Реальные события и фантастика. Рассказы

Дипломат с камнями

Старый маркшейдер, который занимался в нашей геологоразведочной партии составлением топографических планов на наши месторождения, был занят срочной работой, и начальник решил послать в Ивдель меня.

Прежде всего, надо было получить согласие исполкома на деятельность нашей геологоразведочной партии в этом районе. Это было достаточно трудным делом. Там базировалась одна из экспедиций ПГО Уралгеология, мы были для нее конкурентами, отбирали работу и деньги. Раньше этими делами занимался маркшейдер, он был давно на пенсии, но был очень активный и жизнерадостный старикан, с чувством юмора. Он мог договориться хоть с чертом, в молодости был участником войны, и у него было много орденов и медалей. Кроме того, он очень любил свою профессию и занимался составлением карт практически всю свою жизнь; вообще был очень умным и мудрым человеком.

Такого сотрудника никто не в силах был заменить, именно он занимался работой с администрацией районов, в которых нам предстояло работать. Получал разрешения, ездил по исполкомам, в общем, договаривался везде и обо всем.

Большой поисковый отряд, начальником которого меня назначили, работал весь полевой сезон на севере области по заказу крупного заказчика, который хотел открыть карьер по добыче мрамора, или известняка для изготовления облицовочных плит. Мы весь сезон искали такой объект – месторождение мрамора в промышленном развитом районе. Нас было около тридцати человек, буровики, геофизики и горнорабочие. Я был и начальник и геолог. В конце этого сезона мы нашли подходящий мрамор: – он был расположен около автострады Ивдель – Серов и недалеко от города Ивдель.

За лето обследовали большую площадь геофизикой, шурфами и неглубокими скважинами. В большинстве наших скважин был мрамор, но он был весь в трещинах. Нам же был нужен мрамор с хорошей блочностью, практически без трещин. И лишь в самом конце сезона нам улыбнулась удача.

На окраине деревни, в которой жили, были дома артели, которая добывала золото в русле небольшой речки. Стоял шагающий экскаватор, промприборы с резиновыми ковриками и мониторы, которыми размывали речные отложения. За годы добычи золота старатели выкопали этим шагающим экскаватором на речке длинный и глубокий котлован. На одном его борту начинались выходы мраморизованного известняка.

Наш участок заканчивался как раз перед этим котлованом. Там я задал профиль буровых скважин. Как раз там была просека, по которой можно было перемещать буровые станки и подвозить воду. Начали бурить, и сразу пошел керн красного мрамора длиной по метру и больше. Блочность у него была отличная. Это было будущее месторождение.

В конце полевого сезона, когда все успели сделать, рабочие, геологи и геофизики начали постепенно уезжать домой на поезде, я взял рюкзак, геологический молоток и начал бродить с ним по окрестностям. Летом было некогда, а сейчас, перед отъездом, надо было отобрать все разновидности горных пород, которые могли послужить сырьем для камнерезных работ, или облицовки. Я знал, где и какие породы мне надо отобрать для этих целей, так как летом отмечал в своей памяти все места, в которых были красивые декоративные горные породы.

Наколотил целый рюкзак образцов. Среди них был черный мрамор с прожилками кальцита белого цвета, красный мрамор и различные вулканические породы, напоминавшие яшму – зеленого цвета и с разной текстурой. Каждый образец записал в полевую книжку, указал, когда и где он был отобран. Потом этот тяжеленный рюкзак с невероятным трудом дотащил до нашего дома и улегся на кровать, очень довольный своей прощальной прогулкой.

Чтобы там начать разведку месторождения, надо было получить разрешение местного исполкома. Это была главная задача, с которой меня и послал начальник нашей партии.

Мне выписали командировочный лист, выдали немного денег, и я поехал на поезде в Ивдель. Взял с собой все необходимые бумаги, дипломат, в котором были отполированные плитки горных пород.

