Бой с зеркалом

– Вот так трофей мне попался, сам вышел под пули.

Я вообще привык жить с кем-то. До восемнадцати с матерью и отцом, потом в общежитие, где у меня было достаточно соседей. Поэтому я пользуюсь этими навыками – иду на компромиссы, готовлю, так как умею это лучше её.       Промокшие после дождя, мы ужинаем, согреваемся и снова всё хорошо. По вечерам я учу играть её в шахматы и рассказываю как мне с ней хорошо. Она отвечает тем же. Мы живём вполне семейной жизнью. Я просыпаюсь с утра, еду в университет, там сижу один за партой до пяти часов вечера, а вечером мы встречаемся, готовим что-то, смотрим фильм, иногда гуляем, когда нет дождей.

– Это самое лучшее что было в моей жизни! – заявляет она с вызовом, сидя передо мной в домашней потасканной футболке и выпивает рюмку водки.

Мы редко киряли, но когда это происходило, то она начинала меняться. Лицо её становилось расслабленным и всякая улыбка, даже самая живая, сходила на нет. Безразличие и скука полностью захватывали её, делая ожившим мертвецом.

– Девушка из Вавилона, хватит! – говорю я ей и внутри у меня всё переворачивается.

Однако она всё не останавливается и разделывает меня заживо. Я пью и пью, но сознание упрямо не хочет отпускать меня. Натренированный желудок крепко принимает удары и совсем не желает давать нужный эффект.

Свет моей души раскрывает вереницу своих бывших. Она тщательно повествует мне о том самом главном – свете её души. Девушка из Вавилона совсем не смотрит на меня, её глаза наполнены радостью ностальгии. А я… я заливаю в себя алкоголь, мне хочется провалиться сквозь землю. Не говоря ни слова я поднимаюсь и, спотыкаясь об углы стен, ухожу в спальню. Там падаю на кровать и безмолвно лежу, как подкидыш. Мне обидно, но я всё ещё не вижу смысла в сражении – человека не исправить внутри, даже если изрешетить всего пулями.

– Вась! Вася! – кричит она, не вставая со стула. – С тобой всё хорошо? Тебе от алкоголя плохо!?

      Не хочу отвечать. Слова стоят поперёк глотки и царапают нутро. Пытаюсь заснуть, насильно отвлекаю себя тем, что скоро день рождения, а дальше может быть будет бабье лето – все получше, чем мокрая опалая листва под ногами. Внезапно в комнате появляется она и пытается меня раздеть. Я лишь вяло отмахиваюсь. Резким щелчком девушка из Вавилона включает свет и начинает пытки.

– Ты что обиделся, Вась? Что случилось!? Это из-за меня или тебе просто плохо? Чего ты молчишь, ты со мной не разговариваешь??

– Да иди ты к чёрту, подруга. Засунь себе куда-нибудь поглубже свою заботу.

Она злиться, совсем не эти слова ожидала услышать. Но девушка бойкая, а потому она разворачивает меня лицом и выдаёт фразу:

– Сегодняшняя ночь будет последняя! Нам больше нет нужды играть – всё окончено.

И всё же, если в тебя стреляют, пытаются ухватить за куртку и повалить на землю, то не пора ли взять чёртову винтовку и размазать стрелявшего? В тот момент всё это показалось мне таким ясным, что я не медля ответил так, как меня научил страх.

– Да плевать мне, раз уходить – так сейчас, – говорю я, и фронт становиться ещё реальнее, я уже в окопе. – Не будем ждать до утра, закрой за мной дверь.

      Мигом накинув куртку, я уже стою в дверях. А Вавилонская блудница широко раскрыв глаза, мигом отрезвев, осознавая, что я уже не притворяюсь, вдруг останавливает меня. Она находит нужные слова, в Вавилоне те выбиты на стенах, иначе и объяснить не могу. День заканчивается, понемногу заканчиваюсь и я, как человек не связанный с фронтом. Мы теперь с ней окончательно по разные стороны баррикад. Идёт война – я стреляю по ней, она делает тоже самое. Ссоры ежедневны и не имеют ни начала, ни конца. В каждой из них попытка ранить другого приобретает всё более ужасающие масштабы. И вместе с этим, та самая влюблённость никуда не девается. После боя мы дежурно идём в кровать.

      Водоворот, где желание властвовать граничит с любовь, где бойня с каждой секундой стремиться приблизиться к убийству и одновременно заветного выстрела в голову не совершают. Позиции, то сдвигаются вперёд, то отступают на прежнее место. Этому нет конца и края. Всё растёт до той поры что кажется будто мы вовлекли на передовую даже наших знакомых.

