1517. МИШЕЛЬ И ДИАНА

СТАНИСЛАВ ЧЕРНЫШЕВИЧ

1517. МИШЕЛЬ И ДИАНА

ГЛАВА

I

Волшебный аромат цветов,

Чудесный запах первоцветов

Немного подразнил ослов,

В Каир везущих кастаньеты

Для королевского оркестра

И для парадных, славных дней –

В телеге вместе с парнем честным,

По имени Мишель Абей.

Для двух ослов по стёжкам леса

Тащить телегу весом выше

Значений собственного веса,

По глине и траве закисшей –

Приятного, конечно, мало.

И потому Мишель в пути

То спал, укрывшись одеялом,

А то предпочитал идти.

Мишель Абей был сын Лиана,

Лиан же – зятем Фахр эд-Дина,

Который был эмир Ливана

И правил им весьма рутинно.

Он тяготел к семейным скрепам:

Налоги – маленький процент,

Преступникам – острог свирепый,

Великим – личный монумент.

Страна долин и гор высоких,

Маслин, дубов и винограда,

Владычица морей глубоких

И бесконечной анфилады,

Эмира всюду возносила

За то, что был он долгу верен,

Не разгонял протесты силой,

Да и в словах нелицемерен.

Крепка была его рука,

Могущество весьма безбрежно,

С врагами ярость велика,

И в одеянье белоснежном

Он был начитан, разговорчив,

Знал арамейский и санскрит

И обожал народ свой очень –

От неимущих до элит.

Амина – дочь его родная,

Жена прекрасная Лиана,

Мишеля-сына поднимая,

Была и Фахру талисманом:

Жемчужиной на всех балах,

Союзником в упрямых спорах

И в государственных делах

Слыла поддержкой и опорой.

Она не ведала проблем,

Чтобы подать красиво ужин

И не касаться важных тем,

Когда совет её не нужен

Эмиру был в какой-то миг –

Ну, например, когда он спал

В библиотеке между книг

И тихо веком трепетал.

Фахр обожал свою Амину

И нежно относился к ней,

И только с дочерью в гостиной

Всегда встречал любых гостей.

Она всем кланялась с почтеньем,

С чужой играя детворой,

И появлялось ощущенье,

Что дом наполнен добротой.

Её одежда дорогая

С декором в золотых застёжках,

И элегантность неземная,

И краски на лице немножко –

Так привлекают и чаруют,

Что весь народ глазеть бежал

На “симпатулечку” такую,

Как её папа называл.

Но лишь в одном с ней расходился

Нередко Фахр эд-Дин великий,

И сразу строгим становился,

И поднимал скандал до крика,

Когда Амина, протирая

От пыли стол его рабочий,

Предметы двигала там, зная,

Что он разгневается очень.

Эмир не мог стерпеть такое,

Чтоб кто-то, в том числе и дочь,

Касался тех вещей рукою,

Что призваны ему помочь

Страной руководить бессменно:

Большую круглую печать,

Кинжал, ещё палаш военный,

А также личную тетрадь.

Тетрадь была ценна особо –

В ней Фахр эд-Дин хранил записки:

Какие знатные особы

Настроены волюнтаристски

И были крайне непослушны,

Как контролировать их пыл,

Чтобы поступок их вертлюжный

Его престиж не сокрушил.

В тетради – также имена

И тех, кто был к нему лоялен:

Персоны, кланы, племена,

Кто был умён, рационален,

С кем можно было обсуждать

И мирный план, и шаг военный,

Кто смел был прямо выражать

Свой взгляд довольно откровенный.

– Амина, сколько говорить? –

Кряхтел отец, надувши щёки. –

Увещевать тебя, просить

И вслух выкрикивать упрёки,

Что вещи на столе моём

Лежат, как мне необходимо,

Чтоб безопасным был наш дом,

И все мы были невредимы.

– Да, знаю, папа, понимаю, -

Смеялась милая Амина. –

Но иногда так отвлекает

Жар от массивного камина,

Что греет комнату твою, –

С него всё тело размякает:

Я наслаждаюсь и пою

И про палаш твой забываю.

