- -
- 100%
- +
- Ладно, потом. Заламывать не стану. Пойдёмте и выпьем прохладительного.
«Десмонд при деньгах и немалых, покупает картины другу – удивительно, - подумал Антон, - Впрочем, деньжищи отца могли вскружить молодую голову…» Когда они сели за коктейли, Глеб спросил о возможности приобретения второй доски в дальней комнате.
- Нет, не продам… Грех лишать искусствоведов доступа к редким работам. А ко мне хотя бы наведываются специалисты, - помотал головой на жирной шее Энди.
- Не от предков же досталось тебе Энди, чего вредничаешь? Старина же тебя, вроде бы, мало волнует… – фамильярно спросил Айзек.
- Да... оно так… не выбрасывать же. Ладно, покупайте. Посмотрим цены по новейшему каталогу в интернете, - согласился владелец. – А вот старинную русскую икону я бы хотел иметь. Что посоветуете из домонгольских?
Глеб помнил на память известные образа дониконова письма, но ему была неприятна сама мысль описывать их и предлагать какому-то инородцу, могущему и в самом деле, найти нелегальные пути вывоза уникальных икон из России. Ведь с его возможностями можно подкупить и администрацию музея… Охотин ответил, что не занимается иконописью:
- Право, в этом деле ничего посоветовать не могу.
- А какого Ваше мнение о моих досках, которые Вам приглянулись? В этом-то Вы разбираетесь? – спросил вдруг Энди.
Глеб вежливо, но со слегка проскальзывающим снисхождением знатока большего, начал издалека, от истоков взаимовлияния Северного и Южного Возрождения, провёл краткий сравнительный анализ Дунайской и Саксонской школ живописи, и только тогда сказал, что вторая доска, скорее всего – немецкая и совершенно неизвестная.
- Но это не означает, что она стоит немного, - усмехнулся Энди, - Скорее всего – наоборот.
- Но вряд ли мы найдём именно её в каталогах, - сказал Глеб.
Разгорячившись крепкими «прохладительными» коктейлями, мужчины вышли на высокую веранду, поглядывая, на играющих между собой, ретивых молодых псов. Впрочем, Охотины лишь слегка пригубили содержание стаканов, более из вежливости. Энди нервно курил очень нехитрые дешёвые и скверно пахнущие сигареты.
- Недавно то полусухое деревце, что стоит пред вами, вдруг дало ростки и зазеленело, подобно посоху папы Урбана345, - вдруг произнёс он. – Вы правы, мы не найдём об этих досках в каталогах ни-че-го. Эти работы были вывезены американскими офицерами в конце войны…
Поговорили о собаках и о ценах на породистых щенков.
- Я бы купил потомство твоего мастиффа, Энди, - сказал Десмонд.
- Сначала мне придётся отыскать сучку для него, что не так-то просто. Не в Тибете живём. Тем паче – не в Северном Тибете, - рассмеялся Энди Хоумер.
- Поторопись, Энди, пёс уже взрослый, - продолжил настырный Хатчинсон.
- Я бы рекомендовал Вам, Глэ-эб, встретиться с моим хорошим приятелем в Европе, который мог бы продать Вам кое-что из старых мастеров. У него богатейшая коллекция картин фламандских и голландских художников XVI и XVII веков - одна из сильных частных коллекций Европы. А его загородный дом-дворец в стиле настоящего Модерна, не как моя подделка. Дом полон поразительных интерьеров, мебели и посуды в том же стиле. Впечатление, что находишься в музее не оставляет. Есть у него гарнитур самого Чарльза Макинтоша, трюмо Гектора Гюймара из Парижа, сервис Эмиля Галле из Нанси. Одним словом - шедевры фин-де-сикле… Но у него цены будут посерьёзнее моих…
- Так я бы и желал что-либо купить, если позволят финансы… - сказал Глеб.
- Вы, как я понимаю – не коллекционер, а лишь знаток живописи. А таких в этом мире хватает. И специалистов, а не просто сведущих, нахватавшихся отовсюду понемногу. Вот истинных солидных коллекционеров – единицы. Вы бы, со своими знаниями, могли бы стать отличным собирателем. Но где взять столько денег? А от чего Вас вовсе не трогает живопись после Первой мировой?
