактом. Марков Второй настоял на необходимости соблюдения тайны при ведении переговоров. Тот съезд твёрдо встал на преданности Дому Романовых, на принципе легитимизма и указал на старейшего из великих князей, а что особенно важно для народа русского, сделал это через Вдовствующую Императрицу - Помазанницу Божию, - с жаром сказал Старогородский. - Великий Князь Николай Николаевич ещё Государем Императором был назначен Главой Царствующего Дома, а потому таковым и остался до настоящего дня! Я там присутствовал. Тут прибыл и Высокопреосвященный Митрополит Антоний (Храповицкий), прямо с утреннего поезда из Сербии. Митрополита мы встретили пением! А барон Таубе сделал свой блестящий доклад об отношении европейских держав к идее восстановления России. Но выступление Кирилла Владимировича, увы, внесло споры и раздор в нашей среде. Стало очевидным, что князь, пока в мягкой форме, предъявляет свои права на коронование Императором Всероссийским.

- Кирилл навредил Отчизне второй раз после своего вызывающего поведения в Феврале с красным бантом на груди, - добавил я.

- Кирилл Владимирович?! Помилуйте! Ни словом, ни духом, - воскликнул Новгородцев.

- Разве в этом суть? И не абсурден ли лозунг «Кубанский поход продолжается!»? Вы же кутеповец, Охотин, насколько я знаю, - вмешался вдруг Блудов, - а кутеповцы – берсёркеры и маньяки – не более того. К чему столько жертв? К чему взрывы, в которых погибают не только большевицкие лидеры? Чуть ли не каждый месяц генерал кого-то посылает на смерть. Такая заброска агента в СССР напоминает мне едва научившегося держаться на воде мальчишку, который оказался в полярном море. От чего же господин Кутепов сам не поедет взорвать красную верхушку в Кремле?

- Да, мы в самом деле – маньяки, одержимые манией освобождения нашего Отечества от банды убийц. Что тут не так? – огрызнулся я. Блудову я никак не мог симпатизировать, поскольку краем уха слышал о его связи с англичанами.

- Не хотел Вас ничем задеть, полковник Охотин, - пожал плечами Блудов, переглянулся с Монтгомери и бросил ему. - Fleet street loves a good scandal127.

Столь глубокое знание английского тоже настораживало. Эти слова не понял ни я, ни даже Ф. «Почему он так много знает о Кутепове? - невольно подумал я. – Ведь такой человек запросто продаст свои сведения британцам, а те – красным… Скорее всего, и Новгородцев уже британский прихлебатель. Почему среди приглашённых, в самом центре Парижа, явно преобладают англичане? С другой стороны, и Деникин был под покровительством Британии. Не значит же это, что я перестал верить честному генералу! Ведь как только Англия признала большевиков законным правительством128, Деникин переехал в Бельгию, а оттуда – в Венгрию129. Милюков, который долгие годы превозносил Запад и его благородную помощь России, приложивший все усилия для разрушения монархии, уже в начале 1920 года написал из Лондона своей сподвижнице, графине Паниной на Дон: «Теперь выдвигается (на Западе) в более грубой и откровенной форме идея эксплуатации России как колонии». И уж если убежденный западник Милюков сообщает такое, не приходится сомневаться в истинности факта. Милюков, который недавно в Христиании сетовал на недостаточность «восьми культурных поколений в России», считая их, естественно, от Петра Великого, презирая предшествующий период…»

- Русский народ сам выбрал себе форму правления и с этим следует считаться. Разве не так, полковник Охотин? – задал мне вдруг вопрос поручик Новгородцев с развязанным видом, которого никогда не позволял себе в бытность у Деникина. Позже я узнал, что среди незнающей его публики, он представляется теперь капитаном.

