Кандыагаш

Ранним летним утром двое мальчишек, рыбацких сыновей, чьи родители жили на берегах острова Возрождения и кормились с ловли рыбы, в гигантских количествах водившейся в местных водах, отправились к берегу.

– Нариман! Асан! Вы куда? – окликнул их беспокойный родитель.

– До моря, отец.

– К обеду возвращайтесь.

Отец Наримана, Азат, как можно догадаться и по имени, не был этническим казахом. Его предков сюда с Кавказских гор занесло ветрами и свинцовыми ливнями Гражданской войны. Но имя сыну он дал казахское, с тюркского означавшее «мужественный». На этом настояла его супруга Акгуль, представительница некогда авторитетного рода, давно канувшего в лету на просторах этих степей. Для нее это было что-то сакральное. Если не в чистой крови, то в имени ее сын должен был нести память о предках.

Рыбаки всех народов рано начинали приучать своих сыновей к семейному промыслу, и с малых лет брали их с собой в море. Эта семья исключением не была, но что-то мальчишеское, бунтарское, звало их в самостоятельные рейды. Идя с отцом, ты являешься его продолжением, его помощником, и неукоснительно следуешь за ним. Таково здешнее воспитание. Но плох тот ученик, который не мечтает скорее расправить плечи, стать мастером. В течение последних дней ребята собирали из подручного материала плот. В ход шли любые сносные доски, которые изо всех сил перетягивались ворованными из сарая отца Асана веревками. Пропажа пока не была обнаружена, а работа двигалась.

Солнце светило ярко, но оно еще не успело прогреть воздух после прохладной среднеазиатской ночи. Нариман первым спускался к воде.

– Ты в прошлый раз надежно остатки спрятал?

– А то!

– Так доставай беги, я посмотрю плот.

Место было выбрано правильно – отсюда никто не плавал и никогда не ходил сюда в обыденной жизни, а значит, сам плот можно было не укрывать – нужды в нем никому тут не было. Асан озирал камни, припоминая, под каким из них он вчера прятал краденое сокровище.

– Как думаешь, сегодня закончим?

– Хотелось бы. Надо как-то скорее, иначе если еще пару дней потянем, отец может хватиться. А тогда сам знаешь – не то, что сам, даже с ним в море выходить не буду. Он у меня такой, мой – не твой.

Веревка была обнаружена, а плот оттащен ближе к берегу. До самого обеда мальчишки возились с левым краем, подгоняли древесину, вязали узлы. Узлы не самые основательные, как сказано, дилетантские. Ребята в спешке сами не заметили, как прозевали отведённое им время, но работа была окончена.

– Левый угол плохо затянут, – беспокоился Нариман.

– Так веревки мало. Не перетягивать же половину плота из-за этого. Сгодится!

Плот было решено оставить пока так, а опробовать уже днем. Беспокоить родителей им не хотелось. Пробираясь через заросли кустарников, ребятишки рассуждали о взрослых и о том, зачем они так часто вспоминают какого-то товарища Сталина. Детское сознание, не обремененное насущными житейскими вопросами, не способно было глубоко оценивать происходящее, а потому репрессии, коллективизация, вертикаль власти не значили для них почти ничего. Хотя, по правде говоря, места, в которых они родились, не сильно замечали перемену ветров в любую эпоху. Народ жил традиционно, содрогаясь лишь от отзвуков неспокойной жизни на большой земле.

Перед обедом отец расспрашивал детей, спокойно ли море – после трапезы ему нужно было ставить сети. Когда на стол были поставлены последние яства, в сени вошёл отец Асана – Бексултан.

– Проходи, дорогой. Никак у нас отобедать решил?

– Да я мальца своего потерял, – тревожился Бексултан. – Думаю, где же еще ему быть, раз с утра к вам уходил.

Мужчины крепко поздоровались, Акгуль налила по чарке. В быту за столом мужская душа раскрывается наиболее ярко. Вроде бы и время было не вечернее, а разговоры полились длинные, но по большей части обыденные. Дети доели раньше, отблагодарили и убежали по своим известным делам, а мужчины остались обсуждать рыбную ловлю.

– По правде признаться, Бек, я и не думал, что ты зайдешь.

– Ну, раз сорванцы ушли, то, по правде признаться, я тоже. Решил я с утра порядок в сарайчике своем навести, то да сё перебрать. Да только никак не смог моток веревок для ремонта снастей найти, что по весне в Аральске брал. Ну, думаю, сама змеей уползти не могла. Дело известное.

