Знамя на пустыре

Десятого мая стороны официально объявили о начале войны. Мы узнали, что боливийским войскам помогают германские офицеры и не ожидали ничего хорошего от столкновения с армией, превосходящей парагвайскую в три раза… Наряду с местными генералами, армией противника командовал генерал-майор Ганс Кундт, имевший за плечами долгий опыт войны с Россией. Имели боливийцы и броневики, которые были в ведении Ахима фон Криса329. В каком-то смысле Великая война России с Германией продолжилась на далёкой земле другого полушария. Пасха оказалась не слишком радостной, хотя кое-кто из наших псов войны, как Ведищев, возликовали этому событию. Похоже было, что и Георгий обрадовался. Боливийцы осадили и заняли город Питиантуту, но вскоре парагвайцы отбили его. Отряд русских был послан правительством в Чако. В нём были Щекин, Орефьев-Серебряков, Касьянов, Салазкин, Ширкин, Бутлеров, Ходолей, Ведищев. За ними были брошены и Корсаков, Малорож, Тарапченко, Дедов, Экштейн, Малютин, Смураго и Семилетов. Они стали первыми. Беляев и я, его советник, послали им поздравление. Щекин ничем себя не проявил и вскоре пожелал эвакуироваться. Он уехал в Бразилию. Но остальные показали себя блестящими офицерами. Беляев перенёс на ногах сильный приступ малярии, но вскоре смог вновь помогать артиллеристам. Донской есаул Василий Орефьев-Серебряков поразил всех при штурме Бокерона, куда прибыли мы с Беляевым. Бесстрашие есаула Орефьева-Серебрякова вызывало общий восторг330. «Нечего кланяться пулям, - говорил он офицерам, - ведь это неприятельские». Одна пуля пробила ему фуражку, другая прошла между ног. Накануне взятия Бокерона в сентябре тридцать второго отважный донец пал, оказавшись ближе всех к вражеским позициям. «Какой прекрасный день для смерти!» - восклицал он на рассвете перед последним боем. Когда он поднялся, чтобы броситься в атаку, солдаты хватали его за ноги, чтоб не допустить встать, но он тут же пал, пробитый двумя пулями навылет. Генерал Беляев пытался убедить командующего дать в его полное распоряжение четыре орудия с телефоном, ручаясь разбить укрепление за два часа, как делал это в Великую войну. О том же неизменно просили и прочие русские офицеры из почти пятидесяти (всего же, вместе с фон Эрновскими331, русских было около восьмидесяти). Но они встретили совершенно непонятное тупое сопротивление. Генерал Эстигаррибия предложил Беляеву составить план артиллерийской атаки неприятельских позиций, что требовало много времени и было абсолютно бессмысленно. Какое-то время наш русский отряд, называвший себя промеж собой шуанами и вандейцами, держался особняком. На моих руках умирал наш унтер Ермохин. Широченные ноздри его жадно тянули воздух, могучая грудь всё ещё вздымалась, но глаза уже заволакивались туманом: кровь хлестала из его аорты и остановить её не сумел бы самый лучший в мире хирург, а не то, что я–грешный. Кроме упомянутых мною русских офицеров, остальные русские недолго были собраны в одно формирование. Мы не могли удержать свои рубежи, поскольку слаженной поддержки туземные войска нам не оказывали. Русский отряд оставался особняком, как бы не сливались в единую армию. Но вскоре всё изменилось, все наши офицеры были признаны парагвайскими, объединены со всей армией и командовали небольшими подразделениями плохо обученных, но отчаянных солдат. Касьянов уже командовал эскадроном, отличаясь спокойствием и выдержкой, мягкостью и деликатностью. Ширкин быстро получил эскадрон и впоследствии полк. Позже к нему примкнул Ходолей, с которым он и завершил войну. Вскоре получил эскадрон и Бутлеров. Он обладал великолепной ориентировкой на местности и полным хладнокровием в бою. Выражался он свою мысль по-испански плохо, держал ординарца, который передавал его лаконические, но ясные приказания на гуарани. Его командование вселяло в подчиненных доверие.