- А не думалось ли Вам, господин поручик, - подчёркнуто вежливо ответил я, - не приходило ли Вам в голову, что великие революции совершаются не от голодного существования и не народом, но частью правящих классов, которым всего становится мало. Достаточно вспомнить о том, что Английская революция 1640-х годов разразилась именно после того, как страна стала Владычицей морей. И не низы затевали переворот, а группа религиозных оппозиционеров и жаждущих власти. Франция к концу XVIII века стала центром всей европейской цивилизации, французский народ жил, как и везде тогда, плохо, но ничем не хуже окружающих стран. Как известно, французские революционеры залили страну кровью сопоставимо с большевиками. До Германской войны Россия процветала экономически как никогда, и народу её жилось с каждым годом легче. О всплеске искусств и науки я и не упоминаю. Взгляните на фотографии революционных рабочих: по их одеянию, ухоженности усов и бород, осанке и выражению лиц их можно спутать с привилегированным сословием130. Голодным не до бунтов: им надо выживать. О чём Вы говорите, поручик, мне, право, непонятно.

- Вот Вы, полковник Охотин, считаете главным врагом Царской России, скорее всего, Британию. Разве не так? – наседал на меня Блудов. Оба они мне явно не симпатизировали. Как же! Я работаю на Кутепова, то есть - олицетворение ультраправых сил для «уважающего себя» интеллигента, как и в бытность свою работы на организацию, презрительно названную ими «Охранкой».

- Да, это так, - ответил я. – И что Вы хотите этим сказать? Ведь моя убежденность не мешала мне честно воевать, отчасти, и за английские интересы против Германии, ибо я присягал своему Императору, не задумываясь над Его политическими решениями. Не гоже их оспаривать военному человеку. Такой интерес влечёт к развалу армии. Не скрываю, что я - поклонник идеи Русского самодержавия и при этом прекрасно отдаю себе отчёт в том, что и при самодержавном строе много неправды и беззакония случалось. Но разве это можно сравнить с тем, что творят большевики сейчас? Не говорю же я о нечистоплотности политики англичан в ходе Германской войны, как союзников. О том, что они поддерживали левую оппозицию в России. А уж о их поведении в ходе Смуты упоминать и вовсе неловко в присутствии британских господ офицеров. Но, когда наступала Красная Армия, британские поставки белым резко возрастали. Они так же внезапно сокращались, когда наступали белые…

- Неужели это было так?! – поражённым голосом спросил вдруг капитан Кроуфорд.

- Я давно служу в секретных службах и мне всё это доподлинно известно, сэр, - ответил я на его языке с убийственном акцентом. – Белая армия, казачество, крестьяне, восставшие против красных, увы, в глазах современных политиков Британской конституционной монархии – поборники реакции, мракобесия. Они не разделяют политических пристрастий современных англичан, а потому не вызывают у них ни малейшего сочувствия. От Деникина, как и от Колчака Англия постоянно требовала демократизации режима. Как это осуществить во время жестокой войны мне не понять никогда… Но главное, что Англия не хотела победы и торжества царизма, опасаясь обрести в нём вновь сильного геополитического конкурента. Её устраивал развал России. Побаиваясь Ллойд-Джорджа, британский король даже не потрудился убедительно попытаться спасти Царскую семью – его родственников…

- Вы знаете… мне давно казалось, что наша политика неблагородная. Об этом упоминал и мистер Черчилль, - растерянно сказал Камерон Обри Кроуфорд.

- Как Германия с её союзниками, так и Антанта не ставили своей задачей поддержать белых, или красных. Их главным интересом было ослабление России как государства, что хорошо поняли красные, но не белые лидеры в силу разных понятиях о чести. На русские деньги, отданные Царём за экономическую поддержку России оружием и техникой, уплаченные помимо русской крови, пролитой ради Западного фронта, на деньги, отданные Колчаком за помощь англичанам и американцам, Деникиным – французам и британцам, Антанта смогла успешно провести мобилизацию своей промышленности. Русская армия никогда не увидела тысяч орудий и десятков тысяч пулемётов, деньги за которые были полностью внесены вперёд, не говоря о жертвенной русской крови против немцев.

- Неужели всё так чудовищно?! – британский капитан Кроуфорд изменился в лице.

- Ваше право верить мне, или нет, - отрезал я. Мне опротивел весь этот разговор. Хотелось скорее уйти. Хозяин квартиры, как и Блудов, вызывали лишь отвращение.

Англичанка в летах, которая, как позже выяснилось и есть супруга Новгородцева, представляющая себя, как подругу поручика, но на деле – хозяйка этой квартиры, выслушивала мои слова с неприязненным видом.