– Палаш лежит в том самом месте,

Где мне удобно очень быстро

Схватить его с кинжалом вместе,

Если опасность вдруг нависнет,

И руку подлую отбить

Предателя, что вынул меч,

Клинок опасный отразить

И звонким криком слуг привлечь.

– Ты говорил уже сто раз,

И в сотый раз тебе отвечу:

Я знаю, что ты любишь нас

Безбрежною любовью вечной.

Но кто рискнёт к тебе зайти

Через сплошной заслон охраны,

Чтоб грань такую перейти –

Вонзить в тебя свой меч чеканный?

Действительно, – дворец огромный

Насыщен был толпою слуг,

Что, как бы ни при деле словно,

Но моментально брали в круг

Любого, кто неосторожно

К эмиру шаг свой направлял,

Или невольно, но тревожно

В беседе голос повышал.

Лиан командовал охраной –

Всю стражу подбирал он лично.

Он не терпел одежды рваной

И разговоров неприличных.

Лишь те бойцы имели право

Дворец эмира охранять,

Чей облик был ему по нраву,

Чей вид способен восхищать.

Один из стражников Лиана,

Которого он взял недавно,

Был ростом прямо с великана

И мастерски владел арканом.

Он неожиданно бросал

Витую прядь верёвки прочной,

И его выпад ужасал

Тем, что был бесподобно точный.

Другой мог гнуть железный прут

И тоже силы не смущался.

Он превращал металл в хомут

И вешал всем, кто сомневался,

На шею прямо во дворце.

И проигравший спор – минуту

С досадой на своём лице

Скакал, как конь в сраженье лютом.

Но самым славным и известным,

О ком шла всюду болтовня

И слухи в деревнях окрестных

Распространяла малышня,

Был Сулейман, кто мог свободно

И быстро проходить сквозь стены

И возвращаться беззаботно,

Эмиру кланяясь почтенно.

– Скажи, что чувствуешь ты в стенах? –

Вопросы сыпались вокруг.

– Да нет особой перемены.

Сначала только был испуг,

Потом привык, вхожу без страха,

Да и спокойно выхожу.

Лишь чуть в пыли моя рубаха,

Которой очень дорожу.

Я, честно, и не замечаю,

Как будто нет совсем стены,

Хотя, когда вхожу, качает, –

Сравнимо: будто от волны

Корабль в море в шторм несильный…

И вроде не стена она,

А просто сажа, дым коптильный,

Буквально в палец толщина.

– Ну что ж, такие нам нужны! –

Заметил Фахр эд-Дин степенно, –

Но правила для всех важны:

Ко мне без стука и сквозь стены

Входить даже тебе нельзя,

Факир чудесный Сулейман.

– Запретна комната моя, –

Добавил он, надев тюрбан.

Дворец, где потолки высоки,

Просторный был, почти безбрежный.

В кувшинах – пахта, салеп, соки,

Еда в тарелках белоснежных.

Любой мог подойти и взять

Лепёшки с мясом, с сыром, с рисом,

А если у окна стоять –

То виден край морского мыса.

История Ливана нежно

Ведёт нас к одному истоку –

Тем городам большим прибрежным,

Что стали звёздами Востока.

И самый главный в веренице –

Их венценосный град Бейрут,

Что основали финикийцы

На Средиземном море тут.

Как в знаменитую Пальмиру,

Что пышной роскошью влекла,

В Бейрут – на перекрёстке мира ¬–

В те дни толпа торговцев шла.

А рядом Тир – веками модный,

Где Шёлковый великий путь

С сухого превращался в водный,

Чтоб морем к Риму домахнуть.

Везли туда бумагу, порох,

Фарфор, чай, специи и рис,

Ковры, одежду, шёлка ворох,

Ещё тибетский барбарис.

Флот проседал в воде так низко

От сумок, амфор, бурдюков,

Что плыл с чрезвычайным риском

Вдаль от ливанских берегов.

Шторма его сопровождали,

Удары бури в паруса.

