- -
- 100%
- +
Их имена, фамилии и домашние адреса мало что говорили Скрепкину, поэтому, поколебавшись, он под тем же видом безвинно пострадавшего автомобилиста обратился в частное сыскное агентство и попросил собрать информацию о вышеупомянутых поклонниках немецкого концерна, надеясь таким образом выйти на своего выдуманного обидчика.
Детективу Барсукову вся история была до фени, но это была работа, за которую платили деньги, и он взялся её выполнить, хотя и счёл своим долгом на всякий случай предупредить, что иногда благоразумнее не искать владельцев дорогих иномарок с целью предъявления им каких-либо претензий. Однако Скрепкин был непреклонен. В итоге это стоило ему немалых денег и заняло почти две недели времени. На самом деле частное агентство получило всю информацию практически в тот же день. Но какой дурак будет платить дорого за несколько часов работы на телефоне? И теперь список обогатился подробными, правда, вполне заурядными сведениями о находящихся на подозрении у Скрепкина персонах. Но и теперь его (списка) ценность не превысила бы стоимость листа туалетной бумаги, если бы не место работы одного из владельцев машин. Он оказался хозяином фирмы холодильных установок. И, по крайней мере, одного мужчину средних лет, работающего в этой сфере, Владик знал. Хотя до этого понятия не имел, какая у него фамилия и на какой машине он ездит. Оставалось только удостовериться, что не произошло ошибки, и Владик в том же агентстве попросил сделать фотографию интересующего его лица. Но Барсукова можно было заподозрить во многом, но только не в глупости. И одно дело было по телефону выяснять вполне доступную информацию, а другое рисковать засыпаться, фотографируя неизвестно кого. Он стал наводить дополнительные справки, или, пользуясь языком интернета, перешёл к расширенному поиску. А затем поблагодарил себя за проявленное благоразумие. Степан Андреевич Хвыля выглядел белым и пушистым только снаружи, а в своей другой, недоступной посторонним жизни, был человеком, которого меньше всего хотелось иметь в ряду недоброжелателей. Но его фотографию он всё-таки сделал. Это оказалось нетрудно. Объект демонстративно ездил без охраны. А затем детектив заломил за снимок немыслимую цену, мотивируя тем, что в придачу готов поделиться дополнительной информацией. Скрепкин тяжело вздохнул, но заплатил и, естественно, поинтересовался, какой такой информацией.
– А такой, молодой человек, – пересчитывая деньги, ответил Барсуков. – Просто плюньте на всё и считайте, что вам повезло. И машина сильно не пострадала, и вы, слава богу, целы и невредимы. Но если вы настолько глупы, что готовы обратиться к данному господину с претензиями, то для начала приведите в порядок все ваши земные дела. Хвыля, конечно, не людоед, и существует вероятность, что при условии хорошего расположения духа он вам даже заплатит, но я бы на вашем месте не стал на это особенно рассчитывать. В противном случае ваша квартира может сгореть, на вас упадёт кирпич или вы случайно утонете в собственной ванне.
– Так он что, криминальный авторитет? – искренне удивился Владик. Он знал, что далеко не все посетители «порта» чисты перед законом, но предположить подобное о Степане Андреевиче ему и в голову не приходило.
– Называйте это как хотите, – осторожно ответил Барсуков, – а я лишь прошу меня в дальнейшем по любым связанным с личностью Хвыли вопросам не беспокоить.
Но последнюю часть фразы детектива Скрепкин пропустил мимо ушей. У него в голове сложилась логичная картинка. Хвыля каким-то образом пронюхал о его связи с Колибри и стал того преследовать подарками или посулами, пытаясь соблазнить его. И когда тот не согласился изменить Владику, взял и зарезал. А чего ещё можно было ожидать от уголовника? Скрепкин представил себе драматическую картину, как довольно тщедушный Колибри гордо подставил свою грудь под нож, готовый умереть, но не предать свои чувства. Странно только, что дядя Муся видел, как Хвыля ушёл ещё до момента убийства. Но разве он всё время сторожил подъезд? А уголовник запросто мог вернуться в квартиру для последней разборки.
И всё-таки фотографию следовало бы дяде Мусе показать.