Через неделю мы съезжаем и фронт едет за нами. Больше нет улыбок – лишь выстрелы. И среди этой канонады я слышу, что мне предлагают поговорить. Я знаю что может предложить Вавилонская блудница, даже хочу этого. И она заявляет, что нам надо перестать общаться, она устала и бои должны прекратиться. Обманчивое предложение, понимает, бои стали слишком кровопролитны и хочет немного вырвать для себя время. Уже невозможно остановить это всё, ведь это она завлекла меня сюда и теперь ей никак нельзя проиграть – это не белый флаг. Это манок, который должен заставить меня выйти и попросить вновь продолжить воевать. А потому даю резкий отказ, а в ответ:

– Ты не хочешь мне ничего больше предложить?

Посылаю её к черту и закуриваю. Она пытается догнать меня, в руках у неё ничего нет, на лице испуг и непонимание, Вавилон никогда не получал резких отказов от боёв, ведь это практически победа – отказ от фронта, сознательный.

– Стой подожди, пойдём вместе! – кричит она мне вслед, продумывая как бы снова всё переиначить и взяться за ружья.

– Нет, хватит с меня этого дерьма. Ида ты, подруга, нахуй и там обоснуйся надолго. И не вздумай возвращаться! – кричу ей я, а прохожие вокруг с меня глаз не сводят.

      Руки дрожат от злости. Я приезжаю домой и первым делом мне на глаза попадается её подарок – большой жёлтый подсолнух. Задыхаясь, вышвыриваю его к на улицу, прямо на крышу чьей-то припаркованной машины. Я рву все её записки. Я великий уничтожитель и стираю её отовсюду. Мне хочется напиться, но я совсем не испытываю жажды. Я хочу убежать – но не хочу уходить отсюда. Я в растерянности, фронт настолько сильно въелся внутрь меня, что я хоть и отвоевал превосходно, но до сих пор нахожусь в ужасе от всего что творил. Я хотел не совсем этого.

В дверь стучит мой друг, он наконец-то вернулся. Смотрит на погром в комнате и спрашивает меня, всё ли в порядке. Я отвечаю, что его здесь не хватало.

Затравленно стою посреди комнаты, с вырванными листами из блокнота и принимаю от него поздравления с прошедшим днём рождением. Желаю забыть всё на свете. Желаю не вспоминать. Желаю убежать и бегу. Бегу без оглядки в писательство, спорт и в алкоголь. А зеркало в котором запечатлён мой образ бравого вояки уже давным-давно треснуло, не хватает лёгкого тычка, чтобы оно окончательно развалилось.

В баре совет, они решили дать мне отдохнуть. Я живу под собою не чуя себя, а тем временем там отчитывают Вавилон за невыполненное задание. Трофей так и не добыт. Новая кандидатура наверняка на подходе – но я не желаю воевать, я думаю, что добровольно отказался и ушёл, надеясь что навсегда.

Глава 4 “А жизнь она какова? Она такова – какова и никак иначе!

У меня есть всё для счастливой жизни: спортзал четыре раза в неделю, писательство до поздней ночи, шаткое перемирие с друзьями и учёба в университете до вечера. Я пахал над собой, как отец десятка детей, времени оставался самый мизер, чтобы мысли вляпались в плохое. Однако я переиграл самого себя и в скором времени захворал чем-то таким. Это и немудрено, зеркало было треснутым неспроста.

Серое подвальное помещение с решётками на окнах и приглушённым светом как в темнице. Мой тренажерный зал стоит неимоверно дёшево, а потому полон мужиков в потасканных домашних вещах. Во всём этом я варюсь четыре дня в неделю. Выбиваю из себя дурь, изредка гоняю плохие мысли и на их основе создаю сюжеты для книг. В голове роятся воспоминания о фронте и Вавилоне, но я упрямо не хочу их принимать. Дни в календаре летят один за другим, и я сам не замечаю как до моего диплома остаётся полгода.

– Советую тебе взять очень интересную тему – “Рыбное хозяйство”. Таких точно никто не использует, а потому, даже если получиться паршиво, то как минимум трояк накинут за оригинальность, – говорит преподаватель в университете.