Акгуль тяжело вздохнула и закачала головой:

– Так не просто так небось стащил!? В детстве братья в море ходили, так тоже, все, казалось, вынесут, чтобы соорудить эти… плоты!

– Ну а я к чему!? – возбудился Бексултан. – Думал, натягаю за уши, да только пока шел, как-то все выветрилось. Не стал в чужом доме бучу поднимать. Да и люблю ж его.

– А как их не любить? Конечно. Только беды чтоб не было.

– Пойдем подымим, Азат?

Мальчишки, даже не подозревая, что уже раскрыты, плелись под палящим солнцем к своему детищу. Им не терпелось опробовать в деле плод своих стараний. Для любого ребёнка крайне важно понять, что он что-то смог сделать сам. И море – звало. Дорога в пару вёрст казалась очень длинной. Катуны, они же перекати-поле, весело подпрыгивали на песке. Нариман побежал за одним, увлекая за собой и своего товарища. Получилась импровизированная игра в мяч. Этот катун они докатили до самого берега и бережно оставили среди прибрежного кустарника, словно боясь потерять. Наступал ответственный момент, в детском сознании не сопоставимый даже со спуском на воду круизного лайнера – плот пробовал воду. Первым на него взгромоздился Нариман и попросил передать ему доску, любезно позаимствованную из соседского забора. Импровизированное весло плохо подходило для той роли, которую ему уготовила мальчишеская фантазия, но важно было не это.

Спустя десять минут, друзья уже плыли в десятках метров от берега. Видели бы их родители! Плот тихонько покачивался на волнах. Сначала греб Нариман, потом его сменил Асан. Плыли прямо в противоположную от берега сторону, не думая ни об опасностях моря, но о том, что даже само их суденышко было с изъяном. Нариман умел плавать, а Асана отец пока еще не научил. Через некоторое время решили возвращаться назад и покурсировать ещё вдоль побережья.

В сорока метрах от берега Нариман заметил, что узлы слева предательски начали очень быстро распускаться один за другим, в аккурат с верхнего края, который не был должным образом затянут. Доски начали расползаться.

– Асан! Греби быстрее! Я попридержу! – вопил Азата сын, пытаясь удержать доски и мокрую вязь.

По его действиям не было понятно, пытается ли он спасти положение, или же в первую очередь строительный материал – коль доски и, главное, казенная в его понимании веревка, уцелеют, то завтра же все будет поправлено. Плот начал сильно крениться, потеряв полезную площадь. Асан запаниковал, испугавшись того, что может не доплыть до берега, и, переминаясь с ноги на ногу и оставив весло, ещё сильнее раскачивал посудину. Очередной волны плот не выдержал и левая его половина полностью оказалась в воде. Нариман соскользнул, но в страхе успел ухватиться за верхний край, чем окончательно все решил.

Плот опрокинулся вверх тормашками, и оба паренька оказались в воде. Асан, оказавшись под грудами досок, начал тонуть. Повинуясь инстинктам, он схватил Наримана за ноги. Глаза залила соленая морская вода, крича, последний наглотался, забрав соль и носом, и ртом. Пытаясь освободиться, он стал пинаться, и через несколько секунд сбросил своего друга, вынырнул, отплевываясь. Пара секунд потребовалась, чтобы оценить ситуацию. Он нырнул обратно. Под водой было плохо видно, однако он смог ухватиться за Асана и проплыть под него. Первая попытка вытолкать его на поверхность не увенчалась успехом. В агонии тот лишь сам топил Наримана. Но сдаваться было нельзя. Потребовались ещё два захода и невероятная сила, чтобы Асан смог вдохнуть.

На секунду Нариману показалось, что все образумилось, берег был метрах в пятнадцати, проплыть которые не составило бы труда. Но Асан, ничуть не успокоившийся, чтобы удержаться на плаву, пытался залезть на товарища, толкая и пиная его. Лишь спустя несколько минут ребята оказались на берегу. Они едва могли открыть глаза – их съедали соль и яркое солнце. Насквозь мокрые, друзья сидели рядом и пытались отдышаться, не веря своему счастью.

– Ты зачем меня топить-то начал? – истерически смеясь, спросил Нариман.

– Я… я… я не знаю, – задыхался Асан. – Оно само как-то, я не нарочно.