А Настя тем временем находилась в полном смятении чувств, но это не было связано с тем, что она не успела разобраться в своём отношении к Назырову. По-бабьи она давно поняла, что обманывает сама себя, когда пытается убедить, что мент ей совершенно не нужен. Её женское нутро говорило совсем другое. То, что она, кажется, нашла своего мужика. Пугало теперь не это. Пугала ситуация, складывающаяся вокруг ночной библиотеки. На «Жемчужный порт» начали надвигаться тучи в лице крутящегося, хотя и по другим причинам, но не в меру настойчивого и любопытного мента. Игнат уже один раз проявил инициативу и дождался Настю вечером, когда начинают подтягиваться «матросы» и «докеры», и подкатывают первые особенно нетерпеливые клиенты. И ему не стоило большого труда сообразить, что в вечерние часы библиотека – не самое подходящее место для сбора иномарок. Настя подозревала, что если бы он в результате своей любознательности что-то нарыл, то, даже допуская, что татарин и вправду её любит, его ментовская выучка могла взять верх, и он весь их «Жемчужный порт» хорошо бы подержал за одно место. И тогда прощайте, бабки, и, что не исключено, прощай, свобода. Что тогда скажут интеллигентные папа и мама?
С чисто женской логикой Настя обзывала себя дурой за то, что бог не дал ей мозгов и правильных конечностей, чтобы научиться водить самой машину. Она ведь давно могла позволить себе купить приличное авто и разъезжать сама. При всех своих неоспоримых внешних и бесценных внутренних достоинствах Настя страдала, даже непонятно, как это обозначить, почти абсолютным кретинизмом в осваивании навыков вождения. Она путала педали газа и тормоза, вместо налево смотрела направо, не говоря уж о том, что совершенно не понимала, у какого из движущихся автомобилей есть право преимущественного движения. Скрепкин, зная о её беде, откровенно посмеивался и много раз советовал поступить, как умные люди и заплатить, сколько нужно сверху, за права. Но дело было не в деньгах. Настя сама боялась выехать на сумасшедшие улицы Москвы. При этом ни скорость, ни лихая езда на машине, которую ведёт кто-нибудь другой, её не пугали.
Так вот, будь у неё права, и не пришлось бы тогда Назырову её ждать.
Впрочем, и эту проблему можно было решить. В конце концов, и она худо-бедно научилась бы ездить. Или придумала бы какую-нибудь капризную женскую отговорку, по которой она запрещает сыщику дожидаться её после работы. Вплоть до прекращения доступа к телу. Хотя до тела у них дело ещё не дошло. Но тот час был недалёк. Хуже было другое. Из-за работы в «порту» у Насти для личной жизни практически не оставалось свободного времени. Но это был приличный заработок, и из-за всё тех же проклятых денег терять его она не хотела. Назыров, конечно, всем был хорош, но где была гарантия, что он на всю жизнь. А мысль о том, что можно бросить всё ради любимого, ей и в голову не приходила. За этим будьте любезны к романтикам. В итоге она всё-таки потребовала, чтобы Игнат поклялся, что больше никогда не будет её ждать после работы у библиотеки, когда она потная (враньё!) и грязная (ещё раз враньё!) после уборки уходит домой.
Игнату поклясться в чём-то женщине было раз плюнуть. Его всегда смешило требование клятв вне зависимости от того, от кого оно исходит, и даже в голову не приходило их соблюдать. И это касалось не только клятв женщинам. Он в целом с большой иронией относился к всевозможным ритуалам принесения письменных и словесных обязательств. Даже когда служил в армии, в день принятия присяги не удосужился вместе со всеми хотя бы для вида открывать рот, хотя, не желая неприятностей, бумажку о принятии присяги подписал. И это было более чем странно для человека, работающего в органах. Впрочем, его самого это никак не смущало. Он верил, что, как бы законами не пытались манипулировать, они всё же задумывались для защиты справедливости. Хотя, как известно, дорога в ад тоже вымощена благими намерениями. И поэтому себя Назыров считал не столько стражем закона, сколько справедливости. А клятвы, личные и прилюдные – это или для показухи, или для дураков. Впрочем, что касалось слова, данного Насте, то его сдержать не составляло никакого труда, хотя удивляла Настина настойчивость, а некоторые наблюдения заставляли думать, что библиотека куда более занятное учреждение, чем кажется.