- Не совсем так, но, в целом – да. Особенно, что касается западной живописи после Второй Мировой, когда деятели искусства постепенно стали шутами, готовыми на всё на радость заказчика и потребителя, в угоду их вкусу. Личность, желающая выразить себя в условиях рынка, не выживет, сломается. От Пикассо до Дали все великие были в той, или иной степени подобными шутами и могли составить себе немалые состояния. Ван Гог же, им никогда не был. Это был чистый творец, не угождающий кому-либо. Только в Нью-Йорке сейчас около полумиллиона художников, которые лишь играют, маскируются под бунтарей, а на деле угождают вкусам и желаниям буржуазии. Художественный критик владеет их судьбами, но и сам полностью подделывается под вкусы власть имущих. По сути, не так велика разница с соцреализмом Советского Союза, давящий на деятелей искусств, требующий от них подчинения коммунистической идеологией. Здесь же сейчас царит свобода, которая не позволяет отменить своего рода рабства. Попробуй начать писать в стиле старых реалистов, а не неоавангарда – не заработаешь и ломаного гроша. В обществе торжества вещизма даже протест против него, проводимый некогда хиппи, постепенно выродился в создание новых вещей, производимых хиппи – их своеобразных сувениров. Но имеет место и страх вещизма, того, что вы сами не можете ему сопротивляться, ибо он неизбежно поглотит вас. Такое положение вещей выхолащивает души, не так ли? – высказался Глеб.
- Наверное это так, - задумался Айзек, неприязненно косившийся на Глеба, во время его речи. – Но возьми живопись Ренессанса? Что мы видим? Свободное ли излияние творчества? Отнюдь нет: это - исполнение заказа людей, имеющих власть и деньги. преимущественно – церковников. Но почитай лучше «Трактат о возгорании огня» Иеронимуса Аскольмского, Глэб, - добавил он тут же несколько глумливо.
- Я бы на Вашем месте, Глэб, попытал счастье там, в Англии. Того, что висит в холле моего друга, нет больше нигде в мире, Глэб. Картины уникальны и, в основном, то, что Вам по душе – до двадцатого века. Могу дать лишь деликатный совет: Вы – весьма яркий самец, а он – просто на просто фагот346. Если же Вы склонны к такому знакомству, то он мог бы Вас задарить картинами… - загадочно улыбнулся Хоумер и Глебу показалось, что в глазах Энди, как и в его голосе, не первый раз, промелькнуло что-то бабье.
- Не разделяю его взгляды на любовь, Энди. Даже не буду спрашивать его адрес, - отрезал Глеб. – Так, мы будем искать в каталоге аналоги подобных досок, чтобы выйти на разумную цену?
- Хорошо, идём к моему компьютеру. Заодно и Дельво поищем, - ответил Энди.
Все пятеро просидели до позднего вечера у монитора и, если с Дельво всё стало достаточно очевидным, и лицо Десмонда вытянулось, когда он узнал сколько придётся выложить за картину, то по немецкой доске никакой ясности не было.
- Придётся хорошенько покумекать, - сказал Энди. – Отложим пока это дело.
Все разошлись по своим комнатам ко сну.
За завтраком Хоумер заявил, что он пока не может решить с продажей доски.
- В таком случае, сожалею, что мы отняли у Вас драгоценное время. Благодарю за предоставленную возможность бегло ознакомится с редкими работами, - напряжённо произнёс Глеб.
- Да что Вы! Мне даже приятно иметь дело со знатоком. Дело не закончено, нет. Более того, жду вас обоих в моём доме очередной раз через дней, эдак, пять. Подумать надо. Тогда и поговорим, - Энди обескураживающе улыбнулся.
- Хорошо, мы приедем и не раньше, чем через пять дней, - кивнул Глеб.
Братья распрощались и, уже из автомобиля, позвонили Монике.
- Не переругалась ли ты ещё со своей, немного нервной, подругой? – спросил её Глеб.
- Всё на редкость мирно пока, - донесся приятно-оживлённый голос Моники.
- Хочешь поехать с нами в тот монастырь Святого Антония? – спросил Глеб.
- Я бы и хотела, но не могу её бросить. Она, в самом деле, свихнулась, увы… Главное, что при слове «врач» у неё случается истерика. Не знаю, что делать… Но и принимать что-либо против депрессии её не заставишь. Упрямее любой ослицы.
- Да уж в этом-то у меня сомнений нет, - усмехнулся Глеб. – В таком случае, мы едем сейчас в монастырь, а на обратном пути, заглянув ещё раз к коллекционеру, приедем забрать тебя, если ты хочешь продолжить путь в южном направлении с нами. Или же - попрощаемся, - с напряжением сказал Глеб.
