Знамя на пустыре

- И дурак. Но ты – хороший малый, Билли несмотря на то, что – белый. Вы все хитрые, а ты – простодушен. За это и люблю тебя.

Последние дни Антон уже видеть не мог больничную койку, и мягкая щека подушки не манила его уже больше прилечь вновь. Ночами Охотина одолевали странные сны. В юные годы особенно запомнился ему один сон о чудовищном дереве, наподобие боба, выросшего в известной сказке до небес. Антон не раз вспоминал тот сон, превращая его в недосягаемую мечту. А тогда, в больнице, ему привиделся полёт на вертолёте над гигантским лесом, судя по кудрявым кронам – тропическим, вероятнее всего он летел над бассейном Амазонки: внизу простирался бескрайний кучеряво-губчатый ковёр леса с буро-жёлтыми прожилками рек. Неожиданно маленький вертолёт стал камнем падать вниз. Вскоре он уже прорывался сквозь сплетение ветвей, угрожая каждый миг неизбежно врезаться в землю, но пауза затягивалась: ветви становились всё толще и гасили силу падения. Наконец, машина прекратила своё падение, застряв в ветвях и Антона поразила густота сумрака леса, толщина стволов, окружающих деревьев и расстояние, пройденное путём проламливания полога сплетённых ветвей. Антон глянул вниз и отказался верить своим глазам: стволы чудовищных деревьев белёсыми колоннами, метров по двадцать в диаметре, уходили в бездну, теряясь в полной темноте. Поверхности земли видно не было. Увидеть небо было также невозможным – вертолёт застрял по меньшей мере в ста пятидесяти метрах от начала столкновения с кронами растительных монстров. Освещение средь бела дня здесь было как под водой на глубине не меньше десяти метров. Потом Антон с удивительной лёгкостью, по-обезьяньи, умудрился пролезть по огромной ветви до края скального обрыва, на котором начинался лес обычных размеров. Всё, что росло в каменном провале, казалось, обладало колдовскими способностями роста, или же там, на дне пропасти, были залежи чудо-удобрений. Все эти мысли прорабатывались в голове Антона во время того самого удивительно реалистичного сна об эдаком «вогнутом Конан-Дойлевском Мепл-Уайте».

После больницы, из-за потери приработка мостовщика, невозможности продолжать тяжёлые работы ещё несколько месяцев, Антона исключили из университета за неуплату. Он решил остаться с неоконченным образованием, ботаником без диплома. Охотин сумел устроиться лаборантом на полставки за самую мизерную оплату. На съём его крошечной квартирки в Ванкувере хватало. Благо, он был молод и о семье было рано подумывать. Страсти по спасению реликтовых лесов постепенно улеглись, поскольку правительство сделало первый шаг, пойдя на уступки мнению общественности, и заповедало часть уцелевших первичных дождевых лесов умеренного климата. Теперь Антон имел гораздо больше свободного времени для самообразования. Разочарованный во многом, он ворчал о том, что «в условиях такого дикого капитализма, как у нас, невозможно иметь гарантию заповедного места, как такового. Ведь понятие «незаходимая» в русском средневековье означало не только запретное, но и святое, а следовательно и заповедное место. Такой подход, увы, канул в Лету».