У нашей партии была на окраине города небольшая камнерезная мастерская, в которой пилили и шлифовали мрамор, другие горные породы для определения их декоративных свойств. Незадолго до поездки я попросил камнерезов распилить на плитки образцы, которые набрал в последние дни работы в поле и отполировать их. Мне казалось, что они мне понадобятся. И оказался прав.

Приехал в Ивдель рано утром и сразу отправился в исполком. Успел как раз к открытию заседания. Мой вопрос рассматривался последним, и я ждал, когда депутаты рассмотрят все свои дела и доберутся до меня.

Когда они добрались, передал им свои документы и коротко объяснил суть дела. Часть депутатов была за, часть против, некоторые еще не определились. Поэтому решения никакого принято не было, и я вышел в коридор, по дороге обдумывая, как мне быть.

Наконец, заседания закончилось, все депутаты разошлись по своим кабинетам. Я дождался, когда председатель исполкома зайдет к себе в кабинет и зашел за ним. Объяснил ему в двух словах, какие возможности они упускают для своего города и района, если не примут столь выгодное предложение – создания сырьевой базы декоративного камня, которое наша партия начнет создавать на основе буровых работ на будущем месторождения мрамора. Он внимательно слушал.

Для закрепления эффекта свой краткой речи я положил на его стол свой дипломат с полированными плитками, открыл его и стал выкладывать полировки перед ним. Ему было на что взглянуть. Среди полировок были очень красивый мрамор разного цвета – черный, черный с прожилками кальцита белого цвета, красный, красно – белый и розовый. Еще было много яшмы всех оттенков зеленого цвета с разным рисунком – от полосчатого до облачного.

Председатель сразу оживился, и стал рассматривать полировки. Я сказал ему, что оставлю все полировки ему, но мне нужно получить его подпись на документе, в котором наша экспедиция просит положительно решить вопрос о бурении выявленного месторождения мрамора буровиками нашей организации. И он без колебаний поставил свою подпись на документе, который ему протянул.

В этот же вечер поезд увозил меня домой. Мне удалось получить разрешение исполкома, которое позволяло нашей экспедиции заниматься бурением. Это давало нашим буровикам и геологам фронт работ, деньги от заказчика и открывало радужные перспективы для геологоразведочных работ в этом районе. Несмотря на присутвие в Ивделе местной геологоразведочной экспедиции. Я был доволен успехом своей миссией. И мое начальство – тоже.

Дятел

Пришла на уральскую землю холодная пора. Начиная с поздней осени пернатым помощникам приходится все труднее добывать в огороде червяков и букашек. И я начинаю подкармливать воробьев, синиц, выражая, таким образом, признательность за то, что все лето они боролись в огороде с вредителями. Когда выяснилось, что исчезли червяки в яблоках, то я объявил воробьям и синицам благодарность и увеличил в три раза количество кормушек – была всего одна, а стало три.

Начиная с утра, весь пернатый народ слетается ко мне в огород на завтрак, обед и ужин. Так как встаю поздно, то птичий корм засыпаю в кормушки вечером. Это в основном мелкая крупа и хлеб. Нечастым гостям снегирям и дроздам я посадил рябину и несколько лесных яблонь с мелкими яблоками. Яблочки они уже съели, а рябину еще нет – берегут ее для января и февраля. Нахальные сороки уже с удовольствием съели оставшиеся яблоки, до которых я не мог дотянуться, когда осенью собирал урожай на молодой яблоне.