- Мне глубоко противны все эти рассуждения, уж извините меня, полковник. Я не имею собственного мнения на этот счёт, – нарушила она своё молчание. – Мне одинаково неприятны британские политики, как и любые прочие. Мир меняется и не в лучшую сторону. Девицу с сигаретой в зубах, в обтянутой юбке до колена, да ещё коротко стриженную и с водительскими правами в кармане я никогда не смогу принять. Но она – олицетворение новой, послевоенной эпохи. Уж лучше русский консерватор-царист, чем такая девица-холостячка131. Если недавно женщина без корсета, или простоволосая внушала любому явные подозрения по поводу своей добродетели, то теперь это все эти условности никого не волнуют. Любовные треугольники и даже многоугольники, начавшиеся до войны, становятся нормой…

Позже я понял, что эту фразу она бросила не просто так. Молодой муж вёл себя неподобающим образом - наболело.

- В Париже стало тесно и гадко от подобных девиц, - поддержал её Ксаверий Старогородский. – Надо куда-то уезжать всем нам… Жирующие слои России рвались годами в Южную Францию. А я собираюсь в Южную Америку. Только там, в глуши, возможен покой для русского человека. В Европе механическая культура перевесила культуру духа.

- Полноте, Ксаверий Павлович, - покачал головой Введенский. – Ну какой же там может быть покой? Ядовитые змеи, москиты, грубые мулаты и индейцы…

- Всё определяет воспитание человека и не более того. Я бы смогла жить хоть в папуасской жаре, если бы папуасы имели подобающее денди воспитание, - вставила англичанка в летах, произнося слово «воспитание» с особенным придыханием.

- Совершенна в мире только английская конституция, - с умным видом вставил поручик Новгородцев по-английски, добавив по-русски. - Куда уж нам, с суконным-то рылом, да в калашный ряд лезть?

- В мире преобладают люди, которые стремятся только к новшествам всякого рода. Тяга их непреодолима. Консерваторов, в целом, куда меньше. Корень столь сильного стремления кроется в, сохраняющемся во взрослом состоянии, детском, или подростковом негативизме – стремлении сделать наоборот, вопреки консерваторам-родителям, - вставила вдруг моя умница Ф. Лучший итог беседе не смог подвести никто из присутствующих.

В это время к Новгородцеву пожаловали несколько припозднившихся гостей и только поэтому мы с Ф не ушли: некоторые из этих людей меня заинтересовали. Вадим Новгородцев представил всем присутствующим, с особым почтением, некоего человека восточного вида Лианозова Степана Георгиевича, как крупного нефтепромышленника132. Услышав, что я – человек Кутепова, промышленник завёл со мной беседу о том, что он заинтересован в дальнейшем укреплении антисоветского Торгово-финансового и промышленного комитета. Я подумал, что такие люди нам небезынтересны, но, с другой стороны, как можно доверять тем, чьи капиталы в тяжёлую годину войн были заблаговременно переведены за рубеж… Но больше всего меня поразило имя, представленного вслед за Лианозовым, прибывшего в Париж из его предместья. Это был представитель графского рода Келлеров! Моё почтение к, погибшему от предательской пули петлюровцев Фёдору Артуровичу, было безграничным. Ведь он – один из немногих генералов, оставшихся до конца преданным Государю! Представленный мне выпускник Пажеского корпуса, кавалергардский полковник Александр Фёдорович, оказался сыном двоюродного брата Фёдора Артуровича – Фёдора Эдуардовича. Это был очень высокий холёный красавец, который, как выяснилось, был награждён орденом Святой Анны за участие в Японской войне. В Германскую он сражался в рядах Чеченского конного полка и получил Святого Георгия четвёртой степени. О своём участии в Белом движении полковник упомянул лишь вскользь. Узнавая в нём благородные черты Фёдора Артуровича, мне невольно представилось, что он не может не захотеть примкнуть к нам, к Кутеповской боевой организации, чтобы продолжить Белую борьбу. Мы разговорились, но я почувствовал некоторое отчуждение со стороны Александра Келлера. Оказалось, что он служит в банке133 и явно не склонен к участию в нашей организации. Позже я услышал, что он состоит в масонской ложе Северное сияние и был глубоко разочарован в факте глубокой деградации истинно монархического графского рода. В моём понимании масонами была большая часть Временного правительства – борцов с самодержавием, отдавших власть коммунистам. Чем они лучше большевиков?