      Удрученный от дождливой и бесснежной зимы, решаю в качестве эксперимента к диплому начать питаться только рыбой. С того самого момента я перепробовал целые кучи разной рыбы и пришёл к выводу, что нечто во мне стало меняться. Я стал энергичнее, мог высыпаться за четыре часа и захотел отложить икру, уплыв при этом в более тёплое течение. На общей кухне обычно собиралось много людей, которые вслух обсуждали мою неуклюжую разделку рыбы и порою записывались на дегустацию.

– Воняет так, будто почила ещё пару месяцев назад, – говорит мой товарищ, сдерживая рвотный рефлекс.

– Посыпем побольше приправы, это заглушит запах.

Я не в восторге. Кефаль обошлась мне в три сотни, и съесть я её был обязан. Я мариную её в соевом соусе, в перце чили и во всевозможных пахучих высушенных травах. Однако помогает это мало. Заворачиваю фольгу, кручу ручку духовки и иду к соседям на чай – коротать время. А запах в кухне усиливается настолько, что неравнодушные люди открывают окно и вонь вырывается на улицу. Сидя у открытой форточки, я понимаю что это моё творение – пахнет тиной и запахом немытых ног. Словно вор, я бегу на кухню и пытаюсь вынести этот смердящий намёк на рыбу, пока меня не увидел товарищ. Но всё это терпит крах.

– И это ты собрался кушать? – произносит он и закрывает нос.

– Не завирай, нормально всё. Можешь не стесняться и угощаться. Сегодня я дружелюбный сосед!

Я подношу вилку ко рту, мы смотрим друг на друга. Я на кефаль, она на товарища, а он на дверь ведущую в туалет. Каждый из нас замышляет что-то паршивое. Но всё берёт естественный конец.

– К чёрту, – громыхаю я, выбрасывая всё в урну.

– Нептун, да прости нас, – поддаёт в тон мне друг и относит свой маленький кусок в урну.

Ужин получился лёгким. Макароны с маслом и чай с сигаретой – настоящий аскетизм. Благодаря рыбной диете я даже схуднул на десяток килограмм. И всё-таки не считаю что все началось с рыбы. Тогда я писал книгу “ Пособие по-храбрости” и чувствовал себя храбрее чем раньше. Возможно это совпадение сыграло со мной злую шутку, а возможно всё дело в том, что сколько волка кефалью не корми, а он всё на девиц зарится. Даже после Вавилона, даже отринув саму возможность участия в том что было, я не терял надежды.

– Что у тебя с ногой? – спрашиваю я, подсаживаясь к девушке в автобусе, – Учился балету, Поттер?

Она смеётся и приветствует меня, диалог сразу же приобретает дружелюбный характер. Старая знакомая – первое начало конца. Мы с ней заочно знаем друг друга уже год, она мой сосед с нижнего этажа. Общежитие – странная экосистема – там все знакомы настолько, чтобы знать всё и даже кое-что больше, но это часто ещё считается слишком малым поводом для приветствий. Она здоровалась всегда, а потому я и решил взять всё в свои руки. Её зовут Света – тощая блондинка с проколотым носом и вечно сонным взглядом. Мы ведём непринуждённую беседу и наконец сходимся на том, что вполне сможем сходить в театр.

А потом наступает карантин. На пару месяцев общежитие расселяют, но я, как обычно, плюю на всё и остаюсь там один до февраля. Тогда, уже закончив книгу, наконец возвращаюсь в реальный мир и снова встречаю её. Я в куртке на голое тело, ноги мои обуты в берцы, чуть повыше шорты. С сигаретой в зубах я выхожу на улицу в мороз и вижу её с сумками.

– Что насчёт театра? – спрашиваю я, будто и не было этих двух месяцев в одиночестве.

– Уговор? – спрашивает она в тон мне.

– Уговор!

Короткие диалоги – всё что нужно в войне полов. Решающими являются взгляды, улыбки и интонации. У нас все это было чертовски жгучим, рискующим сорваться с лёгкого флирта в бездну соблазнения, однако я держал себя в ежовых рукавицах. Отбросив бычок, я возвращаюсь обратно в комнату, смотрю на книгу, которую теперь нужно редактировать и закрываю ноутбук. Муза ушла с приходом Светланы. Разочарованно смотрю на время и собираюсь в спортзал в надежде что это поможет. И на обратном пути, усталый, но счастливый я снова встречаю Свету. Предлагаю зайти ко мне вечером и выбрать билеты в театр.

– Ого, – говорит она, округлив глаза и принимается рассматривать комнату.

– Проходи, присаживайся. Жабу не трожь, девушек не обижай, они не собираются соперничать с тобой,– отвечаю ей я, а сам в то время пытаюсь начать редактировать.