Для синиц я вешаю сало, которое они очень любят. Его срезаю вместе со свиной шкурой с грудинки. Мне такие куски свиной шкуры не съесть, а синицы с удовольствием лакомятся. И долбят своими носами по окну на кухне, когда сало на этой шкуре исчезает. Сороки тоже любят сало, и срывали его с яблонь, когда я его туда вешал. Мне это показалось несправедливым, и я стал привязывать сало стальной проволокой к веткам деревьев. Но так как они продолжали, есть сало на проволоке вместо синиц, которым оно было предназначено и которым ничего не оставалось, то пришлось привязывать сало проволокой на газовую трубу. Есть сало сорокам стало неудобно – я наблюдал из окна, как пыталась одна крупная сорока сесть на трубу рядом с куском сала, но у нее никак это не получалось. Она была слишком толстая. Тогда сороки стали есть это сало в полете – порхали над салом, и кусали его прямо в полете.

Эти нахалки иногда пытались съесть и воробьиную еду. Как-то раз я заметил, что одна из сорок утащила у воробьев кусок хлеба из кормушки и закопала его в снегу рядом с теплицей. Уселась на крыше соседского дома, наблюдая за местом, куда закопала кусок с высоты. Я оделся, вышел в огород отыскал хлеб и закопал его в другом месте. Сорока смотрела за мной все это время. Когда я зашел на кухню, и занял место у окна, она слетела с крыши, убедилась, что куска нет, и начала его искать. В конце концов, она его нашла. Схватив его клювом, она улетела прочь – искать для него более безопасное место.

Кроме синиц и сорок, за салом еще забегают соседские коты. Эти пройдохи чуяли сало за много метров и лазили за ним на яблони по ветвям. Пришлось перекрыть им дырки в заборе, через которые они проходили через огород. А на участок деревянного забора я повесил рыбачью сетку, чтобы они не смогли пролезть.

Один нахальный и голодный кот вздумал перепрыгнуть через эту сеть, но не смог, и попался в эту сетку. В одно прекрасное утро я обнаружил, что сеть исчезла. Я сначала не понял, кому она могла понадобиться. Прошелся по улице и нашел ее в пятидесяти метрах от дома. Кот, который в нее попал, тащил ее по улице, пока не освободился. Такая вот была картина – пробежка кота по зимней улице в рыбацкой сети.

Этих вечно голодных котов я не намерен кормить зимой. У них есть на завтрак обед и ужин мыши и крысы. А у воробьев с синицами нет никакой пищи, кроме той, которую я им сыплю в кормушку. И специально для синиц я стал прибивать сало на оконную раму. Они приноровились его клевать, вцепившись в него своими острыми когтями.

Теперь, подумал я, все сало принадлежит только синицам. Коты остались с носом. Теперь, не в силах добраться до сала, они приходили и сидели под куском сала. Смотрели на него сидя на тропинке облизываясь. А потом оставили огород с салом в покое. И они, и другие названые гости.

Но ошибался. В одно утро я оторвался от своего завтрака на кухне от громкого стука. Выглянул в окно, и увидел дятла, который долбил своим клювом синицино сало. Он удобно уперся своим хвостом в раму и громко завтракал. Пришлось мне погрозить ему кулаком, и он улетел на яблоню ждать, когда я сменю гнев на милость. Я не собирался его помиловать, и тогда он улетел за червяками в лес.

На следующее утро он снова прилетел на завтрак. Поел сала и перелетел отдохнуть на яблоню, на которой для отвода глаз стал искать червяков. Я посмотрел на него и понял, что таким образом он хотел отблагодарить меня за вкусный завтрак. После яблони он перелетел на столб, на котором был скворечник и стал там искать червяков. Палка, которую он стал долбить, была очень старая и сухая, в ней не должно водиться червяков. Тогда он пересел на птичий домик, поглядел внутрь, и стал расширять своим носом вход у скворечника, чтобы пролезть в него и жить там, рядом с бесплатной столовой. Но тут мое терпение кончилось. Я вышел в огород и сказал ему пару ласковых слов. Ему не понравился мой тон и слова, и он от огорчения улетел в лес, переживать там свое горе.

Его не было в следующий день, и прилетел он на завтрак спустя неделю – так он сильно переживал, что я его обидел. Уселся на сало и не улетал, пока не наелся. Синицы и сороки заняли за ним очередь, и когда он улетел, в порядке очереди стали этим салом завтракать.

Синицы, видимо, заняли очередь на всю свою родню, так как только одна синца улетала, тут же ее место занимала другая. Воробьи же прилетели, как обычно всей большой семьей – их обычно собирается не менее двадцати. А когда они приглашают соседних воробьев, то стая становится такой большой, что мне не видно кормушки. Часть умных и мудрых воробьев сидят на снегу и клюют крошки и крупу, которую роняют молодые и неопытные воробьи, которые завтракают в кормушке. Место им мало, и в суете и толчее весь птичий завтрак сыплется на снег.

Так происходит весь зимний день, неделя, месяц и вся оставшаяся зима. Летом они вспоминают, что тут была столовая и прилетают поесть. Но весной я убираю кормушки, – они мне мешают. Тогда они занимают скворечники, чтобы вывести птенцов, учат их есть крупу и хлеб в бесплатной столовой, которая открывается поздней осенью и открыта всю зиму.

Каменная лихорадка

Начиналась геологическая практика после первого курса. Всем потоком, в котором было три группы, мы ездили по крупным карьерам в окрестностях города и преподаватели рассказывали о них, все, что считали интересным и нужным для нас. Было интересно, и мы слушали, ходили и смотрели во все глаза.

Один из глазастых студентов, проходя по тропинке рядом со стенкой карьера, в котором добывали асбест, заметил в ней небольшие кристаллы берилла и теперь сосредоточенно выковыривал их оттуда перочинным ножом, отпугивая всех, кто приближался к его находке. Ему позавидовали, и стали усиленно осматривать стенки и дно карьера. Но никому не повезло, и этой находкой все закончилось.

Следующий карьер, в котором добывали ультраосновные горные породы, находился то ли в Первоуральске, то ли в его пригороде. Нас привезли туда на нескольких автобусах, и мы нестройной толпой за преподавателем шли вдоль его отвалов, чтобы посмотреть на сам карьер, в котором происходили работы. Он оказался довольно глубокий, но нас туда не пустили.

У меня в кармане лежал прекрасно ограненный и прозрачный кристалл горного хрусталя, который нашел в каком-то походе, и я кинул этот кристалл ему под ноги. А потом громко ему сказал, чтобы он смотрел под ноги.

Он взглянул под ноги и тут же заметил кристалл. Поднял его, и у него загорелись глаза. Потом сделал стойку, как заправская охотничья собака. Все горные породы вокруг были темно зеленого цвета. И под ногами, и вокруг. В этих породах просто не могло, и никогда не было хрусталеностных жил. Но ему было на это наплевать. Он только что поднял с земли превосходный кристалл и жаждал найти саму жилу.

Фортуна показала ему нос, и он безрезультатно осматривал отвалы, дорогу, и потом, когда мы дошли до старого карьера, стал лазить по его стенкам в поисках хрусталя. Но его нигде не было. Так прошел час, в течение которого он ничего не нашел. Я и несколько моих друзей наблюдали за этим спектаклем, и наконец, когда решил, что хватит, признался ему, что кристалл подбросил я.

По-моему, он так и не поверил моему чистосердечному признанию. Пока мы не сели в автобус, он так и не успокоился. Его глаза обшаривали каждый квадратный метр, и успокоился только в автобусе.

Вот такая заразная болезнь, эта каменная лихорадка.

Кобура от пистолета

Газ-66 остановился на обочине, и я выпрыгнул на дорогу. Через полчаса тут должна была пройти длинная колонна машин из нашей части с солдатами для оцепления какого-то мероприятия. Какого, я не знал, и лишь командиры нам говорили иногда, что едем на футбол, или на место падения пассажирского самолета. На мне была форма военного регулировщика – сапоги, черные под кожу штаны и такая же куртка, с белой портупеей, на которой была белая кожаная кобура для пистолета. На голове удобно сидел белый шлем с кокардой, а на руках под белыми крагами были белые перчатки. В одной руке я держал полосатый жезл.