В это время явился ещё один гость с приятным открытым лицом. То был малоизвестный художник из страны Советов – Кузьма Петров-Водкин, которого командировали вместе с женой и дочерью на год в Европу от Академии художеств «для ознакомления с системой зарубежного художественного образования». Многих присутствующих это удивляло, что в разорённой стране правительство позволяет себе такую роскошь. Столь категоричные люди, как Смураго, открыто высказали своё возмущение тем, что деньги были потрачены на никчёмную поездку вместо помощи голодающим. Я соглашался с ним в душе, но не хотел обижать приятного мне художника. Келлер же, облил Петрова презрением, не подав руки. Тогда Петров-Водкин дал всем отповедь, заявив, что он приехал за свой счёт, в первую очередь, чтобы подлечить жену. Он благодарен властям лишь за то, что его выпустили и рассчитывает получить в Париже заказы, чтобы обеспечить семью продажей картин.

- Вот уж полгода мы здесь и я не заработал ни-че-го. Под мастерскую приходится использовать свой гостиничный номер. Для жены с маленькой дочерью удалось снять квартиру в Версале, - говорил Петров-Водкин, обращаясь к Охотиным. – Всюду до невероятия много русских... Трудно уединиться. Вообще в Париже уйма иностранцев. Здесь есть, пожалуй, не французское искусство, а искусство во Франции: японцы, русские и немцы…

- Если бы Вы не трудились во славу Советов, я бы выделил Вам средств лично, - вмешался вдруг Лианозов. – Но, увы… Как-либо поддерживать коммунистов я не намерен. Сам Иван Бунин недавно написал письмо Бернарду Шоу с просьбой, если и не выступать в поддержку белых, то хотя бы перестать поддерживать большевиков. Ведь именно поддержка европейских знаменитостей, лояльность интеллигенции, особенно британской, и позволяет красным творить произвол!

- Нет уж, благодарю. В снисхождении не нуждаюсь. Когда-нибудь вы все ещё услышите моё имя в художественном мире, - сухо сказал Кузьма.

- Бунин не удостоился ответа маститого британского драматурга, который всё знает о творимых большевиками зверствах. Но дело в том, что западная буржуазная цивилизация уже в тупике, а Россия добровольно ставит на себе грандиозный исторический эксперимент и вмешиваться в него не подобает. Эксперимент должен быть чистым, - заметил на это Келлер. И не было ясно осуждает ли он такой подход, или просто констатирует факт…

- «Если хотите поставить эксперимент по построению социализма - возьмите страну, которую не жалко», - советовал некогда ещё сам Бисмарк, - зло рассмеялся Монтгомери, но встретившись с ледяным взглядом Смураго, прекратил свой смех.

- Нам нужны такие люди, как Бунин, который упорно скверно говорит по-французски даже здесь. Он не желает углубляться в этот язык, опасаясь за свой совершенный русский, который якобы может пострадать. Не так давно имел удовольствие побеседовать с Иваном Алексеевичем, - добавил Введенский.

- Во всей Британии в защиту русского Белого движения высказался разве что Редьярд Киплинг. Он - честный патриот имперской Британии, один из последних хранителей идеалов Викторианской эпохи. Такой человек не может не сочувствовать монархии. Слышала, что он иногда и лично помогает русским эмигрантам даже и материально, - уместно вставила умница Ф.

- «Истинны в жизни человека не его дела, а легенды, которые его окружают. Никогда не следует разрушать легенд. Сквозь них мы можем смутно разглядеть подлинное лицо человека». Так сказал Уайльд, - с загадочной и нагловатой улыбкой вставил Новгородцев.

Мне захотелось предложить Кузьме Сергеевичу остаться с нами и поработать над плакатами для кадетского корпуса в Сербии, но что-то остановило меня произнести эти слова: а вдруг об этом узнают большевистские власти, когда художник вернётся?

- Слышал, что Фёдор Артурович Келлер имел обыкновение своеобразно зычно приветствовать своих солдат словами: «Здорово, товарищи!» Интересно, пригласили бы его к себе красные, если бы граф тогда выжил? – язвительно спросил Новгородцев, покосившись на Александра Келлера.