Постепенно он углубился совершенно в иную сферу деятельности – начал изучать историю своих предков. Он долго просиживал за тесным столом своей комнатушки за бумагами, дневниками прадеда, записками отца, историческими книгами. С отцом, жившим в верховьях реки Фрезер, на земле, впервые возделанной ещё дедом, у них установилась долгая, основательная переписка. Отец Антона, Глеб Андреевич, был несказанно рад тому, что сын вдруг выказал интерес к истории семьи, которой он сам давно занимался. Совсем недавно, с началом горбачёвских времён, отец ездил в Советский Союз вместе с матерью и оба долго копались там в библиотеках. Кое-что нарыли, и тогда отец задумал книгу об истории семьи. Он был очень большим ретроградом и раздражался любым новшествам, применял с чувством, надо и не надо, архаизмы и употреблял вышедшие из обихода обороты. Например, Карибское море он именовал непременно Караибским. Правда, фермерская жизнь оставляла ему очень мало досуга, а любимые сыновья не желали ему помогать в семейном деле постоянно, а лишь в ходе своих редких приездов. Глебу Андреевичу было уже за пятьдесят, и он не мог трудится с былой неутомимостью в огороде и на скотном дворе. Жена помогала, как могла, но становилось ясным, что долго им в таком режиме не протянуть. Оставалось сократить хозяйство. Младший сын жил не первый год независимо, но они знали, что на учёбу ему не хватает и старались накопить, чтобы в случае, если этот гордец обратиться к ним, было бы что дать. Давно вставший на ноги, старший сын всегда был готов помочь брату. Но Антон не желал ничьей помощи, хотя поддерживал со всеми членами семьи тёплые отношения. Когда же Антон согласился с полной охотой продолжать дело отца в написании истории семьи, родители полностью оттаяли и простили своему отпрыску отказ от работы на ферме. У старшего, Глеба, признанного во всём мире гляциолога, не оставалось времени на доведение всех записок предков до ума и это было простительно.

Антон, Николай и Сидор в Ванкувере (1994)

В Камчатку сослан был, вернулся алеутом.

А. Грибоедов

Год с лишним спустя Антон, в ходе очередной акции протеста против вырубки первичных лесов, случайно столкнулся на улице Ванкувера с Николаем Шеломенцовым. Охотин оценил понимание этим простым парнем с севера их нехитрых плакатов. Крепкий малый с лицом полукровки одобрительно кивал всем зелёным в их группе и выражал всем своим видом полную поддержку. Антону показалось странным, что этот малый избегает словесного контакта и больше выказывает своё одобрение мимикой, жестами. Вскоре Охотин понял, что английский парня оставляет желать лучшего. Потом ухо Антона уловило явно русский акцент незнакомца. Тогда Охотину пришло в голову, что он - турист из России и, судя по виду, имеет кровь сибирских народов-монголоидов. Антон заговорил с ним по-русски. Удивлённый Николай оживился и ошарашил собеседника изысканными архаизмами, от чего Антон подивился начитанности этого молодого человека. Охотин заметил, что Шеломенцов употребляет большинство технических терминов, почему-то, на английском. Слово «машины», столь обычное в современной русской речи не было им произнесено ни разу! Выяснилось, что этот странный человек живёт всю жизнь на Аляске! Вскоре Антон понял, что Николай просто-напросто не владеет современным русским, но представляет собой уникальный экземпляр для изучения истории лингвистики. Когда же Антон услышал от собеседника «телефон» и даже «электричество» тоже лишь на английском, а вместо «километров», или «миль» – «версты», то Охотина окончательно осенило: «Этот человек провёл всю жизнь у себя на Аляске в общине изолятов!» Антон начал засыпать странного незнакомца вопросами. После окончания уличной акции Антон пригласил Николая на чашечку кофе, но тот смутился, сказав, что он не один. Тогда Антон охотно пригласил и его приятеля Сидора. Индеец держался отстранённо и, похоже, не испытывал особой приязни к кампании зелёных. Позже Николай объяснил Антону, что друг его не читает книг, а потому не ведает, сколь стремительно вырубаются леса. В понимании Сидора все зелёные осуждают охоту, призывают к вегетарианству, то есть выбивают почву из-под ног траппера. В ходе дальнейшей беседы, Антон поразился чистотой православной веры и помыслов Николая. Удивительный человек словно прибыл из прошлого, из дореволюционной российской глубинки! Шеломенцов выглядел чуть постарше, но оказалось, что он на год младше Антона. Николай определённо выразил удовольствие лицезреть русского человека в Канаде и высказал предположение, что и здесь Россия некогда основала колонию и прислала переселенцев, на что Антон, улыбнувшись полному неведению собеседника, поведал ему о судьбе своего прадеда – белого офицера, отступившего с Врангелем из Крыма. Представления о поздней истории России Николай имел весьма своеобразные. Для него после 1917 года наступал какой-то провал – чёрная дыра. Временами приходилось переходить на английский, поскольку было неудобно перед Сидором, но индеец не проявлял к беседе особого интереса, а больше - к питию кофе. Николай же этот напиток не одобрял и пил его сейчас лишь с целью утоления жажды. Впрочем, на этом континенте отыскать добротно заваренный кофе не так уж просто.

