Русалочий клад

Часть первая

Глава 1.

Маша выросла в большой, шумной семье, где жили по поговорке: “Кто успел, тот и съел”. Называли её Машкой-кашкой, чебурашкой, букашкой. Всего и не перечислишь. Её имя очень хорошо рифмовалось. Она не задумывалась, нравится или нет, как её обзывал, каждый, кто хотел.

Да и имя, которое когда-то носили гордые и благородные красавицы, теперь теряло свою привлекательность – выходило из моды. Но недаром ведь говорится, что Иванами, да Марьями гордится вся страна.

На Руси настолько прочно и глубоко вросли в сам русский дух корни имени, что вытравить невозможно. С раннего детства привыкла помогать по дому, ухаживать за свиньями, работать на огороде.

А жили они недалеко от кладбища. Село большое. Молодёжь, конечно, стремилась в город, но и тех, кто хотел остаться, хватало. А места были красивейшие. И домики ладные, тоже красивые под красными железными крышами. Они были перестроены или выросли на месте малороссийских мазанок, стоящих здесь испокон веков. А испокон веков для Маши – уже лет пятьдесят.

Область России, в которой находилось село, граничила с Украиной, поэтому и говор, и многие обычаи этих родственных народов перекликались. А главное природа, которая не обидела своим разнообразием.

Здесь было всё – и сочные луга, и тёмные леса, и широкая река, и синие озёра. Кто по собственному желанию покинет эту благодать? Разве что глупые малолетки, одурманенные ТВ пропагандой и желанием лучшей жизни. А она, как известно, маячит там, где нас нет.

Потом большинство уехавших всё равно возвращалось. Как можно прожить без этой благодати?! Или, может, русалки не отпускали?! В глубине леса, который начинался сразу под обрывом, в водах волшебного озера и в окрестностях жили речные и лесные русалки.

Особенно активничали в русалочью, или троицкую неделю. Молодые парни, мужчины боялись туда ходить, потому что встреча с русалками ничего хорошего им не обещала. За всё перечисленное посёлок прозвали Русалочьим.

 Но Маши это не касалось. Наработавшись, убегала подальше с глаз строгой матери в лес. Он рядом, стоило только спуститься с пригорка, пройти по утоптанной жёлтой тропинке и в ту же минуту окунуться в прохладу деревьев, которая особенно актуальна по жаре.

А дальше ищи не ищи, зови не зови – не доищешься и не дозовёшься. Девушка, конечно, слышала окрики матери, но делала вид, что нет. Уходила всё дальше в чащу.

В простеньком платьице и сандалиях, которые не жалко истрепать, она продиралась сквозь заросли разных кустов и подлеска, пока не выходила на любимую поляну около живописного озера.

В зависимости от месяца, на поляне можно было лакомиться то ягодами, то орехами, а иногда, да даже очень часто, находить всевозможные грибы. Особенно радовали упругими коричневыми шляпками и толстыми ножками “белые”. Маша собирала их в платок, который всегда при ней. А вот корзина нет – не до неё, когда убегала.

Принесёт домой дары леса – мать и простит ей побег. Вот и в этот день – слишком радостно было тянуться за манящими шляпками и выкручивать их бережно из грибницы.

Потом вертеть это чудо перед глазами, впитывая и взглядом и обонянием необыкновенную, пахнущую лесом радость. Не заметила, как наступил вечер. Всходила луна, которая становилась похожей на блин, не доеденный сегодня в обед.

 Маша почувствовала голод и сожаление, что блин в небе и блин на тарелке не одно и то же. Поляна хорошо освещалась, в отличие от кустов, которые слегка пугали неясными тёмными очертаниями. Девушка подумала, что зря не уследила за временем. Теперь дорогу обратно найти будет сложнее.

Маша огляделась, чтобы понять в какую сторону направиться, как вдруг увидела фигуру, отделившуюся от деревьев. Да, именно увидела, потому что в лунном свете чётко, как на граффити вырисовался гордый, прямой силуэт деревенской колдуньи. Это была бабка того самого Олега, который давно привлекал внимание девушки.