Света ходит по комнате, смотрит на плакаты с девушками, стоит подолгу рядом с нарисованной громадной жабой на стене, а сама украдкой изучает меня. И наконец я не выдерживаю и ставлю точку, которую стёр полчаса назад.

С написанным возникали проблемы – я всегда пишу о том, что было и будет и происходит вокруг меня. И первый черновой вариант лежит передо мной – вот он, правь и всё хорошо. Но вот незадача – книгу я писал о храбрости…а получилась трусость, смешанная с ложью и тошнотой. И я терзался в сомнениях, а стоит ли это редактировать и с какого конца приступиться – ведь это всё моё, а своё разрушить и переиначить куда тяжелее.

Но вот билеты давным-давно куплены, а Света всё не хочет уходить – на часах пол первого ночи. Девушка, то находит другие темы для разговоров, то попросту пересаживается со стула на кровать, пытаясь отыскать местечко удобнее.

– Может быть кофе? – в шутку предлагаю я. – У меня турка, я приготовлю.

– А почему бы и нет.

Мы засиживаемся до утра, торопимся обговорить всё что возможно за один заход и выкуриваем все сигареты. С рассветом из щелей выползают рыжие тараканы, мы молчаливым и понимающим взглядом провожаем их и продолжаем тараторить. За окном уже светло, сегодня мне не в университет. Я поднимаюсь из-за стола и говорю ей:

– Подруга, тебе пора. У меня впереди ещё куча дел.

– Куда это ты собрался?

– На пробежку, – с невозмутимым тоном отвечаю и зашнуровываю ботинки.

– Ты шутишь?

– Да!

– Ты не похож на человека, что планирует дожить до ста. Выкуриваешь за ночь пачку сигарет, а потом идёшь бегать в мороз минус пятнадцать…чтобы что? – смеётся она.

– Ты забыла добавить, – говорю я, открыв дверь перед ней. – Перед этой пробежкой у меня ещё один перекур.

Как бы тяжело мне не было, сколько бы раз я не поскальзывался в своих тяжёлых ботинках на снегу, мне кажется с каждым разом я всё больше выздоравливаю. Неожиданно, после Вавилонской блудницы во мне обнаружился ещё с десяток натянутых крепких струн, которые позволяют творить немыслимое с организмом и душой. А Света смотрит на меня со стороны как на сумасшедшего, но это не единственный её взгляд, что я ловлю на себе.

Мы с ней сдружились, насколько это возможно для враждующих полов. Мы стали смотреть вместе фильмы и часто заходить друг к другу на кофе.

Я не спешил с ней, в этом следует винить моё состояние. Мне не хотелось раздеваться, не хотелось обладать, мне чертовски был нужен человека с которым можно иногда говорить, пускай даже он не из-за баррикад. И это меня тоже останавливало – она гражданский человек, которому приятно со мной. И раз уж так повелось, то я боялся, что остатки фронта выйдут из меня и затянут туда безвинного человека. Короче – я строил из себя монаха и на все намёки отвечал каменным лицом или замысловатым изречением.

– Как насчёт выпить? – говорит Света в один из дней, лукаво посматривая на меня своими накрашенными глазами. – У меня в холодильнике вино. Домашнее вино с побережье Чёрного моря! Соглашайся, Коструб, тебе не часто делают такие предложения.

Она нащупала мою сквозящую дыру. Тот период жизни проходил в жутком алкоголизме с привкусом ржавой воды на утро и ссорами с начальством общежития. Всё это напоминало сплошной абсурд – вечером алкоголь, с утра в спортзал, умирая от похмелья и понимая что вечером снова надерусь. Книга о храбрости, сплошь состоящая из трусости. Передо мной девушка, которой я нравлюсь, однако я не могу и шага ступить из-за проклятого фронта.

– Рад бы отказаться, но не имею воли. Желаю только одного – испить бокал, потом ещё и не терять надежд на нескончаемое вино!

За окном вечер. Только что справился с первой главой и спускаюсь к ней. Она важно разливает алкоголь и кладёт на стол нарезанный ананас с яблоками.

– Ого, – только и произношу я, чувствуя себя чужеродным всей этой комнате.

Чистые полы, мягкий девчачий розовый плед, плюшевые игрушки и новые обои – все это кажется таким спокойным, по сравнению с моей буйной и дурной лачугой, где тараканы совершают предрассветный променад.

Красивые стаканы для вина, она в лёгком халатике и в противовес всему этому я – в прокуренной насквозь спецовке, сворованной с завода во время практики, сижу смущённый, и у меня жутко болят мышцы.