Вдруг Николай повёл носом:

- Они не табак курят, табашники эдакие, но траву иную. Запахи-то уж мне ведомы. Чую.

Николай кое-как перевёл индейцу свои слова и тот утвердительно кивнул:

- Дрянь курят какую-то.

Антон и не почувствовал вони своим, испорченным жизнью в городе, обонянием. Тогда Охотин поведал им о канабисе и понял, что новые знакомые слышали смутно что-то о наркотиках, но явного представления о них не имеют. Неожиданно Николай рассказал, что Сидор поехал с ним сюда, в надежде увидеть свои тёзки-кедры. Все дружно посмеялись, и Антон обещал показать им хоть сегодня ближайшие гиганты в парке Стенли, что рядом с центром. Едва Антон собрался расплатиться за кофе, как Николай с Сидором запротестовали, заявив, что им неудобно, если он заплатит за всех. Стало очевидным, что у этих ребят денег очень мало и для них выложить что-то лишнее в едальне непростительная роскошь. Охотин настоял на своём и шагнул от их столика к стойке.

- О! кого я вижу! – ухмыльнулся ему в лицо, сидящий до этого к ним спиной, дюжий малый. – Ты ещё жив, ублюдок?

Антон узнал своего белого истязателя, бившего недавно ботинками по его голове, вызвав у него лёгкое сотрясение мозга. Охотин застыл, растерявшись: быть избитым повторно он не желал, но и молча выслушивать оскорбления, тем паче в присутствии новых знакомых, никак не мог.

- Ты – грязная скотина! – выдавил из себя Антон.

- Почему он так Вас оскорбляет? – спросил по-английски, возникший рядом Николай.

- Потому, что он, со своим дружком, избили меня недавно. Наверное, им это понравилось, - смутился Антон.

- Отвали, коротышка, - бросил громила Николаю, но тут же получил резкий удар в челюсть. Увесистый кулак крепкой руки Шеломенцова выбил пару резцов наглеца, окровавив его рот. Помощь Сидора уже не понадобилась: громила начал пропускать удар за ударом и вскоре распластался на полу. Антон заметил, что хозяин заведения звонит в полицию и, бросив деньги за три чашки кофе, повлёк за собой друзей на улицу.

- Он был пьян, - продолжил уже на бегу Николай по-английски, - иначе бы я его не одолел так быстро. Сильный он человек…

Похоже было на то, что в общине на Аляске, уцелевшие русские не употребляют грязных слов и даже простых крепких выражений. Во всяком случае, самое грубое, что до сих пор Антон услышал от Николая было слово «говнецо». Антон с гордостью показал новым приятелям Марин Билдинг, бывший в его глазах главной достопримечательностью города – очень высокое для 1920-х здание в утрированном стиле ар-деко. Если Сидору понравились лишь морские твари среди замысловатых орнаментов, то Николай вполне оценил всю необычность высочайшего сооружения британских колоний.

Век в ожидании

В космографии же писано об Америке, яко стоит средь великого моря окияна, человеком вся та земля непостижна суть.

Из «Хронографа» энциклопедиста Сибири Семёна Ремезова (до 1720 г.)