Несмотря на то, что женщина была бабкой, таковой она не выглядела. Родила рано, рано родила и дочка, которая потом так же рано ушла от неведомой болезни, а может то и не болезни вовсе. Но фантазировать на эту тему Маша не собиралась.

В этот раз её внимание целиком занимала мысль о том, что может делать женщина, хотя и колдунья в этот час в самой глубине леса. А о том, что сама сейчас здесь делает, она не думала – стечение обстоятельств. Женщина, то есть Серафима Фёдоровна, прямиком шла к озеру.

 Озеро и всегда было необычайно красиво, а сейчас, как лунный камень мерцало в лучах ночного светила. Молочно голубое сияние исходило от него. А когда колдунья взмахнула рукой, а потом призывно подозвала кого-то невидимого к себе, Маша застыла в страшном предчувствии.

И, действительно, из воды одна за другой стали выходить девушки. Не было никакого сомнения, что это были речные русалки. Они мало чем отличались от лесных – разве что мокрые одежды облепляли их худенькие, стройные тела. Распущенные, мокрые волосы змеями сползали на спину, грудь и плечи.

Тина, запутавшаяся в них, создавала дополнительный образ нереальности и сказочности всего происходящего. Но, кроме того, и отторгающей потусторонности их бытия. В круг влилась маленькая русалка – мавка.

Маша знала, что мавками становились проклятые родителями, нежеланные дети. Они от отчаяния и нелюбви уходили в леса, терялись. Некоторых крали тёмные силы и делали своими детьми. Некоторые были убиты, удушены.

 Серафима Фёдоровна взяла девочку, если так можно сказать, за руку и сцепила другую её руку с первой русалкой. Тем самым сомкнулся круг. Колдунья повела его в медленном движении против часовой стрелки, что-то при этом бормоча.

Скоро это бормотание усилилось, потому что в него включились и русалки. Маша выглянула из-за дерева, укрывшего её и увидела, как бледный свет отражается от мертвенных глаз участниц хоровода, как от мутного стекла. Но тем не менее, высветил эти невидящие взгляды.

Бормотание стало слагаться в песню, которая своим древним, ритмичным мотивом одновременно и пугала, и притягивала. Маше хотелось выйти из своего укрытия и влиться в хоровод, но крестик, зацепившийся за ветку, удержал от этого действия.

–– Ах, да! Сегодня же ночь Ивана Купалы, – подумала девушка, – Раньше здесь, наверное собиралась молодёжь, разводились костры и тоже водились хороводы. Но теперь про хороводы помнят только русалки.

 Скоро песня иссякла, как источник, в котором нет живительной струи. Колдунья взмахнула рукой, и девушки так же, как вышли, так и обратно зашли в воду. Осталась только самая маленькая, которая тоже хотела скрыться, но колдунья удержала:

– Постой! А ты мне нужна!

Русалка, которая хоть и была нечистью, всё равно, видимо, имела какие-то рефлексы, втянула голову в худенькие плечи и испуганно отпрянула от грозной, чёрной фигуры. Но та, как коршун надвигалась на неё, протягивая руки, которые Маше со стороны виделись острыми когтистыми лапами.

–Ты мне должна показать, где твоя мать зарыла клад. Мне сегодня об этом рассказала одна бабка, которая слышала от кого-то.

– Я ничего не знаю. Я же была маленькой.

– Согласна! Тогда ты могла не знать. Но сейчас, превратилась в нечисть. А нечисть всё знает. Особенно то, что касается её рода. А ну-ка пойдём со мной!

И она схватила мавку за руку и потянула за собой. Вытащила в центр поляны и приказала:

– Под лунным светом в расцвете лета ты, с того света, расскажешь это!

Она взяла русалку и три раза перекрутила вокруг своей оси. Потом схватила шатающуюся фигурку и встряхнула:

– Ну! Ищи!

Глава 2.