– Давай в “я никогда не”, – говорит она, подсаживаясь поближе ко мне.

От неё пахнет приятными женскими духами – лёгкими, до сих пор напоминающими мне нечто беззаботное и свободное. С ней, вообще, вся моя жизнь, в которой я без конца мучаю себя, становится смешной и оттого я расслабляюсь.

– А давай! – говорю я и делаю большой глоток вина.

С лёгкой ухмылкой пью из бокалов, чувствую что меня бесстыдно кадрят. Все эти ухищрения знакомы мне наизусть. Вино бьёт в голову и я готовлюсь к тому что принесёт мне этот вечер. В конце концов, кто, если не я напишет книгу о храбрости, трясясь от страха за излишнюю близость в постели и случайных баррикад?

– Я никогда не…– пытаюсь придумать и чувствую как язык мой запинается от градуса. Вино чересчур крепковатым оказалось.

Света смотрит перед собой и из глаз её текут слёзы. Она улыбается, пытаясь делать вид что всё хорошо.

– Что с тобой? – мигом подскакиваю я с кровати и трезвею, – Света!

– В-всё х.х. х-орошо, – роняет внутри себя слова Света.

По спине у меня ползут мурашки, я никогда в жизни не сталкивался с таким. Не терплю ничьих слёз, считаю через них выходит душа. Её и так немного даётся, а тут ещё тратить на всякие пустяки.

– Иди сюда, не переживай, – говорю ей я и обнимаю.

– В-в-вася…– с трудом пытается произнести она и слёзы градом капают на мою спецовку.

– Прекрати плакать! Немедленно! Иначе я сам сейчас заплачу, – кричу я и слизываю с её щеки солёную слезу. – Я серьёзно, завязывай, плачущий парень – зрелище паршивое.

Света поднимает глаза, смеётся и меняется в лице. Слова сами начинают лезть из неё, словно нечто чужеродное карабкается из неизведанных глубин. Она рассказывает мне всё. Все свои проблемы с семьёй, насилие, побои, приезды милиции – всю тьму своих страхов она вываливает на меня. Я вслушиваюсь во всё это, пытаясь сопротивляться. Шутить невозможно, тем более, когда за спиной у тебя самого стоит такая темень, которая вот-вот прорвётся.

– Света, всё хорошо, прошлое – не повод расстраиваться в настоящем. Не смей опускать руки! Смотри на меня – разве я пасую перед всем, что у меня за плечами?

– В.в.в…

Она не может выговорить даже моё имя. Чувствую, как тьма, которая лезет из неё, цепляется и пытается уволочь уже меня. Становиться дурно – ведь всё что рассказывает она отдаёт душком – запахом гари и рвущихся боеприпасов. Запахом от которого я бежал, а она устояла. Я отпаиваю её водой, навожу горячий чай, мы засыпаем вместе. Она ещё очень долго пытается что-то сказать, но у неё все равно не выходит – слов рванные, промежуточные и ничего вроде бы не значащие. Я глажу её по голове, и мы отключаемся до утра.

Таков был наш первый серьёзный разговор. Она вывернула из своей души всю грязь, я же отфильтровал и по крупицам собрал материал для книги. Полный симбиоз. Она угощает меня сигаретами – я слушаю про её рассказы о психологе и порой пытаюсь сказать что у меня самого проблемы. Света ухватывается за это и всеми правдами и не правдами пытается уговорить заняться собой. Но я упрям, а потому большую часть времени глушу остатки своей души в алкоголе, пытаясь уничтожить тело в спорте и стать кем-то мне неизвестным. И вдруг, как гром среди ясного неба, мы становимся чересчур близки.

– Да уж, д-давненько меня так не трах-х-хали! – заикается она и хватает ртом воздух.

И всё стало гораздо лучше. Никакой тьмы и одиночества, это не было фронтом, никаких выстрелов и саморазрушения. Тихое спокойное местечко в котором я оказался и наконец-то с радостью погрузился во всё, с мыслями что отвоевал. Пока неожиданно, сидя в очередной раз у меня в комнате, она не произнесла:

– Ты знаешь, Васенька, что я тебя никогда не потяну? Ведь я никогда не смогу дать тебе то, что ты хочешь.

– О чём это ты?