Молодой граф проигнорировал его замечание, но зато Георгий Смураго взъярился на хозяина квартиры:

- Que diable134! Вы много себе позволяете, поручик! Мы, вместе с Владимиром Владимировичем Свечиным - ревнители памяти генерала Келлера, как и ряда других, священных для меня особ, и не потерплю глумления над ними в своём присутствии! Я также ревнитель памяти Отца Государя нашего последнего и Его самого и не трогайте их память своими грязными руками в противном случае – к барьеру! Извольте принести сейчас же свои извинения!

Зависла томящая пауза. Все притихли. Вадиму было хорошо известно, что Смураго не даёт промаха из револьвера, а храбростью поручик не отличался. Но и позориться в глазах гостей ему не хотелось.

- На Вашем месте, Новгородцев, я бы не счёл унизительным принести извинения, поскольку не знаю более достойного человека и генерала, чем Фёдор Артурович, - попытался я помочь поручику, избежать крови и выяснений полиции «почему русские очередной раз убивают друг друга». – Граф ратовал всю свою службу за уважение к простому солдату, следил за питанием солдата, боролся с рукоприкладством своих офицеров, почитал заслуженных унтеров, обращаясь к ним не иначе, как по имени-отчеству. При этом он много раз, личным примером, поднимал войска в бой. Первой шашкой Империи он прослыл не зря, владел и джигитовкой, прекрасно стрелял.

- Хорошо, господин Смураго. Признаю, что я был неправ, - выдавил из себя холёный, массивный, гораздо более крупный, чем капитан, поручик.

- Вопрос исчерпан, поручик, - равнодушно бросил ему Смураго. – Прав наш неподкупный Николай Евгеньевич Марков Второй - непримиримый борец против большевиков и предателей-февралистов. Сейчас он - председатель Высшего монархического совета. Да и Коковцев – бывший министр финансов, исправился и возглавил Союз верных памяти Императора Николая Второго. Бехтеев продолжает радовать: стал редактировать в Белграде монархическую газету «Русский стяг».

- «Жила бы лишь правда в народе. На песни мои вам оков не надеть. Я буду и мёртвый восторженно петь о Боге, Царе и свободе!» - Ксаверий прочитал по памяти отрывок из стихов Бехтеева.

- Сменовеховцы глубоко правы. Они поняли в своей Праге уже в двадцать первом году, что всем нам пора примириться и сотрудничать с Советами! – донёсся из угла чей-то голос, после чего зависла тишина.

Это был один из многочисленных гостей, которого я совсем запамятовал, хотя представлялись практически все. Но в этом доме в тот вечер собралось человек тридцать. Кого только тут не было! Буквально все слои эмиграции, помимо нескольких англичан и пары французов. И не удивительно: в одной только Франции собралось порядка шестисот-семисот тысяч эмигрантов из России. В Финляндии, куда спасались беженцы из Петрограда, находилось более двадцати тысяч. А после эвакуации Одессы и Новороссийска не менее трети эвакуированных попали отнюдь не в Крым, а в Турцию, Болгарию - около десяти тысяч беженцев, и Египет, куда были вывезены Донской кадетский корпус и ряд госпиталей. После эвакуации Северной и Северо-Западной армий военные попадали и в Норвегию, а кое-кто остался в неблагодарной Эстонии. Часть из них вернулись в Крым к Врангелю и оказались в Константинополе, Сербии. По-моему, в тот момент в Турции и Болгарии скопилось до сорока пяти тысяч русских, в основном – офицеров. Немало русских оседает на чешских землях. Российский офицерский корпус перестал существовать, как единая организация135. Ах, как они могли бы пригодиться для деятельности Кутепова! Не все, конечно. Многие опустились нравственно и не могли уже рассматриваться, как офицеры. В огромной армии не могло обойтись и без таких, как новгородцевы и блудовы, охотящиеся за чинами. Позже я полностью убедился в том, что и Новгородцев, и Блудов работают на англичан. Возможно, что Блудов занимался этим уже давно.

- Великое дело, свершённое героями Февраля, исторически оправдано и непогрешимо! – воскликнул один из подобных «голосов разума», не поостерегшись нарушить тишину. – Беда лишь в том, что русский народ оказался недостоин их прекрасных замыслов и пошёл за большевиками-разрушителями.