Но, под натиском более многочисленных войск противника парагвайцы стали откатываться от границы. Но, чем глубже оказывались боливийцы в бесплодных, малонаселённых равнинах Чако, тем труднее им становилось снабжать свою армию. Парагвайцы останавливались в своих фортах, на взятие которых, у наступающей армии, не оставалось сил. Ближайшая железнодорожная станция, куда могли подставляться провизия и боеприпасы для наступающих боливийцев, отстояла от границы на триста с лишним вёрст, а оттуда до линии фронта оставалось ещё до двухсот вёрст! Отсутствие фуража не позволяло использовать гужевой транспорт. Солдаты-боливийцы были выходцами из прохладных высокогорий и жара в Чако оказалась губительной для их здоровья. Снабжение парагвайских фортов было налажено по рекам и гужевыми тропами. Чако было превосходно исследовано и парагвайцы имели полное господство на реках и линиях железных дорог. Коренные обитатели Чако – гуарани были на стороне парагвайцев. Индейцы становились партизанами и отрезали все коммуникации противника. Когда аэропланы противника пытались подвезти своим боеприпасы и провизию, наш капитан Сергей Щетинин успешно сбивал их. Всё больше боливийских солдат гибло от болезней и ослабления от недоедания. Им не хватало чистой воды. За трусость и дезертирство с обеих сторон карали люто. Мне раз довелось увидеть военно-полевой суд в действии. Простого солдата-индейца приговорили к тысячи пятистам ударам плетью. Палка с четырьмя сыромятными ремнями, завязанными узлами, после полусотни ударов, превратила спину несчастного в кровавое месиво. Наказуемый множество раз терял сознание, но экзекуция продолжалась. Мои протесты, обращённые к парагвайскому командующему ни к чему не привели. Солдат, который бил недостаточно сильно, мог и сам получить до пятидесяти ударов. Спину полумёртвого индейца посыпали солью якобы не для пытки, а от мух, могущих отложить в мясо яйца... Выжил ли он я никогда не узнал.

Нам выдали достаточно пулемётов и прочего современнейшего оружия и маленький отряд индейцев во главе с русскими офицерами, засев в окопах, мог остановить продвижение нескольких сотен боливийцев. Там был и я, хотя уже не участвовал в непосредственных наступлениях, а находился советником при Беляеве. Мы использовали давно забытые голубиную почту, гелиограф – световой телеграф, аэростаты, передвижение по-пластунски, походное охранение – все тактические ходы в духе прошлого века, ностальгически щемящие сердце для таких ветеранов, как Ведищев с Семилетовым. Оба они нашли себя в этом. Парагвайские командиры ставили наш отряд в пример своим солдатам. В боливийских газетах за голову генерала Беляева предлагали значительные суммы в тысячу английских фунтов, или пятьсот тысяч боливийских песо. Поздней осенью продвижение боливийцев было полностью остановлено несмотря на то, что Боливия заказала в Соединённых Штатах двадцать новых бипланов-разведчиков и лёгких бомбардировщиков и первый из них прибыл в январе 1933 года. В этом году мне стукнуло шестьдесят и становилось всё тяжелее мотаться по по изнуряющему пеклу Чако. Парагвай провёл полную мобилизацию и закупил четырнадцать лёгких бомбардировщиков французского производства и пять итальянских истребителей. Боливийцы предприняли новую попытку захватить Нанаву, но потеряли более двух тысяч убитыми, тогда как парагвайцы лишь сто сорок девять человек. Не зря, под нашим руководством, парагвайцы окружили Нанаву минными полями и колючей проволокой. Братья Оранжереевы обучили туземцев искусству поджога броневиков и все усилия фон Криса оказались тщетными. Это сражение прозвали «Верденом Чако». За такую неудачу правительство Боливии отправило Ганса Кнудта в отставку. В декабре целая группировка боливийских сил была окружена, частично перебита и взята в плен под Кампо-Виа. Полегли и капитан Борис Касьянов, и ротмистр Сергей Салазкин, и хорунжий Василий Малютин, и Николай Гольдшмидт, и Виктор Корнилович – малознакомые мне славные офицеры. Тяжело ранен капитан Николай Блинов.

Но в тех боях погибли и близко знакомые мне люди. После тяжёлых боёв под Нанавой, когда на большой площади долго щипало в носу от едкой пороховой гари, я встретил мрачного Ивана Семилетова. На нём не было лица. Привычное всем умиротворение, свойственное этому человеку даже в напряжённые моменты, исчезло. На мой вопрос последовал его печальный рассказ:

- Мефодий искал своей гибели. Он не мог смириться с мыслью о потере семьи, с тем, что он не знает, что с ними там. В том бою я понял, что он намеренно лезет под пули. Увидел издалека, через люнет332, и сразу же постарался добраться до него. Пытался его остановить, но не уследил – прошит был пулемётной очередью. Перед смертью он шептал что-то трудноразличимое. Кажется, просил, если кто из нас окажется в России, найти его семью на Курщине. Мне проще. Я – старый холостяк… Лучше б меня там прихлопнули.

