Знамя на пустыре

- Не уходили бы хоть сегодня, - взмолилась мама, - а назавтра, глядишь, и уляжется чинук проклятый. Ветви с деревьев падают…

- Раз уж гости упёрлись, то наших упрямцев не отговоришь, - буркнул отец.

Лыжи изрядно шуршали по насту, местами присыпанному свежим снегом – там, где меньше дуло. На первых порах оба гостя норовили обогнать своих проводников - проявить удаль. Но в ходе затяжного подъёма на перевал, уже к вечеру, оба бравых атлета сникли и еле тащились за, всё также ровно продолжающими движение, братьями. Глеб шёл первым, поскольку был тренированным альпинистом и Антон бы за ним не угнался, если бы брат шёл в полную силу. Но и скорости Антона бы хватило, чтобы изнурить эту парочку с дутыми мускулами. Когда они разбивали палатку гостей под перевалом, у тех уже не было сил ставить её самим на ветру. Братьям пришлось потрудиться и над её установкой, и над приготовлением скромного ужина. После этого они оставили гостей спать, а сами пошли откапывать себе снежное убежище. Благо спальные мешки у братьев были добротные, а работа со снегом, или льдом привычной для Глеба. Отрыв снежную берлогу уже в темноте, братья устроились даже лучше «клиентов», поскольку палатку немного продувало и, к тому же, усиливающейся вьюгой, могло и сломать стойки.

- Будь неладен тот день, когда тебе, Десмонд, стукнуло в голову добавить в свою автобиографию приключения на диком западе Канады в первозданной тайге. Карьерист ты чёртов! – донеслось из палатки ворчание Эрона и Охотины стали дружно смеяться, но так, чтобы их не услышали соседи.

- Эти хамы даже не поинтересовались, а есть ли у нас с собой палатка, - заметил Антон.

- Честно говоря, я был уверен, что эти бугаи легко пройдут перевал сегодня и мы успеем показать им течение самого Мёртла. Они меня разочаровали: столько мышц и таких малопригодных, - усмехнулся Глеб.

С рассветом пошли на крутоватый взлёт перевала без лыж. Они проваливались в снег всё глубже и «клиенты» начали ворчать, что это глупо идти без лыж, мол, можно и боком, ёлочкой, тогда и вниз не скатишься.

- Какого чёрта мы не используем площадь широких лыж? Скоро мы переутомимся от этого идиотского проваливания выше колена! – разозлился Десмонд совсем откровенно.

- Да уж, бред какой-то, - вякнул Айзек.

- Полегче, милейший, - осадил его Глеб. - Помнится, вы собирались идти дальше сами и не хотели никакой помощи, не так ли? Мы тропим для вас следы, и вы проваливаетесь гораздо меньше нас. Какого же лешего ещё вам надо?

- Не нравится - мы можем повернуть назад. Идите дальше на лыжах, - добавил Антон.

Оба здоровяка сникли, не найдя, что ответить. Пришлось проводить их не до самых истоков Мёртла, а ещё ниже - до того места, где летом явно просматривалась пологая простая тропа, ведущая вдоль ложа реки, временами исчезающего сейчас под снежными заносами. Охотины довольно сухо распрощались, посоветовав, ни в коем случае не отходить в сторону от реки до самой дороги.

- Если мне память не изменяет, - произнёс, наконец, Глеб, - первое человеческое жилье в Уэллс Грее вы найдёте уже только за границей парка, куда вы попадёте, свернув от впадения Мёртла в Клируотер влево по дороге. Там стоит «Салун Чёрного коня» с традиционным деревянным домом и типичной деревянной церквушкой, сделанные под девятнадцатый век. Завтра вы сможете заночевать на этом ранчо, если поторопитесь. Похоже вьюга поумерила свой пыл и всё будет хорошо.

Оба здоровяка промычали слова благодарности и удалились, скользя на добротных, дорогих лыжах. Братья поднажали без остановок и, уже среди ночи, вернулись на ферму. Родители не спали и молча обняли своих настырных сыночков.

Утром Капитолина с отвращением, по секрету от родителей, рассказывала о своей «омерзительной находке». Она мыла дощатый пол под кроватью гостей и обнаружила «эту мерзкую резинку, завязанную узелком, с мутным содержимым».

- Совком сгребла и зарыла глубоко в мёрзлую землю, не поленилась. Потом заметила, что лишь одна постель была использована – помята. Пол мылом драила и постельное бельё кипятила, благо мама ничего не заметила, - сокрушалась сестра. – До чего дошли городские! Нет, верно то, что не лежит у меня душа к вам в города перебираться. И что вы там, в городе, нашли?