Мавка и впрямь, как поисковая собака пошла к кустам, которые слились с чернотой ночи и вдруг там, в этой черноте вспыхнул голубой огонёк. Он разрастался и становился всё ярче, приобретая разные оттенки – жёлтые, красные, фиолетовые. Они, то есть цвета, переходили друг в друга, формируя будто бы перо жар птицы. Колдунья кинулась туда и вскрикнула:

– Ох! Это же цветок папоротника! Вот что мне укажет клад! А ты, бесполезное существо, будешь теперь постоянно при мне. И не на свободе, как сейчас. Я тебя упрячу в тёмный чулан. Будешь жить в теле этой куклы.

И она достала из холщовой сумки, висевшей на плече, тряпичную самодельную куклу с нарисованными фломастерами глазами. Маша знала, что раньше такие куклы делали детям для игры. Но они служили и оберегами от нечистой силы.

Только глаз быть не должно, поскольку через глаза на ребёнка могла смотреть именно та самая нечистая сила. Кроме того, Маша читала, что такие или подобные куклы делаются в разных обрядах для того, чтобы навредить людям. В культах вуду, например, иглой протыкались разные части куклы и человек, для которого кукла мастерилась, испытывал различные недуги.

Но в этом случае колдунья поднесла игрушку к глазам мавки и приказала:

– В куклу залезь, неумёха! Здесь ждёт всегда заточенье. Я жалость возьму, сожаленья! Взамен призову жестокость, подругу её кровожадность! И станешь послушная воле, и каждое дальше желанье ждать будешь, когда призову!

Эти жужжащие, твёрдые, монотонные слова даже Машу ввергли в гипноз, если бы она стояла ближе. Но, Слава Богу, колдунья и не догадывалась, что кто-то наблюдает за ней. Она взяла огонёк в руки с восклицанием:

– Укажет клад, папоротника цветок. Да будет так!

 И медленно пошла по поляне, держа огонёк в обеих ладонях. Маша, естественно,сидела тихо и только молилась, чтобы колдунья не направилась в её сторону.

 А та обходила каждый кустик, каждое деревце по кругу. Наматывала, эти круги, постепенно расширяя их, как будто сматывала нити в огромный, волшебный клубок. Стала постепенно заходить всё дальше в лес и неуклонно приближалась к девушке. Та сидела ни жива, ни мертва, не зная что делать. И сидеть, – возможная погибель, и встать – тоже.

Но внезапно под большим раскидистым деревом огонёк разгорелся, чуть не опалив распущенные волосы колдуньи. Его вспышка осветила окрестности. Маша подумала, – уж не заметили ли её, но внимание ведьмы было приковано к месту, где вспыхнул огонь.

– Здесь! Вот оно, где зараза клад зарыла! – почти со сладострастием прошептала она.

Она достала из мешка большой совок и стала с остервенением разрывать землю. Маше подумалась, что колдунья могла бы грызть землю и зубами, да не удобно.

– Давай-давай, показывайся! – твердила та, скаля зубы и буравя землю взглядом.

И действительно, вскоре земля отдала ей своё богатство. Показался чугунок, который раньше в печь ставили. Такие до сих пор можно найти в старых сараях. В деревнях ничего не выбрасывается – авось пригодится.

– Вот он, драгоценный! – с вожделением раскрывала чугунок ведьма. Маша, конечно не могла видеть, что там, только наблюдать реакцию ведьмы, да слушать. А услышала она звяканье то ли монет, то ли драгоценностей о металл, да восклицания:

– Моё! Моё богатство!

Колдунья завернула чугунок в платок и сунула его в суму. Теперь повернула обратно, поскольку в лесу больше ничего не держало. Маша, прячась за каждым деревом кралась за ней.

Ведьма шла к своему дому. Маше ничего не оставалось делать, как оставаться под прикрытием обрыва – иначе её бы заметили. Да и не было такой задачи, чтобы увидеть, куда колдунья запрячет клад. Самое главное живой и невредимой до дому добраться. А дом теперь уже близко – за лугом. Вон он окнами светится!

Глава 3.

 Маша проснулась как всегда рано, потому что надо корову подоить, свиней накормить, утятам и цыплятам корму насыпать.

– Это называется – каникулы, – думала она, – Впрочем, уже даже не каникулы, а окончание школы. Неужели все те годы, когда приходилось корпеть над учебниками, склоняясь над ними при свете лампы после вечерней дойки, закончились?