- Мир праху его. Достойнейший человек! – с трудом произнёс я, осеняя себя крестным знаменем. – Ведь этот человек мне дорог. Все мои фронтовые годы он был моим другом.

- Да и моим он тоже стал здесь… Нет больше и Георгия. Храбрейший был человек, как и Ведищев. Оба они лезли в самое пекло. Когда Смураго лежал в агонии после разрыва в окопе миномётного заряда, а я тщетно пытался остановить, хлеставшую из развороченной груди, кровь, капитан говорил какие-то странные вещи, наверное, уже бредил.

- А что именно, Иван Иванович?

- Он сказал, по-моему: «папоротниковая лихорадка сводит его с ума». Да… Нелепое словосочетание… А потом о глазах какой-то женщины и просил передать какой-то Евгении, что по-прежнему любит её.

- Мне понятно о ком речь, капитан. То – его последняя, а может быть – кто знает – и единственная любовь Смураго. Наша общая знакомая в эмиграции…

- Понятно…

- А глаза у неё цвета папоротника. Во всяком случае, нам так казалось. Как будем в столице, давайте зайдём в нашу церквушку и помолимся за души убиенных. Закажем за упокой, - предложил я.

- Непременно, полковник. И это ещё не всё. Уже на руках у сестёр милосердия скончался тяжело раненный Тарас Финифантьев.

- Царство ему небесное, - перекрестился я. – Как жаль его молодость! Ведь ему и тридцати не было.

- Вы, может быть, не знаете майора Леонида Леша.

- Только имя слышал. Помню, его назначили командующим пехотного полка «Рубио». Кажется, он воевал в Крыму во Врангелевской армии.

- Недавно я узнал, что он был тяжело ранен при обороне форта «Франция» в ходе операции «Чарата». Слабо у них там в плане санитарии… Уж не знаю, выживет ли он333.

- Да, немало русских жизней стоит эта, чужая нам, война…

- Я немного знал отца Леонида, генерала от инфантерии, по Туркестану, - продолжил Семилетов. – Генерал этот – участник Боксёрского, Японской. С тринадцатого года – начальник Закаспийской области. В Германскую отличался мастерством тактика. Потом служил у Деникина в резерве. Это мне уже сын его поведал.

Все эти дни у меня перед глазами стояли славные Мефодий и Георгий, ищущие смерть. Вспоминались их недавние слова. «Мы же не англичане, чтобы использовать бурских женщин и детей, как заслон от вражеских пуль. Когда великая просвещённая нация так поступала с бурами, они не могли стрелять и проигрывали сражения. Это, на мой взгляд, навеки обесчестило британскую армию, как и её стратегия выжженной земли – уничтожения ферм и сгон бурских семей в концентрационные лагеря. Но наш противник лучше вооружён и куда более многочислен. Былое благородство здесь тоже не уместно» - говорил своё мнение, как всегда совершенно спокойный, Мефодий, в ходе наших дискуссий о партизанских методах. На это Георгий сказал тогда: «Мне говорил не кто иной, как некий, довольно объективный, английский джентельмен: «может быть на уровне частного лица всё, в чём нас уверяют искренние патриоты и достойно доверия, но на уровне британского правительства преобладает откровенное враньё». «Хотелось бы верить, что бывают исключения» - заметил я на его слова. Одним словом - The last of the Gentleman’s War334… Мне было бы приятнее стрелять в тевтонцев, даже в красных русских, наконец, в двуликих томми, или лягушатников, но не в этих простых латиноамериканских крестьянских детей, индейцев. Ни в боливийцев, ни в парагвайцев. Не вижу разницы между ними и чьей-то определённой вины, кроме политиков, стоящих за ними. В таких бы и выстрелил. А крови невинной на мне итак хватает после всех дуэлей…» Всплыли в памяти и рассуждения Беляева: «Как не вспомнить о старой немецкой ландскнехтской поговорке: «Молодой – солдат, старый – нищий», или о знаменитом испанском выражении «солдат удачи», который проиграл солнце, пока оно взошло».