Автомобильная дорога была четырехрядной. По ней в разных направлениях бодро сновали московские грузовые и легковые машины. В нескольких десятках метрах находился железнодорожный мост. Из-за него мне совершено не было виден участок дороги, на котором скоро должна появиться колонна. Меня высадили за перекрестком, на котором регулировал движение парень в форме ГАИ. Увидев, как я вылез из машины, он замахал мне и крикнул, чтобы я подошел.

Мне пришлось идти на перекресток, хотя было еще рано. Я выходил, когда уже было видно колонну наших машин, метров за триста – четыреста метров, и выходил на перекресток, чтобы устроить ей зеленый цвет. До этого момента стоял и курил на обочине, или на тротуаре, смотрел в сторону, откуда должна была выехать колонна с мигающими желто-синими маячками на головном ГАЗ-66.

Я прошел на середину перекрестка между пропускавшими меня машинами и встал с ним рядом. Он поинтересовался, есть у меня пистолет в кобуре. В кобуре мы обычно таскали сигареты и спички, я так и ему и признался. У него тоже на боку была кобура, но из искусственной кожи, тогда моя была кожаная. И он предложил обмен. Конечно, кожа была удобней и практичней. Но это было не мое личное имущество, а военное, и эту разницу я доходчиво ему объяснил. И не стал меняться.

Ему надо было еще сходить в туалет, но он не мог бросить свой пост, так как светофор на перекрестке не работал. Мое появление было для него просто подарком судьбы. Он попросил меня постоять несколько минут, пока его не будет, и мне пришлось войти в его положение. На перекрестке я остался один. Машины замерли, и их водители смотрели на меня. Пришлось заняться работой. Наши командиры ругались, когда нам приходилось регулировать движение гражданских автомобилей без на то оснований. Сейчас как раз был такой случай.

Я подал знак внимание, подняв над головой жезл, и сразу услышал со стороны моста глухой удар. Случилось ДТП. Не обращая на это внимание, я развернулся боком к осевой линии, и по главной дороге поехал поток автомобилей. Пара автомобилей под мостом не сдвинулась с места. Белый запорожец слишком быстро двинулся вперед и ударил стоящую перед ним автомашину. Хозяин его пробрался на осевую, и уже приближался ко мне, с какими-то, видимо, претензиями. Но мне было недосуг с ним разбираться, так как я заметил вдалеке мигание желто-синих маячков. Это была головная машина колонны.

Пришлось рыкнуть на хозяина запорожца, чтобы он покинул перекресток. Мужик сбежал на обочину дороги и стал ждать меня там. Когда колонна благополучно миновала перекресток, я подошел к нему. Он стал жаловаться, что я плохо подал знак своим жезлом, и он по этой причине совершил наезд на впереди стоящую машину. Я не спешил его расстраивать своим ответом, потому что по тротуару приближался сотрудник ГАИ, которого я заменил.

Он подошел, узнал, в чем дело, потом посмотрел на мою кобуру. Я сразу понял, и мы тут же поменялись кобурами. Перед перекрестком уже стоял наш ГАЗ-66, и, попрощавшись с гаишником, я перешел дорогу и встал на обочине. На противоположной стороне улице сотрудник ГАИ уже разбирался с хозяином запорожца, и я сразу понял, что дела у него идут хорошо. Он стоял с полевой сумкой в руке и что-то писал, наверное, выписывал водителю запорожца штраф. Я помахал ему на прощанье, получил ответный взмах руки, и залез в кузов машины. Там уже было несколько солдат из моего взвода, они стояли на предыдущих перекрестках.