- Не исключается, что второй всю ночь стихи на столе писал… - заметил Глеб.

- Как бы не так! Стихи… - продолжала возмущаться сестра.

- Не думал о таких спортивных ребятах, что голубоватые они… - подивился Антон.

– Фу! Гнилые! В чужом доме паскудством занимались! – скривила лицо сестра.

- Тоже мне – культуристы-тираннозавры, - усмехнулся Антон с презрением.

- Может от того они и вымерли? Кто знает, - посмеялся Глеб.

Антон вспомнил, что тот самый Эрон был ему почему-то физически неприятен уже тогда, в городе. Внезапно, в памяти Антона всплыли слова Айзека: «…жадные и глупые бабёнки уже мне опостылели. Скучно с ними».

Справив сороковины по деду Андрею, Охотины постепенно отошли от ощущения близости горя. Глеб засобирался назад в Торонто для работы. Его институт готовил экспедицию в Гренландию. Антон, пока не окончательно решивший порвать с Ванкувером, договорился с братом о скорейшей встрече, после его возвращения через два месяца здесь, на ферме. До того времени, Антон собирался не возвращаться к поискам заработков и, хотя бы, все лето проработать с отцом. А пока Антон написал письмо своему новому другу Николаю с приглашением в гости на ферму. Приезд доброго гостя мог развеять атмосферу, поддержать всех в лучшем настроении.

- Довелось мне однажды побродить по Дикобразьему, - отец начал за ужином вспоминать свои охотничьи похождения, чтобы отвлечь всех от печальных мыслей. - До чего же глухие и красивые там места!

- Действительно на Дикобразьем кряже, который на всех картах Поркупайн Ридж, столь острые скалы, как иглы? – спросил Антон.

- Есть немного, - уклончиво ответил Глеб Андреевич. – Главное, что туда двуногие не забредают и живности там пока ещё хватает. Комары, бурные реки и топи охраняют тот Кряж.

Антон замечал, что, как и дед, отец предпочитает переводить все названия на русский и помнит их все прекрасно. Если же ему приходится разговаривать с настоящим канадцем, то отец напрягается, вспоминая английское или индейское название хребтов ли, рек ли. В семье отец непременно употреблял версты, с соседями – мили, но никогда - нелюбимые километры, что немало удивляло канадцев. Глеб Аркадьевич даже исправил все английские названия на карте окрестных гор. Может быть, «бродя» по своей любимой карте, отец воображал себя в сибирской тайге? Однажды отец назвал своих детей «чилдринята» и сосед, естественно, ничего не понял. Антон тогда учился в сельской школе и долго смеялся по этому поводу.

13. Голое поле и Балканы (1920-1923). Дневник полковника Охотина

В Галлиполи с нас смылся нагар Гражданской войны, умерло прошлое. Мы какие-то голые здесь. Мы - не старая царская армия и не армия Гражданской войны. Мы новое. Мы живём одной обнажённой болью, что нет нашей милой России, но что она будет.

И. Лукаш

Не пора ли вычеркнуть слово «честь» из английского словаря?

Посол Франции Поль Камбон перед Первой Мировой войной (после войны те же слова можно было применить и к французам)

Антон Охотин смолоду слышал рассказы деда, отца, а ещё раньше и бабушки, о предках, но помнил отчётливо лишь, что прадед Глеб Гордеевич служил в полиции, был уголовным следователем, потом занимался политическим сыском. Помнил и о том, что хунхузы брали прадеда в плен и отрезали ему уши. По этой причине, прадед носил длинные волосы. Но он был весьма красив: на хорошо сохранившейся фотографии его несильно портило даже отсутствие ушей. Жена его, Феврония Афанасьевна, глядела, с пожелтевшей фотографии, очень умными внимательными глазами, но становилось очевидным, что эта женщина некрасивая. Зато славилась прабабушка умом. Дед Андрей выбрал себе красавицу-жену Лидию Николаевну Столетову. Отыскал же такую в Америках - русскую, да ещё и прекрасно образованную – из дворян, и потомки его стали вновь видными, как и весь род Охотиных. Правда, отец жаловался насколько властной и требовательной была его бабушка, давшая, по сути, ему образование. И деда она в руках держала. Антон разложил все имевшиеся фотографии хронологически, посчитав возраст предков по запискам прадеда. Выходило, что у них есть все изображения семейного клана, начиная от прапрадеда Гордея Гордеевича, его братьев и сестёр и супруги его Капитолины. Стало очевидным, что после хаоса Гражданской войны и эмиграции, фотографии потомков братьев и сестёр прадеда и сведения о них отсутствуют. Да и какая могла быть раньше связь с советским государством? Разметало весь род по белу свету. С фотографии тёзки Антона – младшего брата прадеда, глядело совсем ещё юное лицо с неземным выражением отрешённости во взгляде. Было в его светлых больших глазах что-то от нестеровского отрока Варфоломея. Антон глянул на себя в зеркало и вздохнул: «Нет, не похож. Таких лиц уже не осталось – повывели те, кому это нужно было».