Мне было вновь как-то неловко, что самому не пришлось участвовать в боях в Гран Чако, как некогда, находясь временно при штабе Деникина, а потом и Врангеля. В истинном пекле я побывал лишь перед самым разгромом Врангелевской армии. С другой стороны, я старел и был уже не боец: глаза не позволяли видеть достаточно резко мишень и мушку винтовки, а кроме того, усилился былой эффект от моей необременённости ушными раковинами, которых я лишился четверть века назад благодаря заботе добрых хунхузов. Я мог всё хуже различать источники звуков. А может быть, слух ухудшаться стал вне зависимости от ушных раковин – не знаю. Но скверно было на душе от того, что не был я рядом с более молодыми друзьями на передовой в их последнем бою. Как ни горько было бы видеть кончину моего друга Мефодия, но я бы очень хотел быть на месте Семилетова, быть там, в пекле. Слышать последние слова, покидающего этот мир, друга. Но мог ли такой человек, обременённый идеалами иной, рыцарской эпохи, уцелеть в этом чуждом, прагматичном мире? Моя семья была со мной всё это горькое десятилетие изгнания, а его – где? Жутко даже представить себя в его положении! А мог остаться в гармонии с новым, изменившимся не в лучшую сторону, обществом жирующих обывателей такая личность, как Георгий – человек порыва? Нет и ещё раз нет! Он – человек иных понятий, иного уровня ощущения понятия достоинства и чести. Такие люди вне былой, утраченной России вырваны с корнем. Они – обречённые мастодонты. Потому и не смог сохранить себя и наш Государь, не понимаемый новой, образованной российской верхушкой, от чего-то мнящей себя носителями прогресса и добра, на самом деле, предельно оторвавшейся от религиозного, консервативного, в своей массе, народа. Люди эпохи, канувшей в небытие, обречены. Как это чудовищно, что былого никогда не вернуть, как не вернуть и этих замечательных, чистых душою людей!»

Ещё через год под Эль-Кармен резервный корпус противника был разбит и в армии боливийцев началась паника. Война фактически была проиграна Боливией. К весне 1935 года обе стороны достигли крайнего финансового и морального истощения. Парагвайцы уже вели войну на территории Боливии и сами оказались отрезанными от путей снабжения.

Далее в дневниках прадеда следовала поздняя краткая и сухая приписка: «В то время я был уверен, что победа уже обеспечена Парагваю. Мы оба, с Иваном Тимофеевичем, были вынуждены признать, что несмотря на успехи в боевых действиях, наша задумка с созданием «Русского очага» провалилась и перестала казаться достижимой. Поговорив об этом начистоту, я сказал, что подумываю о переезде в Северную Америку, поскольку здешний климат стал пагубен моего для здоровья, а главное, что сын там растёт без отца. Сильно страдая от малярии, я уехал к своей семье, распрощавшись с друзьями. Когда с палубы нашего судна, в лёгком тумане, возник силуэт Манхэттена, с его башней страховой компании «Метрополитен», бывшей некогда самой высокой на планете, и небоскребом Вулворта, превзошедшим её, мне стало от чего-то горше обычного: душа не лежала к этой стране. После беспросветности существования в Галлиполи, было лучше и в Сербии, и в Париже, и даже в Парагвае, но только не здесь. Помню, как меня мутило, то от автомобильной гари, то от приклеенных улыбок американцев, то уже и от мутного блеска эбонита телефонных трубок. Я ступил на американскую землю с твёрдым намерением срочно перебираться в Канаду.

Лишь в середине 1935 года, как написал мне Беляев, было подписано соглашение о прекращении огня. Потери сторон убитыми оценивались до сорока тысяч со стороны Парагвая, а Боливия потеряла ближе к девяноста тысячам. В плену у парагвайцев оказалась чуть ли не вся боливийская армия – триста тысяч человек! В Буэнос-Айресе открылась Чакская мирная конференция с участием представителей Боливии, Парагвая, Аргентины, Чили, Уругвая, Перу, Бразилии и Соединённых Штатов. В августе 1936 года Боливия и Парагвай подписали акт о восстановлении дипломатических отношений. С 1939 года Чакская конференция завершила работу и Парагвай получил три четверти спорной территории Гран Чако. Нефть на спорной территории, за которую было пролито столько крови, так и не нашли…