Если самурай будет думать, что можно утешать себя мыслью о вечной службе своему господину или о бесконечной преданности родственникам, случится то, что заставит его пренебречь своим долгом перед господином и позабыть о верности семье. Но если он… думает каждый миг… о своём последнем мгновении, а глядя в лица родственников, он чувствует, что никогда не увидит их вновь, тогда его чувства долга и преклонения будут искренними, а его сердце будет исполнено верности… Молодые самураи никогда не говорили о выгоде или потере, никогда не упоминали о ценах и краснели, слыша разговоры о любовных делах.

Дайдодзи Юдзан

Охотин пригласил обоих новых знакомых остановиться в его тесной квартирке, и они, переглянувшись, неуверенно согласились. Было очевидным, что гостиниц они избегают, ночуют где-то на пустырях, и уже притомились от этого. В тот же вечер Николай поведал Антону историю своей общины. Охотин соотнёс его полулегендарный рассказ с историей российской Аляски, которую неплохо знал. Стало ясным, что Государь Император Николай Павлович повелел набрать отряд из казаков и поморов, чтобы развивать рыболовство на бескрайних просторах Аляски. Казаков - и в охранение и, как опытных речных рыбаков, поморов – как матёрых морепроходцев. Людей остро не хватало и отправляли туда их явно недостаточно на протяжении всей истории российской колонизации Аляски. Как следует контролировать новые необъятные просторы российские чиновники возможности не находили. Народ же не хотел ехать за тридевять земель. «Ещё и Амур не освоили, место впадения его не изучили, а тут за океян на острова отправляйся!» - говорили и при Николае Первом. Достоверное открытие Аляски свершилось в 1732 г. экспедицией Шестакова. Иван Фёдоров и Михаил Гвоздев подошли к «Землице большой» северо-восточнее нынешнего мыса Принца Уэльского. Только в 1741 году Аляски достигла знаменитая экспедиция Витуса Беринга и Алексея Чирикова, которые обследовали многие острова Алеутской гряды. Уже в 1760 году Гаврила Пушкарёв, решивший обосновать свои промыслы на Новой земле, дал ей название Аляска. Промышленник тот был уверен, что это большой остров, который туземцы называли «Аляской» - «Китовым местом». Но многие из простых людей считали Аляску островом ещё и при Николае Первом. Ходили промышляющие морского зверя по океану на утлых шитиках, строившиеся почти без гвоздей и «сшивавшиеся» с помощью ремней и китового уса. Только в 1784 году экспедиция Шелехова основала первую колонию - Павловскую Гавань на острове Кадьяк в Бухте Трёх Святителей. Медведи там обитали прегромадные. По велению Императрицы-Матушки была утверждена Американская Православная епархия. Не отставал от Шелехова и его конкурент – купец Лебедев-Ласточкин, воздвигший на Аляске в 1791 году Николаевский Редут и снарядивший экспедицию Василия Иванова к берегам Юкона, который называли тогда Квихпак. Через семь лет их компания разорилась, а шелеховцы уцелели. Они успешно обучали индейцев выращиванию репы и свёклы. В 1802 году хорошо вооруженные индейцы в расписных плащах из кедрового лыка, с лицами, вымазанными киноварью и волосами, осыпанными орлиным пухом, которых русские звали почему-то колоши, тогда как их самоназвание – тлинкиты, внезапно напали на русское поселение на острове Ситка «великою силою», подожгли крепость и уничтожили в гавани вновь построенное судно, истребив около двадцати русских и сто тридцать алеутов, которые в то время уже крещёнными были. До сих пор их старики носят русские имена и фамилии и чаще всего они - православные. Вскоре на побережье Ситкинского залива русские заложили Михайловскую крепость, ставшую столицей Аляски – городом Ново-Архангельском. Сам Александр Первый стал акционером Российско-американской компании. Каргопольский купец Александр Баранов стал правителем дел Российско-Американской компании в американских заселениях. Под его началом «на матёрой земле и на островах» Америки было около двухсот русских «промышленников» и тысячи креолов, родившихся от смешанных браков, новокрещенных индейцев. В столицу Российской Америки Ново-Архангельск мореходы привезли плоды хлебного дерева из Океании, пекли хлеб из калифорнийской муки. На Гавайских островах туземный король Тамеамеа I подарил Баранову участок плодородной земли.