Природа людская такова, что инстинкт выживания бессознательно всегда стоит во главе угла. Когда опасности жизни нет, инстинкт подсказывает, что нужно не просто жить, а жить хорошо, а если хорошо живёшь, то нужно жить роскошно. Этот урок девятилетний Нариман усвоил, и на своего друга он был не в обиде. Два мальчика – этнический казах и армянин-полукровка – сидели, обнявшись, на песке.

"Кандыагаш" с казахского переводится как «ольха». Еще в царское время на Ташкентской железной дороге была основана небольшая одноименная станция, при Хрущеве ставшая городом Октябрьском. Вокруг только пыльные степи и сотни километров до ближайшего моря – Аральского. Море высыхает, степи покрываются солью. Ветер уныло гоняет перекати-поле стаями вдоль линий электропередач.

Здесь никто не забыл прежнего названия городка. В этих землях не принято забывать свои корни, даже если они давно обрублены и сгнили.

Почти все родственники Наримана и Асана умерли, оставив их одних. В Кандыагаше жил двоюродный дядька Наримана – последнее звено в его родословной. Звено ржавое и сильно пьющее, но подростки карабином юности жадно за него зацепились.

Дядька работал на железной дороге смотрителем, а всё свободное время проводил в попойках с друзьями. Руки у него были сухие, жилистые, а лицо давно приобрело нездоровый оттенок.

Парни не всегда ночевали с ним. Молодость жаждет треб, и новые знакомые увлекали их в новые и новые события. Что им, теперь уже совершеннолетним, брать со старика, который сам бывал в своем доме чаще гостем, чем хозяином? Раньше – да. Кров, пища. Теперь амбары на краю города казались интереснее, а напитки сверстников вкуснее и крепче напитков дядьки.

За первыми рюмками и сигаретами, которые мусолили еще недавно нежные пальцы, началась холодная «зима». Грелись ложки, тлели растения. Беспредел творился в стране, беспредел царил в душах. Теперь такое время, что всё можно. Ежовые руковицы советской власти упали с онемевших рук скрепленной холодной сваркой ленинского коммунизма нации.

Предприятия закрывались, дома по окраинам ветшали. Еврейское население города постепенно начинало свой отток в Европу. Особенно много уехало в Германию по программе репатриации – ФРГ стремилась загладить свою вину перед древним народом, восстановив его популяцию. Кто оставался – русские, казахи, украинцы – разобщались. Коммунистическая религия мертва.

Стояла летняя ночь. После дневной жары веяло приятной прохладой. Нариман и Асан возвращались к дядьке домой, чтобы его проведать. Дома они отсутствовали трое суток. Самая окраина города. Нариман повернул ключ и толкнул дверь.

– Дядя, – позвал он темноту.

– Или спит, или в загуле, – шаркая ногой, констатировал Асан. – Да заходи, посмотрим.

Пол неприятно скрипел под ногами. Нариман рукой нащупал выключатель. Тусклый свет.

– Дядя! – снова позвал он.

Обойдя комнаты, парни поняли, что здесь дядька сегодня даже не появлялся – ужин на столе уже испортился.

– Ночевать здесь будем?

– Давай здесь. Я устал пить. Ни к кому не пойдём, – слово Асана для Наримана стоило дорого.

Ушли в дальнюю комнату, где стояло две кровати по разным стенам. Залезли под одеяла. Душно. Нариман постоянно то сбрасывал с себя постельное, то снова натягивал.

– Нар, не спится? – послышался голос.

– Тревожно. И дышать нечем.

Асан встал, чтобы отворить форточку. Из-за занавесок на пол уронила свет Луна. В комнате стало чуть прохладнее, но Нариман продолжал ворочаться.

– Может поговорим?

– Оставим на завтра, дружище.

– Тогда спи.

Кто-то отчаянно выл за окнами. Степь.

Проснулись поздно – ближе к обеду. Нариман нашел в холодильнике яйца. Задумал сделать омлет, но молоко скисло. Просто разбил их в сковороду, посолил. Что-то тяготило.

– Дядька не вернулся?

– Нет, – ответил он.

– Надо поискать его. Мало ли. Всех уж его дружков выучили.

– Давай поедим. Заглянем к городским. Если не найдём, то сходим на выселок.

– Пешком?

– А у тебя много дел?

После завтрака мысленно набросали список тех, у кого могли найти дядю Наримана. Может быть, лежит где-то на полу с похмелья. Может быть, в собственной рвоте. Ничего удивительного.