А ещё Кравчук наврала, что по вечерам обычно занята, потому что учится на сисадмина, не всю же жизнь ей полы мыть. Назыров, мягко говоря, не врубился, что это за профессия такая – «сисадмин», а Настя с ноткой превосходства пояснила, что так сокращённо называют системных администраторов. И придумали это не у нас, а за границей. Игнат поблагодарил бога, что название его должности тоже не сократили, а то был бы он «опоттиотпом», то есть оперуполномоченным отдела тяжких и особо тяжких преступлений. Или, скажем, для простоты «опотопом», что и короче, и произносится легче.
* * *
А Михалёв меланхолично сидел на толчке и плевал на дверь туалета. Он скрывался от жены. Она у него была красивая, но сварливая, и в минуты плохого настроения буквально изводила его глупыми придирками. В первые годы супружеской жизни он просто сбегал из дома и напивался, но от этого становилось только хуже. Ведь рано или поздно он возвращался, и тогда его благоверная отыгрывалась за всё по полной программе. Это на нём-то, Клёпе, которого побаивалась вся братва. И, самое смешное, он терпел, хотя особенно сильно свою бабу не любил. С ней было хорошо в постели, её не стыдно было показать пацанам, но что касается любви, то этого между ними не было. Правда, сынишка у них подрастал славный, который, слава богу, не подозревал, что папа связан с криминальным миром. Клёпа этому был рад. Вот и терпел жену ради сына, чтобы у того и жизнь была нормальная, и детство не без отца, как у него самого. Потом Клёпе надоело уходить из собственного дома, и он начал демонстративно запираться в туалете и читал там газету или глупо развлекался, плюя на дверь. Последний плевок вообще расплылся забавной кляксой, но Михалёв даже не обратил на это внимания. Он думал о том, как ему, в конце концов, разрулить убийство Колибри. Дед, похоже, совсем разнюнился из-за этого пацана, и проку от него, кроме ломания карандашей, было никакого, зато стружку с подчинённого мог снять по полной программе. Поэтому хочешь – не хочешь, а расследованием приходилось заниматься, теша себя иллюзорной надеждой, что дедова блажь пройдёт, и он выкинет покойника из головы.
Именно во время этих туалетных размышлений Клёпу осенила неожиданная мысль. Он вдруг подумал, что, может, убийство Колибри вообще было случайностью. Да и в самом деле, кому нужен студент из небогатой семьи? Кому и зачем понадобилось убивать этого по московским меркам малоимущего парня, у которого даже не было личных врагов? Другое дело Скрепкин. У того и деньжата водились, и дела он в своей библиотеке крутил по-тихому нехилые. Так, может, целью разборки был он, а убитый парнишка случайно попался под руку?
И Клёпа снова вплотную занялся Скрепкиным. Но не как подозреваемым в убийстве, а, наоборот, как возможной жертвой.
Несколько его ребят, не поднимая шума, начали трясти тружеников «Жемчужного порта» и некоторых его завсегдатаев, но ничего не обнаружили. Ни признаков междоусобных конфликтов, ни наездов на Скрепкина со стороны. А вот его биография оказалась интересней, чем на первый взгляд. Выяснилось, он вырос, как и Клёпа, без отца, но, в отличие от него, в интеллигентной семье с матерью и бабкой, которые, подобно таким же, как и они, вовсе не жировали ни при социализме, ни при перестройке, ни в постперестроечный похмельный период. Поэтому настоящим чудом стало упавшее с небес наследство, резко улучшившее уровень жизни Скрепкина и его здравствующей бабули. Удивительным было то, что покойной благодетельницей оказалась безвестная старушка из дома престарелых, до последних месяцев жизни не имевшая ничего, кроме полусъеденной древесным жуком избы в деревне, но внезапно ставшая владелицей сети мебельных магазинов, правда, вскоре проданной. А это, в свою очередь, не могло не увеличить её же и без того крупный и тоже недавно открытый счёт в банке. Михалёв сделал закономерный вывод, что старушка была подставным лицом. И насколько ему удалось узнать, она не только не была родственницей Скрепкина, но и никогда с ним не встречалась, поэтому оставить тому всю свою собственность могла только по чьему-то указанию. Оставалось всего-то узнать, по чьему. Кто был благодетелем библиотекаря? У его покойной матери и бабки ничего и никого не было. Значит, оставался отец, о существовании которого в жизни Скрепкина говорила только запись в свидетельстве о рождении. Там значился некий Алфёров Виталий Викентьевич, русский. А таких Алфёровых по Союзу было хоть пруд пруди.