- Через неделю и будет видно, - холодно отозвалась фрау Пиркхаймер. – Вообще-то, я не безработная, а сотрудник рекламной фирмы. Мне подлежит через полмесяца выйти на работу… Следует подумать…
Обитель, затерявшаяся в пекле Соноры
И пришел иной Ангел, и стал перед жертвенником, держа золотую кадильницу; и дано было ему множество фимиама, чтобы он с молитвами всех святых возложил его на золотой жертвенник, который перед престолом.
Откровения Иоанна
- Н-да… невесело было бы крутить баранку в этих краях без кондиционера, - говорил Антон, сидя за рулём джипа, несущегося по прямому шоссе, пересекающему пустыню Сонора347.
- Не мудрено, что у Карлоса Кастанеды под этим солнцепёком слегка зашёл ум за разум. И никаких грибов, ни лофофоры348 употреблять не надо, - усмехнулся Глеб.
- Но крупные кактусы радуют глаз. Без них было бы слишком тоскливо. Не ошиблись ли мы? Похоже, что дальше ничего нет, кроме пустыни.
- Но, по карте монастырь Во имя преподобного Антония Великого должен быть рядом…
Неожиданно, за небольшим бугром, появилась кровля православного храма, напоминающая греческую базилику, и, через пять минут езды, Охотины оказались в оазисе, невольно напоминающем арабский мир: финиковые пальмы чередовались с виноградниками и апельсиновыми садами, как в раю. Местами мелькали оливковые деревья и кусты фисташек. Они затормозили возле белой стены с полуприкрытыми воротами. Братья нерешительно шагнули за ворота и были встречены, подсушенным солнцем, человеком лет пятидесяти, который представился отцом Серафимом.
- Паломники? – доброжелательно переспросил он. – Милости просим в Аризонскую пустынь. Тогда проходите сюда. Здесь у нас как бы общежитие для паломников. Но предупреждаю: в этой комнате спят, иной раз, около десяти человек. Правда, сейчас, в такую жару, у нас гостей мало.
- Всё это нас не смущает, - сказал Антон.
- Из России, говорите? Это хорошо…
– А сколько у вас в монастыре иноков и послушников? – поинтересовался Антон.
- На сегодняшний день у нас проживает около пятидесяти монахов, из которых около трети - греки, а прочие - принявшие православие американцы, - ответил монах. – Основана наша обитель афонским старцем Ефремом Филофейским (теперь часто называемым Аризонским). Многие верующие считают его святым и полагают, что наш монастырь обладает особой духовной силой. Паломники едут сюда не только со всей Америки, но и из Европы, в том числе России.
- Да… впечатляет! – протянул Антон.
- Располагайтесь. Тут покуда тихо, отдохните. Но вы должны знать распорядок нашей обители: служба начинается в полвторого ночи и длится почти до четырёх. Потом отдых, сон. С девяти утра можете, впрочем, вполне добровольно, помочь нам в монастырском хозяйстве. В полдвенадцатого - обед, а потом опять трудимся по хозяйству. Очередная служба с полчетвёртого по полпятого. Затем ужин и отдых. Если вы в силах – заходите на богослужение в полчетвёртого, в главный храм. Если переутомились, приходите в трапезную после половины пятого, - монах распрощался до вечера.
- Да мы бы, отец Серафим, ещё и поработать до полпятого успели, - заметил Глеб.
- Коль силы есть, так и Бог в помощь. Сейчас отведу вас на виноградник – поможете собирать урожай.
Охотины были несколько разочарованы лишь тем, что монастырь в Аризоне оказался греческим, а не русским.
- Нас дезинформировали в этом плане. Но ничего, всё же православные они. Интересно, а есть ли среди монахов русские? – сказал Глеб, когда они остались наедине.
- Надо будет спросить отца Серафима, - отозвался Антон, быстро срезая тяжёлые кисти винограда.
- Думаете здесь у нас, в Хиле, такая сладкая жизнь? – заговорил с новичками один из трудников, оказавшийся студентом из Греции.
- В Хиле? – переспросил Глеб.
- Сонору и так тоже называют, - уточнил студент.
- Не думаем, что такая уж лёгкая, - ответил Антон. – Жарковато тут виноград собирать, конечно.
- А ночная служба каково? – продолжал сетовать студент. – Я привык спать всю ночь спокойно, а не урывками. Совсем притомился за эти дни…
- Но, наверное, озарение какое-то приходит в награду? – спросил Глеб.