Иной раз и я писал Беляеву новости, услышанные из Парижа. Так, ещё в 1932 году эмигратские газеты там потешались над Керенским, выступившим перед тысячной аудиторией со своими, навязшими в ушах с семнадцатого года, речами, в знакомой отталкивающей, манере. Некая русская дама отхлестала его по щекам букетом роз, приговаривая: «Это за Россию!» И зал освистал бывшего главу государства. Ещё в 1934 году Беляев получил письмо от некоего президента общества «Русская эмиграция в Африку» Фёдорова с просьбой оказать содействие выезду в Парагвай тысячи семей русских староверов и казаков, осевших в Литве. Иван Тимофеевич пожаловал Фёдорова званием своего личного представителя в Парагвае и уведомил о том, что обратился правительству с просьбой назначить Фёдорова почётным консулом. Получив это звание официально, этот интриган заявил о независимом характере своей эмиграционной организации и предложил Беляеву принять в ней участие при условии полного разрыва с Колонизационным центром. Беляев пытался дезавуировать Фёдорова как своего личного агента в Прибалтике. Но это уже не могло помешать Фёдорову проводить самостоятельную эмиграционную политику. Иван Тимофеевич не унывал, написав мне: «Но памятником нашей деятельности… остались тысячи русских интеллигентов, частью устроившихся в Парагвае или расселившихся по Аргентине, Уругваю, Бразилии, и двадцать тысяч крестьян, нашедших здесь спасение… Поля, дома, хутора, скот – их тяжёлый труд не пропал даром. И от этих людей я не слышал иного, кроме искреннего привета и благодарности». Писал Беляев без злобы и об Эрне, дочь которого стала основательницей первой в стране балетной школы. Возникла и еврейская колония в Парагвае, созданная в основном иммигрантами из России, давшая стране замечательных художников. Но Иван Тимофеевич сетовал, что некоторые русские офицеры, по увольнении в запас, предоставлены своей судьбе, не имеют пенсии. Когда в парламент был внесен проект закона о предоставлении русским врачам, принимавшим участие в войне, права практики наравне с врачами-парагвайцами, то его провалили. Наши врачи не получили права свободной практики и вынуждены, как и прочие иностранцы, работать только в тех местах, которые отстоят не ближе, как на несколько десятков вёрст от места практики врача-парагвайца. Писал генерал и о своей новой надежде на кадетский корпус в Буэнос-Айресе.335

Через полгода после моего воссоединения с семьёй, нам удалось найти участок в Британской Колумбии, куда мы вскоре успешно переехали. Вот, только сил поднимать новый участок земли уже почти не оставалось. Наш сын перенимал эстафету главы семьи.

В годы Второй Мировой войны Беляев написал мне, что он молится за победу русского оружия, а на его стене висит портрет маршала Жукова рядом с портретом Николая Второго. Генерал считал Сталина повторением Петра Великого по своей жестости, но нужным для России в такое время правителем. Я вспомнил, как Беляев говорил: «В завещании отец мой умолял своих детей сохранить непоколебимую верность Престолу»... Вопрос этот, на мой взгляд, спорный, но следует иметь в виду, что белоэмигрантам импонировало уничтожение Сталиным почти всех их былых противников по Гражданской войне, особенно - Троцкого. Во время войны эти симпатии возрастали вместе с победами советского оружия, открытием храмов, введению атрибутики царской армии – погон, орденов и медалей Суворова, Кутузова, упразднению института комиссаров. И прозорливых людей может подкупить бутафория под державность. В Сталине начинают видеть чуть ли не истинного царя, но ведь это – подмена ради достижения победы в войне. А Московская партиархия всё же не Мать-церковь, но некая антиканоническая подделка под неё… Беляев336 собирал деньги в эмигрантской среде на помощь советскому фронту. Наша семья наскребла посильную сумму и отправила её через банк генералу. В годы этой страшной войны меня не раз посещала мысль: «А что, если красным в Кремле, только кажется, что они сражаются во славу своего Интернационала? На самом же деле, они бессознательно льют кровь только для того, чтобы восстановить Богохранимую Державу Российскую... Получается, их красными руками они делают Белое дело – отстаивают Единую и неделимую. В какой-то степени это и наша, белая победа! Вернее – победа белой мысли. Если бы не их сатанинская вивисекция над поверженной Империей…»