От молний корабли пылали,

А как-то судно отнесла

Волна на берег к каннибалам,

Где с ними был ужасный бой,

И только подвиг небывалый

Вернул всех моряков домой.

Клыки суровых людоедов

Оставили на теле шрамы

И дали повод для беседы –

Рассказывать под вечер дамам

Страшилки про далёкий остров,

Где кровь лилась рекою красной

От тех клыков коварных, острых,

Огромных, страшных и опасных.

Боялись женщины тех баек,

Глаза от страха расширяя

И в то же время понимая,

Что их лишь для того пугают,

Чтобы потом прижать к себе

И дать почувствовать свой жар,

Подсев поближе на скамье

И обвив, точно как кальмар.

А после кованый сундук

Несли матросы в их дома.

С тех пор не ведали разлук

И набивали закрома

Влюблённые уже вдвоём:

Она – в приталенном кафтане,

А он – в гумбазе дорогом,

Став новою семьёй в Ливане.

Кто путешествовал немало,

Познал красоты той страны:

Пещеры, бухты, птичьи скалы,

Дома античной седины.

Всё, как сейчас, так было раньше,

Пять сотен лет тому назад,

Когда с величьем широчайшим

Эмир ходил вперёд-назад.

Он выглядел совсем не старым:

Спина прямая, как у всех,

Кто в жизни, пожиная лавры,

Не ведал никаких помех,

Кто был настолько предан делу,

Что люди шли за ним толпой.

Он был во всех делах умелый

И вечно чем-то занятой.

На выпад огрызался стойко

И мчался воевать в седле

С очередным идальго бойким,

Что в порт приплыл на корабле

Установить свои порядки

И флаг поднять вверху меж скал –

За эти наглые нападки

Суда эмир дотла сжигал.

Две сотни тысяч рук с мечами

Взмывали в небо в его честь.

Бойцы с щитами за плечами

Готовы были в битву лезть,

Неважно, с кем, неважно, сколько

Врагов пришло искать успех.

Эмир мог пальцем щёлкнуть только,

Чтоб утопить в крови их всех.

Ливан кругом, в вершинах горных,

Что скрыты снегом на полгода, –

Отличный щит для непокорных

Ливанцев от лихих народов,

Какими управляли строго

Сюда пришедшие султаны.

Их здесь лежать осталось много,

Убитых в кряжах и карманах.

Веками крепло государство

В боях за честь и за свободу,

И в этих страшных битвах частых

Лишь укреплялся дух народа –

Людей сплочённых, сильных, смелых,

Что, луки опустив к ногам,

Стояли на вершинах белых

Лицом к любым своим врагам.

Но только внук пошёл не в деда:

Он лишь к обеду просыпался,

Тяжёлого труда не ведал

И в разных девушек влюблялся,

С какими весело кутил

И юность прожигал в тавернах,

Где чашками напитки пил,

Что опьяняли честь безмерно.

Весь локоть на руке у принца

Чистейшим серебром обвешан.

Здесь явно было чем гордиться,

Ведь сплавом никаким не смешан

Анатолийский самородок,

И на браслетах знак стоял –

Эмблема царского их рода,

Какой принц чтил и уважал.

Девчонки с ним забот не знали,

Он наряжал их, как для бала.

Их пряди шпильки украшали

Из благородного металла,

А платья, сшитые по моде

У лучших дорогих портних,

Мишель своим подружкам, вроде,

Сам лично покупал для них.

Он даже как-то ранним утром

Посылку получил из Вены –

Десятки туфель в перламутре,

Чтоб танцевать в домах почтенных.

Мишель дарил их незаметно,

И совершенно не напрасно:

Смотрелись максимум эффектно

Девчачьи ножки в туфлях классных.

Однако люди замечали,

Что слишком он любвеобилен,

И даже во дворец писали,

Чтоб с ним всерьёз поговорили.

Без оскорблений неприличных

И без пощёчин непристойных,

Внушили принцу, что публично

Он должен выглядеть достойно.