- Пока что – никакого… - студент вздохнул.
Столкнувшись с отцом Серафимом перед самой службой, Антон спросил его о русских монахах в обители Святого Антония.
- Конечно же, есть здесь русские и немало. Один из них пред Вами, - отец Серафим перешёл на русский. - Двадцать лет назад прибыл я из Москвы, чтобы учиться в одном из американских университетов. Но судьба привела меня сюда… Но пройдёмте в трапезную, где вы отведаете нашего свежевыпеченного добротного хлеба, со своим урожаем маслин, фруктов, своим мёдом. День нынче непостный, а потому к столу подадут и самодельное вино.
За вечерней трапезой собралось немало самого разного люда. Рядом с Охотиными оказался говорливый монах-грек отец Василий, который некогда изучал в Монреальском университете русский, но похоже, изрядно призабыл его.
- Давняя русская идея, что Москва - третий Рим, это же политика чистой воды! Погорячились русские правители! Негоже так. Вот Константинополь, он и в самом деле – Второй Рим.
- А что Вам не нравится в том, что православная держава пыталась возвыситься с помощью религиозного лозунга? – спросил Глеб. – Вы же православный человек?
- Да, но наша Церковь не московского подчинения, - отрезал грек и отвернулся.
- По-моему, Вы правы, - печально улыбнулся Охотиным Стефан – серб, паломник из Чикаго.
Особенно занятными собеседниками Охотиным показались настоящие янки, избравшие православие, путь паломничества, или даже иночества. Сосед за столом -паломник Дэниел принял православие, поскольку разочаровался в современном протестантизме, заигрывающем с политической доктриной. При этом он оказался сотрудником «Гугл», защитившим диссертацию по математике.
- Нынешний протестантизм так далёк от истинного христианства, а вот православие сохранило учение Спасителя без изменений веками! Именно в православии уцелел не выхолощенный дух учения Христа, бывший в католицизме до первого тысячелетия, – вдохновенно произнёс Дэниел и Охотины были готовы обнять такого американца.
Отец Нектарий заявил, что именно чтение Достоевского, русская иконопись и церковное пение подвинули его на смену конфессии. В прошлом он изучал литературу в одном из американских университетов.
- Считаю, что человек способен проникнуться Христом даже просто читая Достоевского, - скромно заметил бывший литературовед. – Не могу больше выносить проповеди городских священников, которые одобряют однополые браки, или отвергают телесное воскресение.
- Американская действительность нас не удовлетворяет давно. Моё поколение искало истину в марксизме, буддизме, даже исламе, а она оказалась в одной из ветвей родного христианства, – вставил своё слово пожилой человек, по виду – бывший хиппи. – И не без помощи книг Сэлинджера приходили мы постепенно к ней. Если помните, то у Джерома Сэлинджера сказано о практике непрерывного чтения Иисусовой молитвы среди некоторых русских монахов. Это, конечно, созвучно современной тяге к повторению «харе Кришна» и прочим восточным тонкостям медитаций. Православное старчество тоже привлекательно для неофитов.
- Возле нашего монастыря, - сообщил отец Серафим, - возникло стихийное поселение православных греков, русских и американцев-англосаксов. Женщины там не появляются без платка, а все мужчины бородаты. Семьи весьма многодетны, и дети обучаются дома.
- Не будет ли им сложно потом найти работу? – спросил Глеб.
- Если уж кто захочет очень, так станет учиться где-нибудь, и найдёт, но большинство, надеюсь, останутся здесь трудиться в сельском хозяйстве. Ежели не станут увлекаться поп-музыкой, йогой, кришнаизмом, то и останутся своими…
Братья переглянулись, вспомнив о своих неоформленных желаниях удалиться в фермерскую жизнь.
За эти пять дней Охотины наслушались немало интересных, незаурядных личностей, поработали трудниками на славу. Встретили даже одного паломника их Румынии, который оказался из майносских и добруджских казаков349. Веками менялась казачье начало в игнат-казаках, вытеснялось исключительно старообрядческим духом прибывавших липован, ставших дунаками. К ним приходили все беглые русские и украинские старообрядцы. Человек этот оказался удивительно смиренным молитвенником, решившим сочетать в себе терпимость к никонианству, не изменяя единоверию отцов, которое около ста лет назад потеснило чистое старообрядчество. После этого Охотины тепло распрощались с насельниками и паломниками монастыря и поехали назад. Глеб вновь позвонил Монике и успокоился, узнав, что там пока всё тихо. Но в голосе её звучали тревожные нотки. Очевидно, что она не обо всём могла сказать по телефону, будучи рядом с подругой.