Но была одна маленькая зацепка. И помог её найти не кто иной, как Дед. Скрепкин родился в Подольске в год Московской Олимпиады 1980, когда в канун важного международного события из столицы шуганули по максимуму всех блатных, приблатнённых и просто неблагонадёжных. И как раз в олимпийский год в этом подмосковном городке была совершена серия дерзких квартирных краж, которые приписывали молодому ещё тогда вору Фире, а по документам – Алфёрову Виталию. Правда, отчество Дед не помнил. И, как потом ходили слухи, тот уже со временем заматеревший и ставший уважаемым вором Фира через много лет был уличён в краже «общака», но так и умер, не успев сознаться, где он его заховал. Всё в этой истории сходилось как надо, но Деда смущало, что Владик уже пять лет как владеет наследством, а Фира четыре года как умер, но на Скрепкина до сих пор никто не наехал. А поиск украденного «общака» срока давности не имеет.
Впрочем, по правде говоря, Хвыле было наплевать на пропавший чужой «общак». Он только пожимал плечами и ворчал, что не надо было быть лохами. Но поскольку смерть Жени могла каким-то непостижимым образом оказаться следствием поисков воровских денег, он приказал Клёпе перетереть эту тему со знакомыми пацанами. Но действовать осторожно и Скрепкина не подставлять. Он за отца, который его не воспитывал, не в ответе. Да и вообще ему, Деду, давно следовало самому поговорить с этим Владиком с глазу на глаз и расставить все точки над i.
* * *
А татарин продолжал осаду уже готовой капитулировать крепости в лице красавицы Насти Кравчук. И даже не подозревал, что для последнего решительного штурма уже не требовались никакие метательные машины, вроде баллист или онагров. Достаточно было и того, что он сам был своего рода онагром, упрямым и воинственным диким ослом, готовым завоевать свою самку любой ценой. И, наконец, свершилось. Или, другими словами, всласть помотав, как положено у интеллигентных людей, друг другу нервы, они оказались в одной постели на не очень удобном ложе холостяцкой квартиры Игната. Хотя, как это бывает у влюблённых, ни узость, ни жёсткость последнего не стала им помехой.
Однако утром они проснулись, чувствуя себя не столько счастливыми, сколько, как ни странно, испуганными внезапно накатывающими и неконтролируемыми волнами страха сиюминутности и безвозвратности происшедшего между ними. Поэтому утро оказалось грустным. Настя задумалась о том, как можно совмещать любовь к милиционеру с противозаконной деятельностью в сфере сексуслуг, и сбыта наркотических веществ. А Игнат, понимая, что Настя для него больше, чем очередная подружка, был решительно настроен собрать о ней побольше информации, чтобы, в первую очередь, оградить её же саму от необдуманных поступков. Он, конечно, и думать не думал, что девушка могла быть вовлечена во что-нибудь преступное, но… была вокруг всей этой библиотеки какая-то… нескладёха. Да и вышел-то он на неё не случайно, а в связи с убийством её абонента. Правда, самому учреждению в связи с этим делом значения не придавалось. Но всё же Игнат, пусть и из лучших побуждений, начал за девушкой следить. Не то чтобы каждый день, а так, по мере возможности.
И был поражён. Даже не тем, что Настя врала про свои курсы сисадминов, а тем, что она частенько вообще не уходила из библиотеки сутками, вокруг которой кипела бурная жизнь. Приезжали и уезжали дорогие иномарки, разного облика и возраста мужчины, не похожие на обладателей читательских абонементов, входили в эту работающую в ночную смену «сеялку разумного, доброго, вечного» и по прошествии некоторого времени, довольные, уходили.
Назыров просто бесился от ревности и гнева. Ведь как всё оказалось просто, и каким он был идиотом. Не нужно было быть семи пядей во лбу, чтобы догадаться: библиотека по ночам превращается в бордель. А девушка его мечты оказалась обычной шлюхой. Он перестал ей звонить и отвечать на её звонки, а Настя, не понимая причины и чувствуя себя преданной, начала буквально чахнуть, почти ничего не ела и совсем осунулась. Но на участливые вопросы Вэвэ и Скрепкина упрямо твердила, что всё в порядке. Правда, когда как бы случайно Вэвэ задала вопрос, куда запропастился этот строящий из себя образованного мент, злобно окрысилась, сказав, что ей нет никакого дела до этого козла. В ответ заведующая лишь злорадно хмыкнула, а Скрепкин, наоборот, сочувственно взял Настю за локоть и отвёл в сторону.