Первый дом, второй, третий. Никто его не видел уже третий день. От коллеги-собутыльника узнали, что и на смену он вчера не вышел, хотя клялся всеми планетами, что никого не подведет.

– Ищите на самых дальних подступах, – посоветовал пожилой мужчина.

Солнце напекало голову, и даже легкая одежда не спасала от зноя.

– Так парит, словно будет дождь, – щурился Асан.

– Но его не будет.

Парни пошли через степь на выселок, который раньше был поселком станционных рабочих, затем пристанищем бывших зэков. Нынешнее его население уже никто не брался характеризовать иначе, как сброд. Пять километров через голую степь – действительно дальние подступы.

На выселке два десятка домов. Постучались в первые знакомые двери. Открыла женщина, но ответила, что давным давно не видела дядю Наримана.

– Идем дальше.

На другом краю стоял еще один дом, в котором жил совершенно беспробудный пьяница. Никто не знал, на что он пьет, и долго ли еще так протянет. Постучали – никто не отозвался. Обошли жилище, заглядывая в окна. Внутри абсолютно никаких признаков жизни.

– Обернись, – толкнул Асан Наримана.

Вдалеке в степи парни увидели стаю собак, которая что-то хищно пожирала. Такие стаи тут не редкость – собак либо бросали, как расходный материал, либо те сами сбегали, почувствовав себя таковым. Кучковались в степи по окраинам города. Ничего удивительного, но Асану стало интересно, чем они поживились на этот раз.

Взяли в руки камни, чтобы при случае разогнать псин. Подошли ближе. Нариман словно запнулся и выронил булыжник. Собаки доедали труп его дяди. Видя замешательство товарища, Асан криками разогнал стаю, бросив вслед убегающим свою ношу. Нариман так и стоял на месте, не решаясь подойти. Заплакал и упал на колени. Заплакал молча. Слезы текли, как капли дождя. Ни единого стона.

Одежда на дяде была разорвана, местами отсутствовала плоть. Торчали оголенные ребра и суставы, но лицо оставалось нетронутым. Много запекшейся крови. Стая собак издали наблюдала эту картину.

– Подойди, – позвал Асан.

– Не могу.

Асан вернулся, взял товарища за руку и подвел к телу. Ком подступил к горлу, Наримана стошнило. Степь, нестерпимая жара, одичавшие собаки и обглоданный труп последнего близкого человека.

По горячим следам удалось установить, что убили дядю его же собутыльники. В белой горячке, разгуливая ночью вокруг выселка, избили его и оставили умирать. Причину не помнили и сами, а оправдывались тем, что бросили его, потому что забыли. У Наримана не было злости. Наступило оцепенение. Пришло какое-то тихое осознание того, что дальше так жить нельзя. Вспоминалось счастливое детство, куча родни и веселые игры. Где все это? Кем стали люди? Пылью? Нужно уезжать. К вечеру, однако, стало невыносимо отвратительно. На станции парни на найденные у дядьки дома деньги купили два билета до Уральска на вечер следующего дня.

Асану тоже было тяжело, особенно когда жители выселка предложили спрятать тело. Милиции все равно, но формальные следственные мероприятия неминуемо затянули бы отъезд, а потому друзья согласились. Истерзанный труп был сброшен в старый колодец, в котором давно не осталось воды – подземные жилы истощились, как истощаются сланцевые породы при выработке нефти.

Когда стемнело, чтобы забыться, парни вернулись в город, где у знакомого взяли бутылку самогона и пару грамм «веса». Страшные видения стояли перед глазами, и память перелистывала их, как фотографии в пожелтевшем альбоме. Страшными стали даже приятные дни – именно так работает человеческая память, когда теряешь все. Доброе становится недосягаемым, ностальгия выворачивает тебя рвотными массами эмоций, а будущее видится лишь длинным темным тоннелем, в котором собаки доедают, быть может, еще не одно тело.

Автостанцию на окраине Октябрьска бросили только в прошлом году, но нищий народ сначала успел растащить все, что не было приварено, а затем, что приварено, срезал и тоже украл. Раньше она обслуживала грузовики, следовавшие по дороге на юг – к Сырдарье, которая теперь порожняком несла свои воды к Аралкуму.

Два больших кирпичных корпуса с выбитыми стеклами, небольшой магазин и заправка тоже давно заколочены со всех сторон так, что внутрь просто так не пробраться. Чуть поодаль – брошенный дом с красной звездой на воротах, на которой уже проступила ржавчина.