Петербург больше интересовала колония в Калифорнии. Директором её был назначен Николай Резанов, который умело вёл переговоры с испанскими властями, претендовавшими на всю Калифорнию17. Наиболее отдалённые русские колонии испытывали затруднения со снабжением провизией. Поставляемая из России, она часто доходила на Аляску и в Калифорнию в испорченном виде, «Бостонцы» же, то бишь – купцы американские, покуда свою торговлю с Россией не наладили. Когда Резанов прибыл в Ново-Архангельск, он находился на грани голода. Резанов велел приобрести у американского купца Джона Де Вольфа полное продовольствия судно «Юнона». Но этого было недостаточно и Резанов направился в Калифорнию с целью купить провизию у испанцев. Эта миссия удалась на славу и деятельность Резанова послужила толчком к укреплению русских колоний в Америке.

Под руководством иркутского штаба Российско-американской компании городок Ново-Архангельск богател и, через полвека, его прозвали Тихоокеанским Парижем. Поначалу поморы на казаков косо смотрели: хоть и той же древлеправославной веры уральцы держались, а всё – не свои. Поговаривали: «Толк не тот, да и какие-то странные оне». Такие рассказы помнил Николай с детства. Отец его вёл историю рода от тех самых переселенцев-уральских казаков, что прибыли на Аляску во времена правления Николая Первого, имел и каплю индейской крови. Но постепенно сошлись казаки с поморами и дружить стали. Предки матери Николая имели поморские корни, но в ней половина крови была индейской. Поморы успешно обучили уральцев рыбному и тюленьему промыслу в море. Поговаривали аляскинцы о благодатной русской земле на юге в некоей Крепости Росс. Казаков тянуло в привычные более тёплые и сухие края.

- В 1851 году Государь Император повелеть соизволили: объявить Российско-американской компании, что полезно бы оной безбояно заняться по примеру других частных лиц добыванием золота в Калифорнии, - продолжил свой незамысловатый рассказ новый чудной друг Антона. – Помню, что именно так и записано в грамоте, сохранившейся от предков наших. Старик отец мой хранит ту грамоту бережно. Как предкам нашим она досталась – не ведаю. Некоторые переселенцы наши возжелали тогда на поиски того золота отправиться, но путь в Калифорнию был слишком долог, а судно для цели сей долго не давали.

- А сохранилось ли у вас в семье предание о том, как продали Аляску? – спросил Антон, с жадностью готовясь услышать нечто новое для историков из уст такого «квазисовременника» всех региональных событий прошлого столетия.

О знаменитой продаже Антон припоминал лишь из прочитанного, что американская общественность оказалась недовольной, навязанной Россией покупкой, и газеты тех лет завопили: «К чему нам пятьдесят тысяч эскимосских жителей, каждый из которых в состоянии выпить за завтраком по полведра рыбьего жира?» Помнил Охотин и о том, как российский представитель дал журналистам и политикам взяток на сто тысяч долларов, чтобы они убедили Конгресс США раскошелиться на Аляску. А тогда доллар был отнюдь не нынешним. Речь шла о миллионах современных зелёненьких. Но были среди власть имущих янки и сторонники покупки, которые заявили, что Америка должна отплатить России сторицей за её поддержку северян в годы Гражданской войны. Генерал Бенджамин Батлер призвал выплатить России деньги, но оставить ей Аляску18.