- Глеб, а что было у тебя с той, первой любовью? Если не секрет, конечно, - спросил Антон.
- Она была очень привлекательна, неординарна в мыслях… Но, спустя месяц знакомства, она стала изводить меня своей чокнутостью на веганизме. Требовала, чтобы я перестал есть мясо. Ты знаешь, что много его я никогда не потребляю, но в экспедициях, в холод, я просто не протяну без жирного мясного. Такова природа и такова диета полярных народов. В угоду ей, отказался я от мяса вовсе. Тогда ей стало мало и этого. Пришлось мне отказаться и от рыбы. Наконец, она начала травить меня за употребление молочного. А как же! Молоко дают лишь те коровы, которых насильно спаривают с быками. То есть – попрание женских прав на лицо… Я обещал, что попробую отказаться и от молочного. Тогда она сказала, что не потерпит больше моего насилия над ней, что нам придётся перейти на иной уровень отношений, подобающий уважающей себя, настоящей феминистке. Это стало последней каплей…
- Надеюсь, что слабый пол в России ещё не настолько отравлен подобным бредом, - заметил Антон, горько усмехнувшись.
- У меня были свои матримониальные планы, связанные с предстоящей поездкой в Россию… Но вот теперь – Моника…
- Думаешь это у вас надолго?
- Полагаю, что да… Впрочем, кто знает?
- Не ускоряешь ли ты события излишне?
- Всё идёт своим чередом. Что мне с ней в шахматы играть, брат, что-ли? – спросил Глеб.
Дело о съеденном банане
…зло - мелкая составная часть, недоразвитое добро. Зло определяет границы личной свободы. Оно может быть поисками предела того, что можно уважать.
Т. Уальдер
Братья оказались у въезда в поместье «Обитель мудрости» уже в темноте.
- В этих широтах темнеет довольно рано. Впрочем, мы вполне поспеваем к вечерней чашке чая – всё остаётся в рамке приличий, - заметил Глеб.
Стоянка автомобилей для гостей имелась только за пределами частного владения. Предстояло пройти ещё не меньше четырёхсот метров по аллее, освещённой полной луной. Вдруг, у изгиба аллеи, братья расслышали приближающиеся странные звуки и, непроизвольно, отошли под деревья - в полную темноту. Три фигуры двигались медленно, явно намеренно оставаясь в тени, а не в центре дороги, залитой лунным светом. Охотины отступили ещё глубже в заросли, поскольку всё это напоминало движение злоумышленников.
- Уж не твою ли верхне-дунайскую доску похищают у тебя из-под носа, Глеб? – усмехнулся Антон.
- Великовата их ноша для доски той, - ответил Глеб, которому не по душе пришлась шутка брата.
Два рослых, атлетически сложённых силуэта несли что-то грузное, завёрнутое в ткань, а сзади едва поспевал толстый тип, который что-то гундел себе под нос.
- Перестань ныть, Энди. Можно подумать, что это тебе приходится тащить шестьдесят килограмм, а не нам, - одёрнул толстяка один из несущих, когда они поравнялись с Охотиными. – Далеко ещё до твоего моста?
- Рядом совсем, Десмонд – пара шагов, - ответил, запыхавшийся владелец……
Услыхав имена, проходящих мимо чёрных теней, братья переглянулись. Троица дошла до моста через речку, или канал, раздался всплеск, и процессия повернула назад.
- Ловко я придумал именно здесь пройти, чтобы следов не оставлять на тропе без покрытия? – горделиво говорил Энди Хоумер, когда они, очередной раз, поравнялись с густым кустарником Охотиных.
- Ты просто гений, Энди, - рассмеялся третий, в голосе которого братья узнали Айзека. – теоретик ты наш! Если бы ты ещё был в состоянии помогать нам, рабам твоим, таскать грузы…
- Вы особо не упивайтесь собой, друзья мои. Пока радуйтесь, что именно в этот вечер братья-Окотин не вернулись в твоё логово, Энди. Могли бы нас встретить именно в момент выноса, - хихикнул Десмонд.