Антон впервые серьёзно углубился в чтение мемуаров прадеда – многочисленные пухлые тетради, исписанные мелким, убористым почерком. С педантичной аккуратностью пронумерованные главы, даты написания. Если описание жизни семьи генерала Гордея Евграфовича до революции, Германская и Гражданская войны были описаны очень кратко и сухо, к тому же скорописью, что было не так просто разбирать, то период эмиграции захватывал, словно роман. Частично этот период был отпечатан на машинке. Воспоминания были свежи и писались почти как дневник, а потому поражали воображение живостью и занятными деталями, несмотря на педантизм, присущий прадеду. В предисловии к эмигрантскому периоду прадед Глеб оговаривает, что «деталями и красочностью стиля записки обязаны жене, Февронии, прошедшей по моим бездарным каракулям». Антон переворачивал, слегка пожелтевшие, страницу за страницей. На полях имелись краткие карандашные комментарии деда и отца, помогающие понять сокращения. Прадед часто писал вместо полного имени инициалы и тогда карандаш на поле очень даже способствовал пониманию того, что «ПН» - это барон Врангель, Пётр Николаевич, а «Ф» - жена Глеба Гордеевича, Феврония.

Антон быстро завершил чтение периода до эмиграции, составляющего малую часть тетрадей. Их он неплохо помнил и после первого прочтения. Теперь, наконец, он разобрался в прямой линии предков от Вахромея Охотина, родившегося в 1786 году, спасшего в бою офицера, после чего крепостная семья старообрядцев Охотиных получила вольную. Сын Вахромея, прапрадед Евграф, герой Кавказа и Севастополя, принял единоверчество, дослужился до полковника и стал дворянином. Антон настолько вжился душой в повествование прадеда, что уже начал ощущать живой облик Глеба Гордеевича, Февронии и их юного сына – знакомого ему милого деда. Порой ему казалось, что он слышит речь предков. Даже ночью Антон видел сны о них. К его счастью, основательный во всём прадед, завершил эмигрантский период, начиная с Парижа, захватывающе с помощью жены, чтобы сделать дневники читаемыми для потомков. Жили они не в Советской России и скрывать им было нечего, в отличие от некоторых братьев прадеда Глеба, оставшихся на Родине. Антон читал столь увлечённо, что отец не хотел отвлекать его, заставляя помогать по ферме. Глеба Андреевича несказанно радовало, что младший сын, больше занятого старшего, так заинтересовался историей семьи.

Записки Глеба Гордеевича Охотина об эмиграции были написаны от первого лица и начинались так: «Галлиполи54, осень 1920 г. Наши прозвали его Голо-поле: выжженные солнцем, пустые, глинистые, грязные холмы – серая тоска. Ходили слухи, что место это малярийное, поскольку временами комары не давали покоя. Некогда здесь был рынок рабов, потом красовались пёстрые шатры крестоносцев. Но эти призраки прошлого уже не различались даже при большом воображении. Теперь тут вырастал белый полотняный городок. Поначалу служба наша всё более напоминала чистилище, но теперь не остаётся сомнений, что это – ад». Далее прадед оставил пустое место, а на полях приписал что-то, но потом так тщательно зачеркнул, что написанное уже не читалось. Затем следовал основной текст: «В Константинополе французы позволили сойти лишь гражданским. Белая армия сводилась в корпус генерала Кутепова, а дивизия - в полк. Ядро Русской армии из примерно тридцати тысяч солдат и офицеров, оказалось рассредоточенным на трёх пустынных территориях близ побережья Турции: Галлиполийском полуострове, лагере на фракийском берегу Мраморного моря - Чаталдже и на острове Лемнос55. Встречали нас бамбара - вооружённые сенегальские стрелки в жёлтой униформе и стальных шлемах, пристально наблюдали за высадкой истощённых людей, беззлобно ухмыляясь. Русские почему-то тут же окрестили всех сенегальцев «серёжами». Более подходящего слова не нашлось. Хлеба на судах не хватало, и офицеры отдавали последний кусок детям и женщинам. Французы потребовали сдать наше оружие, но никто из офицеров не выполнил сей оскорбительный приказ. Лягушатники, в тот момент, почему-то боялись, что мы примкнём к восставшим туркам-кемалитам. Британская разведка также следила, чтобы русские офицеры не продавали оружия эмиссарам Кемаля-паши. Агенты англичан широко применяли провокации. Англичане избивали до полусмерти, уличённого в продаже кемалевцам револьвера, или винтовки. В случае продажи пулемёта, виновного завязывали в мешок с камнями и швыряли ночью в Босфор.