– Нет, ты не подумай – ты не вырос настолько, – улыбнулась она снисходительно, – просто сам не знаешь чего хочешь. Тебя бросает то в одну сторону, то в другую. И потому я разумеется всегда откажусь и исчезну. Потому что я не готова связывать свою жизнь с тем, кто, то идёт в атаку, то меняет позиции и отступает – всегда ему нужно что-то такое недосягаемое. Ты, Василий, первооткрыватель, который пытается найти новые контингенты на заднем дворе. Ищешь в тех местах, где искать не нужно и энтузиазм твой никогда не упадёт, ведь ты уже привык к процессу. Победа для тебя неважна!

Она проговорила всё это так легко, что я даже не понял о чём это она таком рассказывала. А после, когда уже окончил книгу, за окном наступила весна, и эта странная девушка уехала к себе домой без лишних прощаний. А я наконец понял о чём она говорила.

Я тогда очень долго её ждал. Ходил мимо двери, и всё рассчитывал, что вот сейчас она выйдет, и мы выпьем хорошего кофейку. Но дверь всё была закрыта.

Наконец наступил момент, когда я понял что нахожусь там же, откуда и собирался бежать. А она, эта странная девочка, которая принесла мне краткий миг спокойствия, пришла прямиком из бара. Волк в шкуре, в овечьей шкуре, явившийся, чтобы сделать мне щелчок по носу и указать место.

И вот тогда, окончательно разочаровавшись во всём что построил в себе, я плюнул и с тоски побрился налысо, завязав на три месяца с алкоголем и неожиданно уехал по учёбе в другой город. Всё вдруг поломалось во мне. Не Света доломала меня. Меня писательство убило, вся эта тёмная повесть, сплошь состоящая из трусости и подлости, которая царила во мне после Вавилонской блудницы и остальных – у них ведь нет имён, они им не нужны.

Я вышел на свою последнюю пробежку и разбил телефон вдребезги. Но у меня были проблемы пострашнее.

Я сажусь в автобус, мой друг без тени насмешки подмечает что лысая башка мне идёт. Салон качает из стороны в сторону, чем больше я отдаляюсь от города, тем меньше имеет вес вся та хтонь, которая бурлила у меня в душе. Я ужасно устал и хочу отдохнуть. От девушек, от себя, от проблем. Я хочу положить конец, лишь потому что считаю себя другим. Впереди два месяца черт пойми где – но рядом мой товарищ. Нас двое – это уже немало.

Вот он толчок, который нужен был моему зеркалу – весь мой образ наконец разрушился. Я окончательно не годен для зеркала. Вывесив новое зеркало, найденное у себя в шкафу, пытаюсь рассмотреть себя, но пока вижу только смутные очертания. Это было вторым разбитым и выброшенным на помойку зеркалом.

Глава 5 “ Странный город Кобадэ”

Этот город ненавидели все горожане. Всей душой они желали уехать отсюда и не предпринимали ровным счётом ничего для этого.

      Над городом стоял смог от заводов, а из развлечений были два скромных парка и великое множество пивных магазинов “креативного” оформления – “ Пивной причал” или “Баркас во хмелю”. Креатив на нас не действовал – трезвость должна была протянуться ещё два месяца. А потому, заселившись в санаторий( такое место проживание нам выделили по договору о практике), мы пошли на разведку близлежащих мест. В воздухе витало нечто, напоминавшее запах лёгкого мускуса вперемешку с шампанским. Мы обошли пару кварталов, завернули в парк, там изучили состояние спортивных площадок, а после решили что на сегодня хватит и вернулись обратно. Запах чудесным образом то усиливался, то становился еле уловимым, и чувствовал его похоже только я.

      На реcепшене санатория, нас встретила симпатичная женщина лет тридцати восьми, которая накручивала обручальное кольцо на палец. Одетая в обтягивающую блузку с короткой юбкой в складку, она хмурилась и со злостью пыхтела, силясь надеть на себя чересчур маленькое украшение.

Я толкнул своего товарища, и он тоже обратил внимание.

– Обычно люди на работе снимают кольца, а эта…– шепнул я ему.

– Будь я девушкой, то при виде тебя, даже на лбу бы написал: “ В браке- крепком и нерушимом, по всем вопросам личного характера держать связь с мужем.”.

Сказал он это довольно громко и тут же заржал. Девушка посмотрела на меня и, превратившись в каменное изваяние, ледяным тоном отчеканила:

– Я замужем! – она швырнула наши ключи на стойку и, когда я приблизился, добавила: – И нечего тут ухмыляться!

Я уже стал привыкать к такому отношению со стороны женского пола и безропотно взял ключи. Попутно здороваясь со всеми пенсионерами, мы пошли обратно к себе.