- Неожиданно в общину нашу явился никонианский священник, - простите за то, что так говорю… - смутился старообрядец Николай, - и объявил, что вся колония временно закрывается и часть переселенцев возвращается в Россию. Вернуться захотели все, но места на судах, как говорили, не хватало. Ну, и оставшихся просили ПОДОЖАТЬ покуда за ними вернутся. Отец наш всю жизнь призывает нас ЖДАТЬ царского на то повеления. Да только будет ли в Расее Царь?

- Когда свершалась передача Аляски, Ваши предки были ещё в Ново-Архангельске?

- Община наша была далеко на промыслах и связи с ней в краткий срок быть не могло. Всё оказалось слишком уж неожиданным. Но кое-кто из наших старейшин находился в Ново-Архангельске тогда. Одним из них был прапрадед мой. Из уст в уста передавалось в семьях общины нашей повествование о том, как капитан Алексей Пещуров, капитан Фёдор Коскуль от Российско-американской компании и главный правитель российских колоний капитан князь Дмитрий Максутов торжественно передали Русскую Америку американскому генералу, кажется - Руссо. Случилось то в году 1867 году. Начали было замену флага на флагштоке перед домом главного правителя. Войска выстроились у флагштока, и два унтера стали спускать флаг Российско-американской компании. Все сняли фуражки, солдаты стали на караул. С кораблей было сделано сорок два выстрела. Но русское ЗНАМЯ никак не хотело спуститься. Оно запуталось за веревки на самом верху, и фалинь, за который его стягивали вниз, оборвался, стало быть. Несколько наших матросов бросились карабкаться наверх, чтобы распутать знамя. Проворный матрос сбросил знамя сверху, и оно сподобилось упасть прямо на русские штыки. Не к неизбежной ли то войне с Америкой? Все подданные Государя российского, жившие на Аляске, могли по своему выбору либо остаться в русском подданстве, либо принять присягу Америке. Всего в колонии нашей было восемьсот двадцать три человека, девяносто из которых изъявили желание остаться. Но когда новый гарнизон американских солдат начал пьянствовать, всё крушить и бесчинствовать, некоторые из желавших поначалу остаться, поспешили на последний корабль. Как рухнула православная община, уехал батюшка, так и началось. Алеуты вдруг нелюбезными стали и потянулись распри за участки побережья, где русским позволяли рыбалить. Русские сплачивались всё больше и зажили единой общиной, но их, мало-помалу, выжили. Алеуты попёрли русских с побережья, хотя много лет жили бок о бок и помогали друг другу. Русским пришлось уходить в горы от бедства, новинщиками и чуть ли не бегствоживцами19 становиться. Наверное, сказалось тогда и пьянство прибрежных народов. Они заимствовали у русских слово «квас», но под ним подразумевали гадкую крепкую бражку из сахара с мукой. Индейцы быстро дурели от неё и не могли остановиться.

- Но, по сравнению с более южными прибрежными племенами Британской Колумбии, алеуты легче уживались с пришельцами20, - заметил Антон.

- Точно не знаю. Но русским и от них досталось. Дружба пошла врозь.