- Типун тебе на язык, - отмахнулся Энди, сдерживая отдышку. – Завтра им тоже нежелательно здесь оказаться, поскольку родители девчонки непременно поднимут тревогу и зайдёт местный полицейский. Ведь она никогда не ночевала здесь…
Охотины выждали около четверти часа и направились к воротам «Обители разума». Их встретил громовой бодрый лай собак, как и в прошлый раз. Появился Энди, разогнавший псов. Хозяин подчёркнуто любезно встретил гостей и поспешил предложить им напитки.
- Жарковато в наших краях после Канады, не так ли? – Энди продолжал неустанное словоблудие, стараясь казаться лишь в меру возбуждённым собственным гостеприимством.
- Что может быть лучше холодного коктейля в такой вечер? – столь же приветливо улыбались гостям Десмонд и Айзек, которые усердно налегали на спиртное.
Рано утром в дом позвонили и в окна братьев донесся разговор Энди с, судя по всему, отцом служанки миллионера.
- Дон Гомер, простите, Бога ради, за раннее вторжение, но мы не могли сомкнуть глаз всю ночь: наша дочь исчезла! – громко, с сильным испанским акцентом, причитал пожилой голос.
- Как! Она не пришла домой? – выражал неподдельное изумление Энди.
- О, Диос (О, Боже)! Я должен вызвать полицию! Искать мою бедную дочку!
- Да, конечно, это разумно… - промямлил Хоумер.
- Простите, сеньор Гомер, если скоро Вас побеспокоит полиция. Надо будет осмотреть её комнату…
- Да, конечно… Я понимаю и очень беспокоюсь вместе с Вами…
Латиноамериканец учтиво распрощался. За завтраком хозяин кратко поведал гостям о том, что пропала его несовершеннолетняя служанка и родители начинают поиски, мол, не исключено, что полиция нагрянет и сюда.
- Найдут, куда она денется. Загуляла, небось, бедняжка. Ведь у них, у латинос, родители – сущие деспоты. Скоро выдадут девчонку за престарелого сытого родственника, вот ей и захотелось порезвиться, - невозмутимо рассуждал Десмонд.
В дом опять позвонили. Хозяин провёл в гостиную маленького седого, усохшего латиноамериканца вместе с пузатым дюжим полицейским.
- Вы нам только её комнату покажите, сэр, - зычно произнёс полисмен, выдавив подобие улыбки питекантропа.
- Вот здесь она отдыхала от работы, переодевалась, - Энди растворил дверь в маленькую, но неплохо обставленную комнату. – Все удобства – свой клозет и душ, хотя она и не ночевала тут никогда.
Все четверо гостя особняка увязались за блюстителем порядка.
- Смотрите, на столе пепел от курева! – воскликнул зоркий отец домработницы. – Моя дочь никогда бы в рот табак не взяла! Значит, кто-то был с ней в её комнате, дон!
- Она могла привести кого угодно. Я не следил за этим, - смущённо заговорил Энди. – Нередко сюда заходили подружки за ней, и они вместе шли домой – так и безопаснее, если она возвращалась поздно.
- Не знаю ни одной подруги моей дочери, которая бы курила, - покачал головой отец.
- Может быть это был её друг? – высказал предположение Энди.
- Наверняка, любезный. Нам надо поискать её в доме приятеля, - полисмен панибратски похлопал отца по плечу.
- Такого быть не может! Моя дочь воспитана в строгости!
- Именно поэтому, приятель. Все излишние строгости неизменно нарушаются, - хмыкнул полисмен. - А Вы, хозяин, не замечали, чтобы за Вашей домработнице приходили парни?
- Да было как-то… - выдавил с натугой Энди, - но чаще – девицы…
- Но бананы она никогда не ела. У моей дочери аллергия на них, - развёл руками, убитый грубыми доводами, отец.
- Вот именно, что банан, которые особенно любят ваши земляки, если у них, конечно, аллергии нет, - откровенно рассмеялся полисмен, продолжавший осматривать помещение. – Больше не вижу здесь ничего примечательного. А Вы, родитель?
- Нет, ничего…
- В самом деле, всё здесь выглядит как обычно, вставил Энди. – Её старый магнитофон, радио…
- Надо искать в посёлке, узнавать о молодых парнях-латинос, - заключил страж закона.
- Помогите, пожалуйста. Если какие расходы – возьму всё на себя, - озабоченным тоном сказал Энди.
Когда отец девочки уже выходил в сад, полисмен притормозил тяжёлую поступь и бросил хозяину негромко: