Молчи, Марат!

Предисловие

Учительница начальных классов, не имея водительских прав, спасла целый автобус учеников, когда у шофера случился сердечный приступ. Женщина схватила руль и сманеврировала в поле, избавив полтора десятка юных душ от лобового тарана с какой-нибудь вероятной встречной фурой, груженной песком.

И вот уже ей, учительнице начальных классов, за подвиг вручают заслуженную медаль. О ней пишут в газетах и зовут на эфиры телеканалов, чтобы узнать из первых уст о достойном поступке, а заодно расспросить, что учительница начальных классов думает о воспитании подрастающего поколения и по поводу последнего выступления профессора МГУ Сан Саныча Аузана.

А двумя тысячами километров западнее школьник, проходящий мимо частного дома, видит дым из окошка. Рискуя жизнью, он спасает оставленного без присмотра младенца. И мальчика также чествуют, словно Гагарина.

И это – здорово. В том числе потому, что герой становится примером для других.

И все же…

Кто ты, богиня Подвига? Как выбираешь избранных, посылая им испытание? Какие костяшки бросаешь на стол, чтобы указать красивым перстом на того, кому выпал черед? Или крутишь барабан, как в лотерее лото? Даешь ли ты каждому шанс либо здесь работает какой-то математический расчет? Случайная выборка, логическая последовательность, фаза Луны?

Как выглядишь, божество? Будто некая тетя Света Лаврова, с ее миловидным лицом и соболиными бровями, или ты нечто иное, что сложно описать словами?

Да, тетя Света Лаврова. Со временем непременно сообщу благодарному читателю, кто это. Но пока – не время. Еще не время. Надо чуть-чуть подождать. Проявив терпение.

За семь дней до трагедии

Где-то над бушующим океаном голодная чайка рухнула к воде, увидев добычу. Но за мгновение до того, как ее белое крылатое тело достигло пенистых волн, из воды взметнулся в воздух гигантский хвост кита. Сотни миль соленой воды могли скрыть города, страны и все живое, что есть на земле, но оказались тесными для птицы и млекопитающего. Хвост хлестко ударил пернатого по грудке, отбросив на добрые несколько метров назад. Птаха, издав истошный вопль, полетела вперед хвостом, стукнулась о воду, чертыхнулась, ударилась о волну, кувыркнулась, второй раз выругалась на птичьем и тяжело взлетела к тяжелым облакам.

Именно здесь набирал силу холодный фронт, который через несколько дней, распоясавшись, обрушит в тысячах миль от этих мест гигантское количество горя на людей, совершенно не готовых к стихии.

Теперь же чайка, наглотавшись воды холодного моря, полетела дальше искать себе пропитание. Пока совсем не разыгрался шторм. А кит пошел на глубину, где всегда спокойно и нет никакой погоды. Он коснулся дна своим длинным животом, подняв два облака взвеси по бокам туловища, и напугал стайку краснокнижных крабов, которые попятились назад, на время бросив основательно уже пожеванный остов глубоководного окуня.

В это время значительно южнее стоит еще теплая погода. Снуют в футболках доставщики еды на велосипедах, нагруженные квадратными рюкзаками за спинами. И припыленная за теплое лето зелень деревьев, лишь кое-где пожелтевшая, еще не собирается сбрасывать листву, несмотря на календарь. На одну из петуний клумбы в парке Виктора Дрындина приземляется пчела, которая неспешно ковыряет пестик, будто у нее впереди целая вечность.

Оператор регионального телеканала «Первый Упский» Артур, припав на колено, снимает насекомое на цветке, чтобы этот материал дать на заставку к погоде. Он с большим усердием добивается идеальной резкости кадра, молясь, чтобы пчела не улетела с цветка и «картинка не ушла». Записывает достаточный по продолжительности видеотрек и удовлетворенный, отключив камеру, прячет ее в кофр. Встает, отряхивает запыленное правое колено. Теперь ему можно возвращаться в редакцию, где он сунет флэш с только что снятыми пейзажами ненасытному режиссеру, которому вечно недостает каких-либо материалов. И, бывает, ради какой-нибудь прихоти мальчишки, операторам приходится бросать свои обеды и лететь куда-то на съемки в формате «совершенно срочно» или «почему сами не догадались снять еще вчера?».

«Странная вещь – телевидение, – думает в этот момент Артур. – Столько сил ради мгновения, которое будет выдано в эфир и забыто. Профессия постоянно незавершенного вида. О как! Надо запомнить».

– Ты с телевидения, сынок? – пристал к оператору дед лет восьмидесяти, проходивший мимо.

– Да, – кивнул Артур, – с «Первого Упского». А что?

– Ты вон дорогу сними, а не цветочки, – сообщил прохожий.

– Зачем? – не сообразил Артур.

– Чтобы губернатор по шапке дал этим строителям. Все лето профукали. Зима скоро, а дороги так и нет.

– Хорошо, – кивнул оператор, – обязательно сниму.

– Вот-вот, – крякнул удовлетворенный старичок и потер руки. – Пусть по шапке даст. У нас по-другому дела не двигаются, пока начальник не рявкнет.

– Да, – Артур подобрал ручки кофра, висевшего на плече, плотнее к шее и припустил в сторону редакции быстрым шагом.

За шесть дней до трагедии

В сельском медпункте села Замирово запахло вареной картошкой. Это было небольшое помещение в ветхом домишке, построенном при царе Горохе. По стенам здесь стояли два металлических шкафа со стеклянными стенками и полками, в которых хранились кое-какие настойки, лекарства, марля с ватой и нехитрые медицинские инструменты. Стол с журналами и настольной лампой, небольшой сувенир, изображающий Останкинскую телебашню в миниатюре. Этот девайс когда-то воспроизводил частоту центрального радио, но давно уже вышел из строя и теперь просто пылился безделушкой. В углу располагалась ширма из трех рам с натянутыми белыми занавесками, а у противоположной от окна стены – тумбочка с электрической плиткой, чайником и стеклянной банкой, в которой стояли ложки и нож. На плите варилась картошка.

Фельдшер Мария Петровна взяла столовую ложку, вытащила из кастрюльки на электрической плитке корнеплод.

– Баб Маш, – раздалось за спиной.

– О господи, Соня, ты? – вздрогнула женщина.

– Я.

– Перепугала, Сонечка! Проходи, девочка. Сейчас картошечка подоспеет. Голодная? Мамка опять пьет?

– Не знаю. Дня два, как у Ушастого что-то празднуют. Тот как из рейса приезжает, вся наша жизнь наперекосяк.

– Это – да. Трагедия. Как ты себя чувствуешь, дочка? Тебе ведь через пару недель уже пора, вроде.

– Да, баба Маша. Уже скоро. Толкается. Непоседой будет, наверное.

– Может, и непоседой. Лишь бы здоровым родился малыш-то. Переживаешь?

– Да.

– Не переживай. Такое наше дело. Не ты первая. Рано, конечно. Но что тут сказать-то. Так, видимо, Господь устроил. Во всем есть его промысел.

– Да.

– Ладно, посиди. Сейчас покушаем картошечки. Это «Королева Анна» сорт. Чудесная. Только вот маслица сейчас принесу. Давай, вот тарелка. Чисти картошку. Аккуратно, не обожгись! Горячая. Дома газ, а я все здесь на плитке готовлю. Привычка. Ничего не попишешь. Дура старая.

– Что вы, баб Маш? Вы – замечательная.

– Ну да, скажешь тоже. Господи, прости! – Баба маша перекрестилась. – Да, Сонечка, тебя что-то беспокоит? Или так зашла?

– Грустно как-то, баб Маш.

– Да. Осень, дочка! Вон туманы у Баюн-горы. Значит, скоро совсем зима. О, Марат куда-то пошел.

Баба Маша подошла к окну и отворила форточку.

– Марат, привет, сынок! Зайдешь?

– Спешу, баб Маш! В другой раз.

– У меня тут Сонечка в гостях.

Соня кивнула.

– Соня тебе привет передает!

– И ей, баб Маш! Как она?

– Рожать скоро.

– Что, не расслышал?

– Рожать ей скоро.

– Это понятно! Молитесь за нее!

– Обязательно.

Баба Маша прикрыла форточку.

– Не зайдет? – спросила Соня.

– Спешит. Опять, видимо, кто-то дебоширит. Не дают минуты покоя нашему участковому.

– Да.

– Хороший он, Марат-то.

– Я знаю, баб Маш. Хороший.

– Ты бы… это…

– Чего?

– Да ничего. Это я так. Хорошая бы из вас пара получилась.

– Баба Маш!

– Прости, Сонечка! Сердце за тебя болит, девочка! Ладно. Масло. Надо до дома добежать. Посидишь, дочка? Мне бы тебя в Довлатово уже определить на сохранение. Мало ли что. Давай поговорим. Сейчас я масло принесу, да обсудим все.

– А мамка как без меня?

– Мамка, – махнула рукой баба Маша. – Нашла тоже причину. Мамка. Недоразумение, а не мамка. Все, побегу.

За пять дней до трагедии

В редакции регионального телеканала «Первый Упский» был очередной рабочий день.

– У моих знакомых мать престарелая всю жизнь хотела на море съездить, – заместитель главного редактора регионального телеканала «Первый Упский» Евгения пододвинула костыль ближе к стулу и, облокотившись на него, переместила вес туловища на другую ягодицу. Она была привлекательной женщиной средних лет с мягким характером доброй старшей сестры. Модная дизайнерская блузка подчёркивала небесный цвет её глаз, а сильно узкие черные брюки как будто сдерживали едва заметный намек на полноту. – Долго собирались. Решились. Усадили бабку на заднее сиденье авто. Обложили пакетами с соком, боксами с пирожками, чтобы старая дорогу в удовольствии провела. И вот. Двинули на юга. Все хорошо. Трасса, небо, бабочки. Едут-едут по просторам страны. Заехали в какую-то глушь. Смотрят – а бабка уже не дышит. Умерла бабка.

– Атас! Реально труп? – уточнил Беня Белорус, снимая с носа очки. Он был старшим группы редакторов сайта. Дородный, слегка лысеющий в свои двадцать с копейками, болезный. Диабет, или нечто подобное, и склонность к полноте понуждали его к четким диетам и сдержанности. Бросалось в глаза, что его зубы были посажены как-то вразрядку. Может, из-за недостаточной ширины либо по каким-то другим причинам их не хватало, чтобы заполнить все расстояние двух челюстей. И это тоже не располагало назвать человека однозначно очаровательным. Но при этом он был добрым малым, принципиальным и грамотным. Беня носил черные майки, посвященные женским боям без правил, ибо увлекался этим, как говорят, видом спорта с «потным мясом».

– Реально, – кивнула Евгения.

– У Бенечки на слово труп лампа в голове зажигается, – рассмеялся Сафрон Лукумыч. Сафрон был одним из редакторов сайта телеканала. Получил свой жизненный опыт за три десятка лет в профессии, сменив несколько городов и пройдя ногами буквально половину России. Он был одет в джинсы и черную кофту с капюшоном. – Профессиональная деформация. Раз труп, значит есть информационный повод.

– Это – да, – подтвердил круглолицый, заканчивая протирать очки платочком. Он наклонился под стол и выудил из рюкзака коробочку с творогом. Поставил ее рядом с клавиатурой и принялся разыскивать ложку.

– Вот что обескураживает, так это очки, – сказал со знанием дела Лукумыч, – они в пятнах до протирки работают лучше, чем после.

– Не поспоришь, – кивнул Беня, – есть такая проблема.

– У Бени на труп не просто лампа загорается, но и аппетит просыпается, – вставил Лев Дорожкин – телеведущий. Молодой мальчишка с большим добрым сердцем и весьма острым умом. Лева готовился к скорому эфиру, поэтому уже был тщательно причесан и облачен в студийный костюм серого цвета и галстук. Черноволосый, с большой головой, пронзительно глубоким взглядом. Он был традиционно небрит, что стало имиджем одного из титульных лиц «Первого Упского».

– Беня, в отличие от львов, творожок предпочитает, – съязвила кудрявая Варя, которая работала на «Первом Упском» корреспондентом. Красивая, статная девушка с длинными вьющимися волосами цвета чуть темнее спелой ржи. О таких говорят «огонь-девка» или «кровь с молоком». Талантливая, смелая – она в свои двадцать с небольшим по профессионализму могла вполне дать фору куда более опытным мастерам телевизионных жанров.

– Смотри, Варя, чтобы Лева там тебе ляжку не отгрыз за абьюз, – урезонил коллегу Белорус.

– И что с бабкой-то решили делать? С трупом, в смысле, – вернул диалог в русло самый креативный журналист телеканала Слава Марракеш. Слава был сыном упского писателя. Чуточку полноватый, большеглазый, дерзкий в плане телевизионного творчества. Марракеш когда-то и сам примерял на себя, подобно отцу, роль писателя. Но выбрал путь, который не требовал такой усидчивости. Ибо творчество – это высокая гора с забором у самой вершины, который разделяет любительство и профессионализм. Чтобы добраться до самого солнца, нужно много терпения. Некоторые взбираются десятками лет, но так и не преодолевают уровни собственного тщеславия или излечения психики. Ободранные, с кровоподтеками или без, возвращаются в свои избы у подножия, где тепло и много обывательского счастья, так и не познав, что там, за забором. Сам не видел, но предполагаю, что там не меньше камней, просто чуть ветренее и ближе к мерцающим звездам.

– Морок, хорош там бабками интересоваться, – выкрикнула из своего дальнего угла опенофиса, отгороженного стеклом, главный редактор Елена Первая – маленькая худощавая бестия – вечный раздражитель редакции. Она любила появляться за спиной так внезапно, что человек вздрагивал и благодарил бога, что в этот момент сидит на стуле и от неожиданности не падает на пол. Ей было плевать, какой темой занят журналист. Она качала свой контент, испепеляла работника и так же молниеносно испарялась куда-то еще до того, как заканчивал дребезжать ее голос. Пацанка, выросшая на задворках Упска, – выглядела молодо, хотя тронутые сединой брови выдавали ее реальный возраст. И тем не менее она сохранила мальчишескую походку и аналогичную стилистику отъявленной шпаны из подворотни. – Сюжет про детскую площадку уже на монтаже должен быть.

– Пишу! – сообщил Мараккеш.

– Сергей, шпигели когда готовы будут? (Шпигелями или шапками на телевидении называют короткие анонсы новостей перед программой, которые должны привлечь внимание зрителя. – Авт.)

– Пишу, – кинул ей Сергей Каталонский. Сергей Геннадьевич был двухметровым ведущим возраста чуть за пятьдесят. Коротко стриженный, почти лысый, с блеклыми глазами, словно у рыбы, он носил серьгу в ухе и разделял европейские ценности. Особенно любил испанский образ жизни, отчего и прозвали его Каталонским. Одетый всегда в сдержанных цветов одежды из натурального льна, он выглядел помято, но это было его профессиональным амплуа – приходить на эфир в нарочито домашнем дизайне. – Так, бабка. Что дальше. Похоронили на месте?

– Нет, – хмыкнула Женя, – это зашквар – без свидетельства о смерти хоронить. Ночь наступала. До ближайших населенных пунктов далеко. Устали. Сил не было. Позвонили в полицию, мол, так и так. Те: «Везите труп!» Куда везти? Темень. Водитель носом клюет в полном физическом истощении. Решили до утра перекантоваться, а со сранья уже двигать в полицию. Трупу хуже уже не станет. В машине тесно. С покойницей – жутко. Подумали на землю рядом уложить. Но как-то не по-человечьи это. Покрутились, валерьянки приняли. Делать нечего. Решили бабку в торпеду на крыше машины уложить. Там, что немаловажно, попрохладнее. Как-то ее туда засунули с глаз долой.

– Поместилась? – уточнила кудрявая Варя.

– Видимо, поместилась. Не все такие двухметровые, как наш Серега, – парировала Женя. – Ну и вот. Утром просыпаются. Головы трещат от пережитого накануне. Смотрят, а торпеды на крыше нет.

– Как это нет? Куда же она делась? – Варвара, не поворачивая от своего ноутбука туловища, запрокинула голову назад, отчего ее великолепные кудри упали вниз, словно драпировки на натюрмортах лучших мастеров эпохи возрождения.

– Пропала торпеда. Бесследно. Решили, что кто-то спер ее. Может грибники какие, может рыбаки или бомжи. Мало ли кто по лесам бродит. Позвонили в полицию, – продолжила Женя. – Так и сяк. Факт есть, человека нет. Там дело возбудили. Уголовное дело. Уж не знаю, какая там статья. Представляете, какая история? Но все по форме – осмотр места происшествия, протоколы, фигуранты, подписки о невыезде. Вот такой ужас.

– Атас, – покачал головой Сафрон Лукумыч, – вот так история. И мораль – не пойми какая.

– Да просто дно, – вставила Варвара.

– Мало кому выпадает случай подвиг совершить, – пространно дополнил Сафрон. – Мы чаще на пустом месте в истории вляпываемся.

– Карма, – кивнул Каталонский, – просто карма.

Кабинет редакции был большой комнатой с прозрачной перегородкой, сделанной по принципу открытого офиса. Тут всегда было шумно, народ обменивался шуточками, язвил, ел прямо на рабочих местах подле своих ноутбуков. Сидели плечом к плечу, в несколько рядов. Чтобы здесь вдумчиво работать, требовалось умение концентрироваться, погружаться в свой текст настолько глубоко, чтобы на время просто выпадать из всеобщей полемики по всяким темам.

Елена Первая всегда подчеркивала, что так сделано специально, чтобы редакция могла жить единым организмом, а журналисты – опылять друг друга темами. На самом деле, конечно, она лукавила. Редакции попросту не хватало квадратных метров на пятом этаже арендуемого здания.

Поэтому рядом локоть к локтю оказались два продюсера – Света и Альбина, которые могли звонить каким-то статусным людям, договариваясь о съемках, а на заднем плане Марракеш вздумывал грязно выругаться по матушке. И девушки, краснея, пытались прижать микрофоны в трубках руками. Тут же работала Настя Сэмэмэ – красивая девушка, словно «Неизвестная» с великого полотна Крамского. Саша Серебряный колокольчик – молодой журналист родом из поселка Узловской Упского края. Она была в детстве певицей, подающей большие надежды в вокале. Но, поломанная в школе за талант, выбрала профессию журналиста. Галя Скрепа – приезжий журналист из ближнего зарубежья и еще несколько других, о которых расскажем по мере необходимости.

Также в открытый офис периодически залетали по разным нуждам и вопросам Оля Бакс – рекламный менеджер, Сережа Фемида – очень сильный юрист телеканала, блистательная Вера – работник отдела кадров и другие.

Если в кабинете ломался стул или компьютер, могли появляться Леха Сис – дородный и флегматичный системный администратор, который один лишь знал, зачем столько проводов висит в серверной, а также Дима Вольт и Сергей Косуха – мастера на все руки и добрые парни.

– Так, народ, – Лена Первая выскочила из-за своей загородки, – еще три минуты – и шпигели в папке. Готовые. Или вам рты скотчем заклеить?

– Так мы ушами тявкать начнем, ты же знаешь, – парировал Марракеш.

– Слава, у тебя три минуты.

– Все, Лена, уже сохраняю. Смотри. Лежит файл в папке на прайм (час пик просмотра телевизионного эфира. – Авт.). Называется «Площадка Гонь».

– Хорошо. Хоть кто-то работает.

– Все работают, – поджал губы Каталонский. – Я тоже шпигели… так-так. Сэйф ас. Готово.

– Где текст сюжета о площадках? – ввалился в кабинет юркий худой юноша режиссер эфира Егор де Помпадур. – Славка, ты делаешь?

Помпадур был легальным мальчиком для битья всей редакции, воспринимавшим, похоже, свою роль без каких-либо комплексов. Он носил спортивный костюм, похожий на мундир полицейского с надписью «Провинция» на спине. Не склеив карьеру сценариста, провалив собеседование во ВГИКе у профессора Марусенкова, он обозвал про себя авторитетного киношника «блеклой пиявкой на теле искусства» и решил самостоятельно осваивать курс драматургии. И даже однажды открывал некий талмуд с теорией о драматических блоках, переключателях и точках равновесия, но, долистав бегло до раздела с «Клиффхэнгерами» («висящий над обрывом» – англ. – Авт.), смачно выругался и решил продолжить чтение позже, что чаще всего на практике превращается в никогда.

– Господи, опять, дурило, тебя ветром надуло? – возмутился Марракеш. – Протри глазки. Лежит в папке. «Площадка Гонь».

– Опять ты сучкиным голосом со мной разговариваешь? – парировал Помпадур.

– Сблызни, ушлепанный, не порть полдень, – попросил Слава.

Лева Дорожкин наблюдал за диалогом с наслаждением, улыбаясь, думая над своим возможным участием в унижении режиссера.

– Славик, хорош меня безызбежно провокацировать. Лева, чего лыбишь бесстыжую мордашку? Пошли в студию, пора. Будешь улыбаться в эфире – зубы сушить.

– Щас приду, – Дорожкин встал, щелкнул кнопку электрического чайника на подоконнике. – Не нуди, убогий. Успеем. Я – бог тайминга.

– Я бы сказал, чего ты бог, да язык не поворачивается.

– Это у тебя-то, лизожоп? – Лева растянул рот в широкой улыбке.

– Сам – голова говорящая, – бросил Помпадур.

– Слабовато, Егорка, теряешь сноровку-то, – хмыкнул Марракеш. Он посмотрел в сторону Елены Первой и, убедившись, что та не смотрит, затянулся вейпом и выпустил пар в потолок.

Егор хмыкнул, развернулся в сторону выхода, собрался сказать что-то еще, но передумал и, махнув рукой, спешно вылетел в дверь.

– Лукумыч, – неожиданно проснулся Каталонский, – а у тебя есть мечта, например?

– Это ты к чему? – оторвался от подготовки новости Сафрон.

– Да просто интересно, – сообщил Сергей.

– У всех есть мечта, – отозвался Лукумыч.

– Это – да, – кивнул Каталонский, понимая, что тема исчерпана.

– Простая, как у всех, – неожиданно дополнил Сафрон. – Чтобы дети мои были счастливыми.

– Это – да, – опять повторил, кивая, Серега. Ему, видимо все-таки хотелось поговорить.

– Маму хочу в театр сводить, пожалуй, – вспомнил Лукумский. – Привезти в Упск. В драму. Конечно, в оперу бы хотел. Но тут ее нет. Так что в драму. На Островского или Чехова, например. Читал, здесь премьеру по повести графа Толстого готовят? Мы на сайте на прошлой неделе анонсировали.

– Нет, по какой пьесе? – захлопал глазами Каталонский.

– Эх ты, – включился в тему Беня, – вот для кого мы работаем день и ночь?

– Вас на сайте пятеро, – Сергей недовольно отмахнулся, – а у меня я – только один.

– Повесть «Отец Сергий», – сообщил Лукумский.

– Я такого не читал, – признался Сергей.

– Да и не удивительно, – кивнул Сафрон. – Я считаю это произведение не очень удачным, если честно. И опубликовано оно было уже после смерти графа, насколько я помню. Так что это не совсем то, куда бы хотелось ехать с мамой. А еще хочу, чтобы тетка моя перестала мне слать тик-токи. А попросить ее прямо – стыдно. Наверное, у каждого из нас есть такая назойливая родня, которая вынуждает регулярно чистить память телефона от всякой лажи.

– Да, – живо закивал головой Беня, – у меня бабушка такая. Мало того что присылает мне котиков да бегемотиков. Так она потом еще и расспрашивает, как я оценил ее видосы.

– А ты ее в торпеду, – предложил Каталонский.

– Фу, Геннадьевич, – вздрогнул Беня, – я бабушку люблю. Пусть живет вечно.

– Юр, занят? – кинул в сторону сидевшего за спиной коллеги Слава, перебив полемику о тетях и бабушках.

Юра Мощь – это еще один из журналистов «Первого Упского», о котором не было упомянуто ранее. Невысокий, богатырского торса, с аккуратно подстриженными волосами и челкой, возвышавшейся шишечкой надо лбом, он напоминал хоккеиста из команды хороших мальчиков из мультфильма советского времени «Шайбу, шайбу!». В редакции он был авторитетным, работал добротно, основательно – надежный, эффективный, грамотный. Говорил мало, исключительно конкретно и по делу.

– Нет, не особо, – Юра Мощь повернул свои могучие плечи к Марракешу.

– Зацени, какой в Гони стендап забацал. (Стендап – работа журналиста в кадре на месте события – часть некоторых информационных сюжетов, требующих от репортера особого навыка владения связанной речью без бумажки. – Авт.)

Мощь встал из-за стола и с интересом уставился в монитор ноутбука коллеги.

– Ой, я тоже хочу взглянуть, – Беня Белорус проворно вскочил с места.

– И я, – изъявила кудрявая Варвара.

– Хорош, дети, я что вам тут – цирк шапито? – выдал Марракеш недовольно. Но на лице было написано, что ему импонирует такое внимание.

В результате вокруг его стула собрались человек пять-шесть ротозеев. Слава выдернул наушники из гнезда, чтобы звук пошел динамиком. И нажал на воспроизведение. «Я понимаю, почему детскую площадку в рамках программы «Народный бюджет» здесь назвали «Космической», – этот текст Славка воспроизводил, забираясь на детскую горку в виде ракеты. Он уселся на попу, едва умещаясь, двинул телом и съехал вниз. Затем, вытерев рукавом нос, заявил: – Ощущения – действительно космос».

– Молодец, Славка! – хлопнул по плечу товарища Юрка. – Очень здорово придумал.

– Да, понимаешь, такая тоска эта Гонь. Дыра дырой. Как там вообще люди живут?

– Да, был я там, – кивнул Юрка. – Молодец, хорошо раскрасил.