Таких случаев за время службы случалось много. Некоторые московские водители знали, что мы простые солдаты, и норовили проехать мимо нас, несмотря на наши запрещающие движение знаки жезлом. Приходилось некоторым наглым разбивать подфарники, а если машина ехала прямо на тебя, то получала увесистый удар по капоту. Жаловаться сотруднику ГАИ выходило им боком, они всегда становились на нашу сторону. Среди гаишников попадались парни, которые раньше служили в нашей части, и водителям помятых автомобилей абсолютно ничего не светило, кроме штрафа.

Особенно мне нравился перекресток на берегу Москвы-реки, перед гостиницей Россия. Там стоял небольшой шкафчик с переключателем знаков светофора, и я постоянно этим шкафом пользовался. Переключал с желтого на зеленый, и спокойно стоял на осевой. Ждал, когда длинная колонна из зеленых армейских грузовиков проедет через мой перекресток. Тогда я шел к шкафу и устанавливал прежний, автоматический режим. Хорошее место для службы.

Концерт летучих мышей

Мой приятель, с которым мы зимой ходили в лыжные походы, оказался летом большим любителем лазить по пещерам. И взял меня с собою, когда выдалась такая возможность посетить одну из пещер. Я согласился, сразу собрался, и мы поехали.

Нас было шесть человек: трое парней, и три девушки. Все были из разных групп, но с одного потока, и хорошо знали друг друга.

Взяли палатку, продукты, гитару, и сели на поезд. Утром мы приехали на место. Там текла река Исеть, и мы устроили лагерь на ее берегу. На противоположном берегу реки тянулись скалы из известняка, в которых видны были небольшие гроты, и там был вход в Смолинскую пещеру, куда мы собрались забраться.

Мне приходилось бывать в пещере. Как-то раз ездил в Кунгурскую ледяную пещеру, и мне там понравилось, – было красиво, просторно, и были сталактиты со сталагмитами. Я не боялся закрытых пространств. Но после пещеры, в которую я полез вместе с Серегой – этим сумасшедшим палеологом, отношение к пещерам у меня изменилось.

Первую вылазку в это темное и грязное царство теней мы совершили всей толпой. Не особо и наклоняясь, прошли по тесной, мрачной, и грязной галерее до большого зала, примерно двадцать метров диаметром. Вверху, через небольшие карстовые промоины сочился слабый свет. К этим промоинам вела крутая осыпь, вся покрытая мокрой глиной. А как бесплатное приложение внизу осыпи был провал, – типа широкой трубы, поставленной на попа.

Сергей сразу нас предупредил, что туда подходить опасно, можно поскользнуться на мокрой глине и переломать в этой трубе все, что можно придумать. Я не стал спрашивать, какая глубина у этого провала. Это место было слишком опасно, чтобы к нему приближаться. Не хватало, чтобы поскользнуться на глине и полететь вниз, ломая у себя все кости.

Из этого грота полезли по какой-то норе, узкой и грязной. Нора была очень темной. И Сергей на короткое время выключил фонарь, чтобы мы оценили абсолютную темноту. Не знаю, как другие, я просто почувствовал себя слепым в каком-то муравейнике без входа и выхода. Потом он включил фонарик, и мы по очереди, один за другим, полезли всей толпой за ним дальше. Эта нора оказалась не очень-то и длинной. Спустя каких-то сорок минут вновь оказались в зале, из которого начали свое путешествие.

Все были грязные, как земляные червяки. Но довольные, что увидели знакомое место, где можно было выпрямиться во весь рост. Потом, когда передохнули, полезли за своим гидом в другую, аналогичную нору, только она оказалась длиннее и грязнее первой. Мы, ругаясь в тесноте известняковых отложений, ползли в темноте за Сергеем. Вылезли опять в том же зале, с провалом на дне. И услышали писк летучих мышей. Они пищали, вообще-то, но довольно приятно, и если бы я не знал, что это мыши, подумал бы, что похоже на репетицию хора пьяных курских соловьев, у которых в наличии всего одно колено.