Спать нам пришлось на окраине грязного турецкого городишки в сараях без крыш. Кое-кому места не хватало и среди этих стен, а ветер тянул холодный… Жители маленького городка Галлиполи принимали непрошенных гостей настороженно, что и понятно, учитывая их завшивленность и эпидемию тифа. Но, в отличие от французских властей, они старались по возможности, хоть чем-то помочь русским. С шести утра белые воины бежали умываться холодной водой к колодцам, а затем горнист играл «на молитву» и они могли хоть на мгновенье забыться за молитвой. После построения на плацу, генерал Кутепов организовал работы по обустройству нашего лагеря на пустом месте с липкой от дождя глиной в восьми верстах от городка, а также восстанавливать несколько полуразрушенных деревянных бараков. Всё будет сделано должным образом: требовательный к себе и другим, Александр Павлович органически не выносил распущенности, неряшества и «коекакства». Лагерь строился по правилам устава внутренней службы: ставились полковые палатки, полковые церкви, грибки для знамён и часовых, линейки украшались песком и камнями, а перед каждой воинской частью выкладывали двуглавого орла из дёрна и песка. Целых трое суток ставили палатки, ночуя под открытым небом, рыли землянки, складывали очаги из камней и, в изнеможении падали на землю. Но Кутепов поднимал, приказывая каждому соорудить себе койку, набивая матрас водорослями или сеном. По окончанию общих работ, часть шла в наряды: собирать дрова для походной кухни, рыть ямы для нужников, нести из Галлиполи мешки с хлебом и крупой. Бывали почти каждый день и учения.

Французы выдали нам палатки, но начали грозить, что прекратят поставку продовольствия, если мы не сдадим оружие. Но мы гордо ответили, что оно может быть отнято лишь превосходящей силой! Оно было нужно нам уже только для поддержки духа – не более, хотя наше командование не считало борьбу законченной и стремилось сохранить армию как боевой организм. Французы пригрозили десантом, но Кутепов ответил, что в этом случае мы дадим бой. Однажды, французский патруль, состоявший из сенегальцев, сочтя, что русские офицеры слишком громко поют песни на родном языке, остановил двоих, наиболее досадивших их «нежному» слуху мощным вокалом, и пригрозил арестом. Русские искренне возмутились, и сенегальцы пустили в ход приклады винтовок. Избитых, обливавшихся кровью, офицеров чернокожие солдаты потащили в здание французской военной комендатуры. Встретившимся по дороге сослуживцам, офицеры успели передать, что они задержаны. Об этом узнал генерал фон Бредов и, со своим адъютантом, лично отправился к французскому коменданту требовать освобождения арестованных. Комендант вежливо выслушал речь русского генерала, но отказался выполнить его требования до решения суда. Фон Бредов продолжать настаивать. Французский капитан отказал повторно, дав понять, что решение окончательно и не подлежит дальнейшему обсуждению, вызвал сенегальцев, направивших на безоружных генерала с адъютантом стволы винтовок. Вернувшись, фон Бредов приказал поднять по тревоге две роты юнкеров Сергиевского артиллерийского училища, явившихся на плац в полной боевой выкладке. «Идем освобождать наших товарищей!» – объяснил юнкерам начальник училища генерал Косьмин. Караул «серёж» сразу бежал, бросив возле здания два своих пулёмета. Прикладами юнкерских винтовок были сбиты замки, и офицеры освобождены. С этого дня французы перестали высылать свои патрули в расположение русских. В конце 1920 года требования французов полного подчинения становились всё более оскорбительными и дошло до обоюдной подготовки военного противостояния с участием флота. Холодное противостояние завершилось на Рождество, когда французский комендант Томассен поздравил русских военачальников с праздников и умерил свои требования. Но вскоре конфликт стал назревать вновь и Кутепов начал разрабатывать возможность сражения с французами вместе с такими орлами, как генерал Туркул и Косьмин.

Среди нас оставалось немало псов войны, как тот же бравый капитан Дроздовского полка Мефодий Ведищев, которые привыкли ходить рядами под пулемёты с папиросой, семечками, или орехами в зубах. Чудом, но уцелели такие – провидением Господним. Интересно, что Ведищев заметно изменился, оказавший в эмиграции, вне привычной, годами, войны. Он стал ощущать потерянность, свою ненужность. При одной нашей встрече он мог возмущаться верхами нашей Империи, приблизивших её конец, мол, лафит попивали, бесились с жиру, а народ пахал. В следующий раз, он белел лицом от, распирающей его из глубин, ненависти к большевикам. Ведь его семья, которую он надеялся освободить ещё с войсками Деникина, осталась на Курщине! В дальнейшем капитан изрядно надорвал своё здоровье в ходе строительства дорог на Балканах.

Мне, как и многим семейным офицерам, пришлось временно расстаться с семьёй, оставленной в городишке Галлиполи. Жена ПН, баронесса Ольга Михайловна, помогала ухаживать там за ранеными, которых было не меньше шести тысяч, обретая их преданность56. Ф помогала ей часто в этом благородном деле. Жалкое зрелище представлял наш палаточный городок в море вязкой глины с толчеёй русских военных, одетых в рыжие британские шинели, один вид которых вызывает горькое чувство. Среди русских бродят сенегальцы с винтовками наперевес. Но моральное превосходство чувствуется не в их взглядах, а в суровых лицах молодых русских, тех самых, которых университеты превращали в ярых революционеров, а военные училища – в пламенных патриотов Великой империи. По одну сторону реки, среди неровного ландшафта, стройными рядами расположились палатки корниловцев, марковцев, дроздовцев, по другую – кавалеристов». (После каждого абзаца автор указывал дату написания, которая не всегда полностью соответствовала описываемым событиям).

«В начале декабря население Галлиполи выросло вдвое - прибыли последние русские части и семьи офицеров. Лагерь в Голом поле их уже не вместил, женщины с детьми селились в бараки без окон и дверей, с полусгнившими полами, текущими крышами. Зимние ветры продували такие хибары насквозь. Кутепов обратился к французам и к греческому мэру за строительными материалами, но французы не дали ничего, а греки не смогли помочь в достаточной мере. Дома конопатили сами русские чем могли и как могли. Иногда дети заболевали пневмонией и умирали. Французы же заявили, что ПН более именовать себя главнокомандующим не имеет права и начали призывать возвращаться в Россию, мол, мятежи крестьян прекратились, воцарилась НЭП и жизнь там станет, как в раю. Наш военный флот с командами русских моряков был отправлен во французскую колонию в северной Африке – тунисскую Бизерту57, а весь торговый флот, после того как с него сошли пассажиры и сняли часть груза, был с циничной наглостью взят французами в пользование, как возмещение расходов по перевозке и содержанию русской армии и гражданских беженцев58. Наконец, французы начали навязывать нам переселение в Бразилию, но на тех, кто с этим соглашался, мы смотрели как на отступников. Наша корпусная газета, прозванная «Паршивкой» заявила ясно, что России бразильцы не нужны – пусть проваливают. То, как в 1914 году русской кровью на фронтах был спасён от немецкой оккупации Париж было напрочь забыто! После этого, встречаясь с лягушатником в армейской или полицейской форме, я непременно поворачивался к нему спиной. По всему голому Галлиполийскому пустырю мы искали крупные камни и стаскивали их в кучу, с целью насыпать высокий курган с крестом, двуглавым орлом над ним и надписью «Упокой, Господи, души усопших. Русская армия своим братьям-воинам в борьбе за честь Родины, нашедших вечный покой на чужбине в 1920-м и 1854-55-м, и памяти своих предков-запорожцев, убитых в турецком плену». Мы умудрились подсчитать двадцать четыре тысячи камней, по числу корпусных, и скрепили их цементом. Галлиполийский крест стал символом русского терпения и крепости православной веры.

От скопления людей и плохой гигиены начались массовые заболевания, особенно свирепствовал туберкулез. При отсутствии медикаментов за декабрь-январь умерло около 250 человек. Офицеры, как и солдаты, жили в палатках в скученности без всяких средств к существованию. Как и в тюрьме, в местах массового скопления люди, тем более молодые, звереют. Средний человек испытывает потребность в личном и неприкосновенном пространстве для людей, вне своей семьи, не меньше сажени вокруг себя. Но как быть, когда ты вынужден сидеть в сортире, где вокруг тебя виснут орлами над желобком десятки других получужих людей? Когда ты нигде не можешь остаться наедине с собой? Раздражение неизбежно накапливалось. Всё, имевшее хоть какую-то ценность, было нами продано в первые же дни в Константинополе за продукты. Греки и турки заламывали за них втридорога. Выдаваемый же французами паёк, был явно недостаточным для нормального питания. Опасаясь заразить семьи мы и не стремились увидеться с родными, отделёнными всего восемью верстами. Заработать для них и для себя пока не удавалось. В целом, турки и представители американского Красного креста вели себя в отношении русских гораздо благороднее, чем греки и французы. Исключение составлял греческий митрополит – добрейший человек, но совершенно бессильный помочь на деле. Кутепов с небольшой группой офицеров понимали, что от разложения армию может спасти лишь строжайшая дисциплина. Врангель был, по сути, заперт в Константинополе французами и оторван от своей армии. Кутепов стал подлинным вдохновителем русского войска, но большинство не любили его за строгость. Зато в лагере не случалось воровства, не было слышно и бранного слова, не случалось и эпидемий. С нового 1921 года французы заявили о прекращении выдачи пайков, и русские начали демонстративно готовиться к сражению, что сразу же привело лягушатников в чувство.

Но разложение Русской армии зашло столь далеко, что некоторые дроздовцы (мне стыдно писать об этом, как дроздовцу) в день Крещения Господня стали кидать камнями и стрелять в палатку, из которой они услышали пение «Боже, Царя храни»! В палатке находились подлинные герои Дроздовского полка генералы Туркул и Манштейн, дивизионный Виткевич». На полях прадед приводил цитату из неуказанного источника: «Генерал Туркул и генерал Манштейн - самые страшные солдаты самой страшной Гражданской войны. Генералы Туркул и Манштейн — это дикое безумие дроздовских атак во весь рост без выстрела, это немое бешенство непобедимых дроздовских маршев. Генерал Туркул и Манштейн - это беспощадные массовые расстрелы, лохмотья кровавого мяса и подбородки, раскроенные вороненой рукояткой нагана, и гарь яростных пожаров, вихрь безумия, кладбищ, смерти и побед». Далее, в скобках, был вопрос, поставленный Глебом Гордеевичем: «Но так ли это? Даже, если и так, то как могли бы мы победить в этом лютом противостоянии без ответной жестокости?» Продолжение описания звучало печально: «Но присутствие своих героев в палатке не остановило нарушителей порядка, испорченных левой пропагандой! В тот день даже волевой Кутепов со стальным прищуром и гневными складками на лбу, понял своё бессилие перед такими проявлениями безответственности и своеволия. В таких, разлагающих армию, условиях ПН и его окружение, в первую очередь Кутепов, генерал-лейтенант Кусонский59 и генерал от кавалерии Шатилов, прилагали неимоверные усилия по поддержанию дисциплины. Но большинство офицеров оставалось на высоте и среди почти десяти тысячи человек, покинувших лагеря в первые месяцы 1921 года по настоянию «союзников»-французов, офицеров было лишь несколько десятков. Кутепов назначил генерала из выкрестов Штейфона комендантом Галлиполи. Штейфон очень не хотел этого, поскольку прекрасно представлял, насколько трудновыполнимо изменение психологии офицеров, испорченной годами добровольческого произвола при Деникине. Законность и уставы были забыты. «Чудовищна мысль, что само обращение «Ваше Превосходительство» и прочие существует только здесь - в неуклонно разлагающейся горстке – остатке Великой русской армии! И она может распасться в любой момент от недостатка дисциплины! На просторах России остались лишь «товарищи» и рвут они друг другу глотку с завидным постоянством: всё чистки, да казни» - сказал своим офицерам Александр Павлович Кутепов и настоял на том, чтобы Штейфон начал усердно исполнять свою программу по улучшению порядка, поднимая тем самым авторитет Кутепова. Гауптвахту его, расположенную в одинокой генуэзской башне, запомнили надолго. Следовало вновь внушать подчинённым элементарное уважение к высшим чинам, отдание чести, бороться с площадной бранью в устах офицера, с пьянством. Всего этого в армии не было до 1917 года!