Парни забрались внутрь гаража, поблуждали по битым стеклам и кирпичам. Нариман чуть не упал в яму, использовавшуюся для ремонта механизмов автомашин, расположенных под их днищем. Ночь, темно, и свет Луны сюда не пробивается. По отвесной лестнице забрались на второй этаж – в контору. Нормальная бетонная лестница раскрошилась со временем и уже упала, зияя, если смотреть сверху, черной беззубой пастью.

В окно конторы просунула свои лапы ольха, которая раньше стучала по стеклу. Но стекла нет – добрые люди даровали ветвям свободу. Здесь свет немного разбавлял мрак. Легкий нуар.

В комнате не было никакой мебели, поэтому расположились прямо на линолеуме. Асан достал из одного кармана брюк две металлические стопки, а из другого ложку и зажигалку. Разливал Нариман, всё это время несший бутыль почти прозрачного, как водка, самогона. Интересно, из чего его выгнали?

Молча выпили по первой, ничем не закусывая. Откинулись к стене, глядя в потолок. Ольха веткой колотила по деревянной оконной раме.

– Нариман?

– Да?

– А чего ты хочешь от жизни?

– Не знаю, дружище. Семью, наверное, хотя я уже стал забывать, что это такое. А ты?

– Денег.

– А деньги без семьи что-то значат?

– Конечно. Я уверен, что да. Хотя у меня ни того, ни другого, но такое ощущение есть.

Опрокинули по второй.

– А мне, – продолжил Нариман, – кажется, что если нет родной души, то жизнь бессмысленна.

– Хах. Вот мы с тобой, Нар, вроде родные души, а смысл есть?

– Без тебя, Асан, я давно бы уже широкими шагами шел за своим дядей.

Повисла пауза. Задумались.

– Наверное, ты прав. Так может хоть к чему-то придем. Вместе, брат. Не потеряемся.

Бутыль удивительно быстро опустела, а головы были еще достаточно легки. На донышке плескались последние грамм двадцать спирта.

– Иногда мне кажется, что никто никогда нас по-настоящему не любил, потому мы и выросли такими.

– Какими, Нар?

– Потерянными. Я думаю, даже перелетные птицы более уверены в том, куда летят, чем мы.

– Зато в нашей жизни больше перспективы. Хотя тебе просто кажется. Вспомни детство.

– Не хочу.

Нариман закрыл глаза. Перед глазами бесконечная вода и чьи-то родные голоса, которые по эту сторону мироздания ему уже не услышать.

– Господь не заберет нас, пока мы не выполним свою миссию, – прошептал он.

– А потому, Нар, надо ее выполнять.

Пламя застыло под ложкой, в ложку поверх порошка выплеснулся спирт. Кончиком шприца вся эта масса была перемешана и забрана внутрь.

– Есть чем перетянуть?

– Вот, ремень, – щелкнул пряжкой Асан.

– Не люблю уколы.

– Это в последний раз, брат. Нужно пережить этот день.

От инъекции Нариману стало тепло. Через несколько минут пришло ощущение защищенности и удовлетворения. Мир словно собрался по кусочкам, а рука Господа начертила впереди дорогу.

– А помнишь, Нар, как мы друг друга чуть не утопили в детстве?

Нариман засмеялся.

– И дальше со всем справимся. Нам некуда отступать, брат, – похлопал он Асана по плечу уже слабой рукой.

– Впереди только новая жизнь.

– И Господь не заберет нас, пока мы не выполним свою миссию.

– Если он действительно есть, так и будет.

Парням захотелось спать. Нариман всем телом навалился на кирпичную стену, откинул голову. Перед глазами снова вода. Со всех сторон. Плот уходит из-под ног, и они, мальчишки, тонут. А вода соленая, неприятная, как сама их жизнь. Сознание рисовало узоры, как в калейдоскопе.

– Асан, – шепотом позвал Нариман друга, но ответа не услышал.

"Спит", – подумал он. Какой завтра большой день, а там поезд унесет далеко из этой гиблой степи. Унесет туда, где любовь. Унесет, чтобы дать шанс силой взять Царство Божие делами земными. Унесет к счастью. Унесет от порока. Нариман не мог пошевелить конечностями, но его это не беспокоило. Он еще несколько минут наслаждался красочными мирами в своей голове, а затем уснул. Навсегда.