Семья вела с ним разговоры,

Пыталась как-то вразумить,

Но парень отвечал лишь спором,

Что знает сам, как надо жить,

За что и получил суммарно

Он наказанье – ехать в ссылку

В Египет, сев к звезде Полярной

В телегу вечером затылком.

Ливан восходит к слову “белый”,

Так переводится в трудах

Он у учёных престарелых

В льняных накидках на плечах,

И их труды – есть часть эпохи,

Что видела и страсть, и кровь,

Дворцовые переполохи,

Интриги, войны и любовь.

В то время нравы были строги,

Императивная платформа –

Мораль и никакой тревоги

В укладе жизни, её форме.

В цене – этническая общность,

Семейный тёплый микроклимат

И повсеместная восточность,

Где всё вокруг неповторимо.

Собрав Мишеля для поездки,

Родня была тверда осанкой:

Мол, обсуждали на повестке

Его симпатию к гулянкам.

– Египет в этом плане строгий, –

Сказал отец, прощаясь с сыном. –

Он отучил подростков многих

От тяг к излишествам и винам.

Мой брат там правит всем Каиром,

И ты – племянник, значит, брату.

Узнаешь суть другого мира,

Вернёшься воином, солдатом.

А из каштанов кастаньеты

Пусть примет в дар глава бессрочный.

Так принято по этикету,

И к ним ещё вот – мёд цветочный.

Скажи ему, что собирали

Тот мёд в лугах, в горах высоких,

И очень сильно рисковали

Сорваться вниз, в обрыв глубокий.

Но ради брата дорогого

Я лез на скалы без сомнений.

Пускай поест медку густого

На свой ближайший день рожденья.

– А кастаньеты, внук любимый, –

Вмешался дед, мотнув тюрбаном, –

Готовили неутомимо

Нам из испанского каштана.

Заказ мы сделали в Мадриде,

Послав в обмен мечи из вутца.

Испанцы, как их только видят,

Уже от жадности трясутся!

– И что же за мечи такие? –

Мишель спросил у деда робко. –

У них, что, ручки золотые

Или они быстрее пробки

В ладонь выскакивают сами

Из ножен в подходящий миг?

Или на лезвии орнамент,

Какого нету у других?

Лиан позвал в сторонку принца

И снял с ковра тот самый меч.

– Ну, ты же знаешь дедов принцип:

Не отвечает он на речь,

Когда она полна острот

И ядовитая особо.

Не забывай, что ты – наш род,

Держи клинок и сам опробуй.

Меч так изыскан в своём виде,

Неповторим в своём движенье,

Что воин, на коне с ним сидя,

Уже внушает уваженье.

Клинки из вутца так остры,

И прочен так в бою булат,

Что сразу оставляешь ты

Без шансов вражеских солдат.

– Ну что ж тогда, позволь понять:

Вот если меч такой прекрасный,

Зачем Мадрид вооружать,

Давать им перевес опасный?

– Мишель, послушай, сын мой милый,

Немного прояви чутья:

Мы лишь показываем силу,

Не технологию литья.

– И что? В Испании огромной

Не могут сталь варить как надо?

У них и флот боеспособный,

Бывает, целая армада

Плывёт в морях и океанах,

И пушки лучшие у них.

Они и здесь торчат незвано,

У наших берегов крутых.

– Ты прав, Мишель, но меч из вутца

В Европе всё равно в цене.

Попозже, может, разберутся,

Как плавить сталь в печах в огне,

Чтоб получать такую прочность,

Что в наших есть мечах сейчас,

Ну а пока не могут точно,

И потому берут у нас.

– Смотри: килич, а вот ханджар.

Они из прочного металла,

Что для врагов – сплошной кошмар.

Острее нет материала.

Блеск, гибкость каждого клинка

Испанцев будоражит важных.

Легко снимает с позвонка

Он головы солдат отважных.

Отец Мишеля был из Тира,

Почтенный воин, что когда-то

Вниманья дочери эмира

Добился молодым солдатом.