– Так что же такое у вас произошло? – осторожно спросил он.
– У нас? – делая удивлённые глаза, возмутилась девушка. – Что такое вообще могло быть «у нас»?
Владик дружески погладил Настю по плечу.
– Да ты, дурёха, не кипятись, – терпеливо проговорил он, – мы ведь не слепые. И ты можешь врать мне или Вэвэ хоть до посинения, но мы всё равно не поверим, что между вами ничего не было.
А Настя вдруг расплакалась и уткнулась Скрепкину в плечо.
– Эта сволочь меня бросила.
* * *
Но Назыров не просто бросил. Он жаждал мести. «Мне отмщение, и аз воздам». Хотя вовсе не собирался сдавать библиотеку соответствующему отделу РУВД. На проституцию как на явление общественной жизни ему было глубоко наплевать. Он вообще изначально считал бессмысленной борьбу с ней. Эту сферу надо контролировать, а не преследовать законами. Спрос всегда как порождал, так и будет порождать предложение.
А что касается мести, то Игнату хотелось придумать что-нибудь поизощреннее, совсем иезуитское, например, явиться к Насте в качестве клиента. Но в «Жемчужный порт» его просто не впустили, объяснив, что вход только по приглашению, а свою милицейскую «ксиву» не захотел показывать, дабы не поднимать шум. Пришлось прибегнуть к хитрости и поскрести железкой по одной из тачек покруче на стоянке, отчего та, как и ожидалось, «завизжала» сигнализацией, а охранник, он же face-control, пошёл выяснять, что произошло. И никем не замеченный Назыров проскользнул внутрь библиотеки.
Поначалу он предпочёл осмотреться, сделав вид, что курит и ждёт кого-то в коридоре, временами кидая взгляд в зал, который в дневной жизни назывался читальным. И тут его глаза полезли на лоб от удивления. Вместо ожидаемых, как бы это выразиться, традиционных парочек, он увидел не скрывающих своей истинной или наигранной страсти мужчин, которым приносили напитки две вполне респектабельно одетые девчонки-официантки. Настю он не увидел. Он только услышал её голос, когда та приветствовала какого-то клиента и говорила, что Арчик к нему сейчас выйдет. И ещё что-то шутливое было произнесено голосом Владика. Откуда же было Игнату знать, что по ночам кабинет Вэвэ становится штабом «Жемчужного порта», который занимали, когда по очереди, а когда вместе Скрепкин и Кравчук. А ещё его внимание привлекло то, что одна из официанток в какой-то момент спустилась в подвал, откуда вернулась, неся в изящной тарелочке на подносе аккуратно и красиво свёрнутый «косячок». Назыров было сунулся и туда, соврав, что ищет туалет, но был в резкой форме изгнан. Впрочем, специфический запах, идущий из подвала, и краем глаза замеченные своеобразные листья некоего растения говорили сами за себя.
Получив всю эту неожиданную информацию, Игнат чуть ли не пулей выскочил из «порта», едва не толкнув загораживающего дорогу охранника, который, однако, не обратил на того никакого внимания. Для него, как и для покойной консьержки, главным было следить за теми, кто входит, а не наоборот. Но, выбежав из библиотеки, Назыров вовсе не помчался ставить на уши сладко спящих сотрудников отдела РУВД по незаконному обороту наркотиков. Ему надо было собраться с мыслями.
Его нафантазированная им же самим обида на Настю испарилась без следа. Он даже готов был прыгать от радости. И, не удержавшись, исполнил среди оставленных хозяевами скучающих в ночи машин несколько па из похожего на джигу татарского мужского бию. Настя не была потаскухой. Он повторял это себе снова и снова. Она нарушала закон, скрывала это от Игната, но проституткой не была. Как он вообще мог подумать о ней такое? А теперь по собственной же вине вынужден дожидаться утра, чтобы позвонить и вымолить у неё прощения. Его сердце терзали опасения, что обиженная девушка вообще не захочет с ним разговаривать.