Далее следовала приписка прабабушки Февронии: «Глеб Гордеевич, умирая, был в совершенно здравом рассудке, прощался с Андреем и со мною, а потом сказал: «Господь наказывает сейчас Великобританию, которая после распада её колоний перестанет быть великой и сожмётся до размеров средневекового королевства Англия. Да только народ её будет уже усталый от всего и на подвиги его уже не потянет. Былое величие можно будет забыть. Это дано им за подлые интриги с целью уничтожения Великой России. Но я верю, что Россия ещё воспрянет духом и останется великой державой. Её армия сейчас уже величайшая. Осталось лишь сменить пагубный дух атеизма на почитание Веры отцов. Увы, но мысли Врангеля, а потом и Беляева, что Белая армия должна сохраниться «как ядро будущей русской армии», оказалась невыполнимой». Отходную я читала сама: в нашей глуши канадской трудно было и англиканского священника сыскать, не то, что православного. Шёл 1948 год... Дорогие наши потомки, те, кто возьмёт эти тетради в руки и проникнется ими! Ваш предок, Глеб Гордеевич, был честнейшим человеком, который преданно служил всю жизнь своему Отечеству. Не взыщите с него, что он не оставил вам никаких накоплений ни в банке, ни в чулке. Оставил он вам едва встающую на ноги ферму на скудной земле, да потрёпанное полковое знамя дроздовцев. Ф. А. Охотина-Феоктистова, октябрь 1960 года».

«Какую интересную жизнь прожил наш прадед! Да и прабабушка наша вместе с ним! Но и не позавидуешь пережить такое…» - подумал Антон, завершая чтение и осеняя себя и тетрадь крестным знаменем. В последующие дни Антон нашёл время допечатать все дневники прадеда себе в компьютер, скопировал всё на внешний диск, который оставил на ферме под ответственность любимой сестрицы. В последние дни на ферме Антон попросил отца достать то самое знамя Дроздовского полка и, подобно капитану Ведищеву, припав на колено, поцеловал знамя, чем очень растрогал своих родителей.

Часть 3. Болота Миссисипи

Заезд в Нью-Йорк (Начало панамериканского броска, 2000)

Подобно греку я народы зрел и страны.

«борхезированый» Борхесом эвфемизм Гомера

Оказавшись вновь в Ванкувере с целью утрясти дела с арендой квартиры, Антон с удивлением узнал от коллег по охране леса, что неожиданно, от сердечного недомогания, умер Сирил Хатчинсон. «Вроде бы не стар ещё был» - недоумевал Охотин. Имущество и сбережения владельца крупной компании наследовали его жена и сын. Выяснилось, что у них была ещё и дочь, но никто не знал куда она исчезла, разорвав отношения с родителями уже давно. Антон прервал контракт по аренде, который частично оплачивали фонды охраны природы, и стал ожидать прибытия брата.

Мистер Сирил Джереми Хатчинсон всё реже спал в одной постели с женой и, по возможности, старался избегать этого. Впрочем, и к любовнице его тянуло всё меньше. Беттина Летиция не желала делить с ним ложе уже давно. Она решила ускорить события и, превозмогая отвращение к мистеру Слоуму, позволила этому «мерзкому Урия Гипу» залезть в её кровать, пообещав ему, что сделает всё, что тот захочет, если Уайтлоу возьмёт на себя устранение своего босса, которого «преданный» управляющий не слишком любил, как и «верная» супруга. Через день Сирил скончался в своём кабинете от «сердечного приступа». Был приглашён врач, который, видя всю «глубину горя» вдовы, не усомнился в случайности кончины по естественной причине. «Тяжёлая погода, душно. Имело место скрытое предынфарктное состояние» - заключил молодой эскулап. Сын Сирила прибыл уже после похорон и сокрушался от горя в присутствии сотрудников компании. Но, оставшись в кругу дружков, он уже упоминал папашу с иным лексиконом и на выражение соболезнований отвечал, мол, лучше не доживать до тех лет, когда тебя распирает от пассажей флатуленции, то бишь – выхода кишечных газов, а по-простому – не становиться старым пердуном, пускающим время от времени газы, и погрязать в marasmus senilis. При подобных замечаниях, обе стороны приходили в подобающее приподнятое настроение и вечеринка вовсе не омрачалась потерей любимого папочки. Беттина же, сразу после похорон куда-то уехала, оставив Слоума в раздражённом недоумении.