На трон претендовать не мог,

Да он и не претендовал,

Но день за днём, сбиваясь с ног,

Родного сына опекал.

А сын как раз и был наследник

Той самой крови, что давала

Ему, как говорил советник,

Права на власть и допускала

Знать все секреты во дворце

И порицанье объявлять

Тем, кто с упрямством на лице

Приказ не хочет выполнять.

Только вопросы государства

Для принца были лишь вторичны.

Он обожал лишь те пространства,

Где много женщин симпатичных.

А заседания подручных

Вельмож, где были лишь мужчины,

Мишель считал занятьем скучным

И пропускал их беспричинно.

На мраморной плите огромной

Стояло здание дворца.

Величием и гневом полный,

Казался принцу вид отца.

Дед в украшеньях драгоценных

Качался рядом на качелях

И повторял, что нет замены

Решению изгнать Мишеля.

Мишель не смел присесть при старших,

Но право говорить имел.

– Мне кажется, придирки ваши,

Как сотня очень острых стрел,

Летят в меня несправедливо.

Я ничего не нарушал,

Веду себя всегда учтиво

И в мыслях чист, словно кристалл.

Эмир в ответ заулыбался

И посмотрел недоумённо

Туда, где внук его топтался,

Всё отрицая непреклонно.

И захотелось Фахр эд-Дину

Махнуть на мальчика рукой,

Коль он предстал опять невинный,

Но вырвалось само собой:

– Действительно, твой вид снаружи

Весьма и честен, и приятен.

Нельзя сказать, что неуклюжий, –

Всегда постиран и опрятен,

И наших слуг не обижаешь,

И с подданными вежлив очень,

Но только часто посещаешь

Места, где пьянь гуляет ночью.

Наш род такое осуждает,

Принять такое невозможно.

Никто из нас не понимает,

Зачем ты выбрал путь столь ложный,

Когда есть шанс испить из блюдца

Сполна могущества и славы.

Ну что ж, в Египте разберутся,

Ошиблись мы в тебе иль правы.

– А расстоянье до Египта

Не догадались подсчитать? –

Принц зацепил эмира хитро. –

Туда два месяца шагать!

А у ослов ведь шаг короче.

– Так ты же не спеши особо, –

Эмир воскликнул властно очень,

Пугнув всех рядом до озноба.

Задумайся о поведенье,

Зачем родился ты на свет,

Понять своё предназначенье

Пора тебе уж в двадцать лет.

Поразмышляй, вцепившись в вожжи,

Как сделать дел полезных много,

И в этом вот тебе поможет

Как раз та долгая дорога.

Мишель не знал, что и ответить,

Ведь за любую его фразу

Его как будто били плетью

И после убеждали сразу,

Что жизнь его сейчас никчёмна,

И ссылка в дальнюю страну

Ему поможет благотворно

Прочувствовать свою вину.

Но почему категорично

Решенье принято такое?

По сути, это нелогично –

Гнать принца из его покоев.

Ведь если он погибнет, зверски

Убитый где-то по дороге,

Кто трон займёт потом имперский?

Кто станет старикам подмогой?

– И всё равно мне непонятно,

Кто пишет на меня доносы,

Преувеличив пятикратно

Мою вину, назвав несносным

Моё желание гулять

Там, где лишь сброд гуляет пьяный.

Что за доносчик и как звать?

Скажи, преследовать не стану.

– Сказать, конечно, не скажу,

Лишь намекну, что это друг.

Я за тобой ведь не слежу,

Хотя и знаю весь твой круг.

Змея вползла к вам очень близко,

И мне рассказывает лично,

Кто пал из вас довольно низко,

А кто ведёт себя отлично.

Мишель растерянно стоял.

Ответ, что выдал Фахр эд-Дин,

Ему, конечно, позволял

Задать вопрос ещё один.

Он был взволнован и расстроен:

Неужто кто-то из своих

Сдаёт коварно и запоем,

Все замыслы и планы их?

– Так это друг доносит, значит?

И имя ты его не скажешь?

Конечно, нет. Иначе, мальчик,

Ты обязательно накажешь

Его, воспользовавшись силой

И властью, что тебе даны.

Вдруг обойдётесь с ним не мило,

А мне скандалы не нужны.

– Ты там не подведи в Каире, –

Добавил дед. – Держись прилично,

Решай любые ссоры миром,

Покушав, мой посуду лично.

Когда ведёт беседу старший,

Молчи, пока тебя не спросят.

Не ешь лаваш, на пол упавший,

Не пей того, что с туфель сносит.

В дорогу вот тебе монеты.

Они из золота, а значит,

Их примут в каждой части света,

Куда б ты ни приехал, мальчик.

А если станут грабить рьяно,

Семейный вот тебе кинжал.

Ещё совет: беги от пьяных,

Где бы ты их ни повстречал.

В семье эмира спорить с главным

Никто не смел даже пытаться.

Никто не мог, что и не странно,

Такого мужества набраться.

Семья была – пример для граждан,

За ней следили днём и ночью,

И применяли в доме каждом

Их лучший опыт и не очень.

Так что эмир в кафтане красном,

Подбитом мехом дорогим,

Дал всем понять предельно ясно:

“Честь рода в доме сохраним!”

И приказал внести в цитатник:

“Любой повеса здесь – изгой,

Кто должен, взяв овечий ватник,

Уехать сразу с глаз долой!”

Лишь только мама не хотела,

Чтоб сына гнали из дворца,

Но её слово не имело

Таких же прав, как у отца.

Связала она кофту парню

И вышла провожать в слезах.

Как молот бил по наковальне –

По нервам материнский страх.

Мишель обнял её так нежно,

Как это может только сын,

И обещал вернуться спешно,

Чтоб не добавить ей морщин.

Хотя прекрасно знал: дорога

В далёкий и суровый край

Отнимет времени так много,

Что дни считать лишь успевай.

Ну а в обед, приличья ради,

Три раза выстрелили пушки

На корабле, на водной глади,

Изрядно напугав пастушку,

Что на поляне урожайной

Пасла коров почти у порта,

Из-за чего её случайно

Едва ядром не сбили с борта.

Народ, услышав канонаду,

Стал обсуждать её в тавернах,

Но им подали мармелада,

Чтоб власть оценивали верно.

А вечером спектакль дали:

Слоны и тигры дрались круто,

Потом все хором запевали

Традиционный гимн Бейрута.

А как же отнеслась прислуга

К отъезду принца во дворце?

Кто с интересом, кто с испугом,

А кто-то на своём лице

Носил пустое безразличье,

Но, если в целом рассуждать,

Скандал семейный – очень личный,

Чтоб его слугам обсуждать.

А вот любимый шут Мишеля

Успел товарищу пожать

На счастье руку и свирелью

Гостей умчался развлекать.

Ведь, хоть и жалко было внука,

Эмир предупредил здесь всех,

Что станет рад он тем лишь звукам,

В каких – хихиканье и смех.

И потому все веселились,

Толпой плясали под свирель,

У ваз с бананами толпились

И пили яблочный коктейль.

Шуты ходили на ходулях,

Гимнаст садился на шпагат,

Мишень из аркебузы пулей

Искусно поражал солдат.

Гудел дворец многоэтажный,

Что был из камня крепко сложен.

В спектаклях комики отважно

Прошлись сатирой по вельможам.

Эмир там и себя узнал

В одной из храбрых тех пародий

И очень громко хохотал –

Понравился сценарий, вроде.

Мишель вздохнул, покушал плотно,

Спасибо поварам сказал

И, почесав кота щекотно,

Ремни сандалий завязал.

Дед приказал, чтоб незаметно

Он от друзей покинул двор,

И возраженья были тщетны,

Как и вообще какой-то спор.

В телеге не было простора,

Вместимость – пара человек,

Зато был чай с недавних сборов,

Соломы куча, чтоб ночлег

Не показался слишком жёстким,

Кремень с кресалом для огня,

Сундук, вода, две миски плоских

И свежих булок на три дня.

Ещё там был навес на рейках,