Из дальнейшего, не очень связного, рассказа Николая Антон понял, что в глубинной тайге туго пришлось, как поморским семьям, привыкшим к суровому морю, так и казакам – обитателям степей. Но уральцы оказались в этих краях несколько более умелыми, как степные охотники, и научили своему опыту поморов. Община старообрядческая была невелика – семей по пять-шесть казачьих и поморских столько же, и было решено заключать браки смешанные, а не только внутри-казачьи и внутри-поморские. Дедушки-священники положили новые правила единой общины и, помимо заботы о потомстве здоровом, порешили не покидать этих мест, покуда Государь Император не повелит за ними суда прислать, в противном же случае, - держаться на этой земле, которую они твёрдо считали русской. Вся жизнь последующих поколений была пронизана чувством ОЖИДАНИЯ того, что вот-вот должны прийти русские суда, привезти больше народа русского «для расплоду и освоения земель пустых». Поколениями строили они новый храм, задумав его непомерно большим для своей общины, в надежде на прибытие очередной партии переселенцев. Бывшую церквушку, что возвели на побережье, спалили обезумевшие алеуты. Тем паче важно было соорудить новую и гораздо большую, пусть даже вновь не из камня, а из дерева. С новыми соседями-«алеутами21» русские опять же, поначалу, поладили. Вскоре обнаружили переселенцы странное племя светлокожих индейцев, на побережье до того не появлявшееся, но немного владевшее русским! Более того, оказалось, что эти люди, зачастую бородатые, выглядевшие скорее европейцами, общаются между собой на русском исповедуют древлеправославие! Уверяли чужаки, что они прибыли с новгородской стороны на своих кочах задолго до других русских. Уж и не помнят, когда это точно случилось – поколений пять назад, не меньше. Задолго до Ново-Архангельска основали они своё село поморов – Русское Устье22. «Хорошо, что Бухта Головина и посёлок Головин пока ещё существуют на Аляске» - подумал Охотин.

Прослышав о несметных стадах «быков огроменных», о бизоньей охоте далеко на юге, двое молодых ретивых казаков, лет около двадцати им было, ослушались дедушек-наставников и отправились туда в начале 1870-х, мол, безблудно23 разбогатеют там. Да оказалось, что уж поздно: бизонов-то почти не осталось. Вернулись еле живые, обнищавшие, оголодавшие. «Далече же, однако. Проложили там какую-то дорогу страшную, железную, а с неё тех быков перестреляли, - сказали странники. - Вдругорядь умней быть надобно». Так, в третьем поколении уже, сидели, ожидая прихода царских судов с Камчатки. Для того, чтобы удостовериться, а не прибыли ли на побережье русские суда, по традиции спускались русские общинники с гор на алеутские земли не реже раза в год. Решили старейшины позволить жениться на индейских девках и тех метисках новгородских, дабы потомство общины крепкое впредь было. То, что давно уральцы с поморами смешались, так оно и забыто было. Но некоторые были против браков с индейцами, мол, отчего тогда бы и не с христианами и белыми? На то достойный ответ дал дедушка, всеми в общине почитаемый: «Индейцы ныне тоже христиане всё чаще, а главное, не латиняне злобные и не пасторы лицемерные. Главное, что мы их всякий раз православными запросто сделаем, но не сможем спорить с англосаксами, упорствующими. ЖДАТЬ жёны аглицкие не станут, в отличие от индианок. ЖДИТЕ, дети мои, и русские к нам вернуться. Не за нами, нет. Так и говорю – к нам, с новыми переселенцами! Поднявшись на земле пустой, ЗНАМЯ русское, не опускается, как завещал Государь наш». Кто начинал пререкаться, мол - «морды нерусские станут, уж лучше на гликанках жениться», дедушка – начётник знатный, пресёк, отрезав: «Важнее веру отцов сохранить, чем морду лица сваво. А кто русский по духу и веры нашей, тот своего отличит». Те самые бизоньи странники уже яростно противились желанию их сыновей отправиться за золотом, когда община прослышала о Клондайке. Но, выбравшись лишь в 1899 году в Доусон, они припозднились к дележу участков, которые уже истощились к тому времени. Правда, узнав о золоте неподалёку на аляскинском Юконе, поспели туда вовремя и намыли не так уж мало. На обратном пути их ограбили бандиты и лишь один из двоих уцелел, в отчий дом воротился. Постепенно приспособилась старообрядческая община промышлять красную рыбу в горах, лося. А о злате и думать забыли. Антон невольно вспомнил романы Купера о том, как Натаниэлю Бампо стало не на кого охотится в районе Великих озёр, где леса оскудели уже в конце восемнадцатого века и пришлось ему уходить в прерии, края бизонов.