На этой пессимистической ноте он повернул ключ зажигания, собираясь рвать когти подальше от этого гнезда разврата, выражаясь языком Деда, клуба продажной любви, но заметил выходящего из библиотеки Владика, который, помахав охраннику на прощание, отправился к своему «лексусу». Игнату вовсе не светило быть замеченным, и он затаился, ожидая, пока тот уедет. Но, к его удивлению, раньше, чем он сам успел тронуться, за машиной библиотекаря увязалась вслед и другая, за рулём которой сидело знакомое лицо. Назыров не сразу сообразил, где он это лицо видел, но, порывшись в своей ментовской памяти, вспомнил, что это Михалёв, или Клёпа, правая рука крутого авторитета Хвыли. Сыщик было подумал, что и тот тоже пришёл поразвлечься, но всё та же услужливая память подсказала: в анкетных данных Михалёва значится, что тот женат, и у него сын. Это, впрочем, не исключало возможности и иных интересов на стороне. А поневоле выехав вслед за Клёпой, Игнат заметил, что они движутся одной цепочкой: Владик, Михалёв и он. И пришла в голову мысль, что Клёпа совсем не к мальчикам ночью приехал, а следит за Скрепкиным. Игнат решил проверить свою профессиональную интуицию.
Всё оказалось, как он и предполагал. Клёпа, как привязанный, ехал за Владиком. И, да простит Настя, профессиональное «я» сыщика временно взяло верх над любовным томлением его же «я» биологического. Убийство Колибри вдруг стало видеться менту совсем под другим углом. А ночная библиотека, в которой без сомнения крутились большие «бабки», стала представляться почвой, на которой вызрели семена преступления по корыстным мотивам. Неизвестно, можно ли это считать комплиментом, но логика рассуждений Назырова в свете вновь открывшихся обстоятельств во многом повторяла логику Клёпы, который, как было сказано ранее, тоже вёл своё расследование. Правда, повёрнута она была несколько иным боком.
У сыщика не возникало сомнений, что у заведения подобного рода не могло не быть «крыши». И на её роль более чем подходил Дед Мороз со своими лесными ребятишками. Непонятно только, каким образом вписывался в эту схему Колибри. Но, ещё раз задумавшись, сыщик тут же обозвал себя дураком. Всё же так просто. Бордель, судя по всему, был для геев. А при этом не следует забывать, что два молодых господина, убитый Калибер и Скрепкин, жили вместе. А почему? Были ли они только соседями по квартире? И почему их пути пересекались в библиотеке? Один официально числился её сотрудником, а другой посещал в качестве абонента. То, что Владик выполнял какие-то функции в этом учреждении во внеурочное время, Назыров понял. Поймал, можно сказать, его и Настю на горяченьком. Но в чём же была роль Колибри? «Девочка?» Посетитель? Обслуживающий персонал? Они со Скрепкиным всего лишь друзья или любовная пара? И, может, убийство всё же не что иное, как разборка между любовниками? Впрочем, Назыров что-то не помнил, чтобы уголовные сводки пестрели сообщениями об убийствах геев геями из-за личных любовных конфликтов, и мало верил в эту версию. Хотя чего не бывает? А вот шальные деньги всегда были и будут источником междоусобных конфликтов и чужой зависти, и, следовательно, могли стать причиной убийства, проходящего уже по иной статье УК. Не из личной неприязни, а по предварительному сговору и из корыстных побуждений.
И на этом этапе Назыров пришёл к абсолютно тому же выводу, что и Клёпа. Он предположил: Колибри оказался случайной жертвой, а истинной мишенью был Скрепкин. Это ведь у него были деньги, и, похоже, именно он, прикрываясь благотворительной помощью библиотеке, был боссом её ночной жизни. Это же на его деньги проводились ремонт и модернизация. Значит, Владик и был ключевой фигурой. И, наверно, на него «наехали». И то ли старая «крыша» стала требовать больший кусок, то ли кто-то новый попытался взять на себя «крышевание». А Скрепкин чем-то не угодил и оказался крайним, поставив, таким образом, свою жизнь под угрозу. Колибри же, как это ни цинично звучит, попал в отходы производства. Оказался в ненужном месте в ненужный час. И тогда становилось логичным для профессионала убийство консьержки, свидетельницы, и сходство метода обоих преступлений. Хотя эта версия была выстроена на песке, Назыров, доверяя собственному опыту, считал, что вероятнее всего прав, и дело только в том, чтобы найти соответствующие доказательства.