 От этой мысли, в которую до конца не верилось, стало и легко и тяжело одновременно. Она не знала, что делать дальше. Учиться её не отпустят. Работы в посёлке, кроме как по хозяйству, на ферме или в поле, нет.

В город работать тоже никто не пустит, да и сама ехать не хотела. Как – никак, а всё-таки жалела мать, которая без неё с хозяйством не справится. А детей – братьев и сестёр, кормить надо. С другой стороны тревожила мысль, что пришла пора и о своей жизни подумать.

– Может быть, устроиться в магазин работать? Или пойти к председателю и попросить место в конторе? – думала девушка. – И деньги будут. И работа не такая тяжёлая, как дома.

Маша устроилась на дереве с книжкой. Дерево росло на краю огорода, как раз рядом с лугом, который, хотела того девушка или нет, но притягивал, как магнит. Ну вот, дождалась. Прямо на неё, казалось, шёл Олег – тот парень, внук колдуньи, о котором постоянно думала Маша.

 Он снял с себя футболку, обнажив широкие плечи и кубики на животе. Мускулистые руки подбросили мяч, который стал размеренно ударяться о согнутую ногу. Маша смотрела на него, как заворожённая. Ещё немного, и свалится с дерева, не зная, зачем она тут.

– А действительно, зачем? – мелькнула мысль, – Уж не затем ли, что век бы смотрела за каждым движением этого парня и следовала бы за ним везде, куда позовёт.

А он, хитрец такой, оказывается специально устроился рядом с той самой яблоней, на которой, как ей казалось, скрылась девушка.

– Слезай, Маша, поговорить надо!

 Этот голос прозвучал, как удар молотком по железу. Он оглушил девушку, расслабил её мышцы и заставил свалиться прямо в руки подхватившему её парню.

– Ну вот и яблочко созрело, – с улыбкой, глядя ей в глаза, и обжигая своим дыханием, сказал он.

Маша не нашлась, что ответить, а только затаилась и покраснела. Ей не хотелось, чтобы опустили на землю, наоборот хотелось вжаться в эту мужскую грудь и раствориться в ней. Она почувствовала здесь защиту и решение всех своих проблем. Видимо, не создана, чтобы решать их самой.

– Я давно за тобой наблюдаю, – сказал Олег, прерывисто дыша, как будто это не Маша свалилась, а он. – Думаешь, спряталась за ветками, и тебя не видно?

Что ещё ответить? Маша так и думала. А дыхание его рядом, а губы близко. Вот они уже у самого рта. И тело пронзил поцелуй и невиданное раньше блаженство. Дрожь пробежала по всем её членам. Стало жарко и сладко в груди и в низу живота.

А Олег прислонил её спину к плетню, медленно опустил податливые ноги на землю и прижал её грудь к своей. Туман застилал глаза девушки. Плоть неистовствовала – она её чувствовала. Сама потянулась навстречу своему счастью и слиянию. Взрыв…

Это был переворот и её сознания, и чувств, и судьбы.

Глава 4.

На следующий день Олега забрали в армию – попал всё-таки под весенний призыв, который аукнулся летом. Провожали… А впрочем, никто его не провожал. От бабки не дождёшься.

Поэтому добрался до райцентра, а дальше уже по прямому назначению без провод под конвоем, можно сказать, человека от военкомата. Олег так и не понял, почему. Вероятно, бабкины козни.

Маша даже не знала о такой перемене в жизни любимого и её тоже жизни. А когда узнала, то поплакала в подушку, и всё. Жизнь потекла по-прежнему: по утрам вставала к скотине, потом тоже помогала матери по хозяйству.

В конце концов устроилась счетоводом в контору – стало немного легче. По большей части морально, что никому не обязана. Домашней работы-то никто не ценит.

 В любую свободную минуту приходила к яблоне, при участии которой произошёл тот переломный момент в её жизни, который пока был не заметен, и, хотелось бы, чтобы был так же незаметен подольше – однажды Маша поняла, что беременна.

Она никогда не была слишком худенькой, но и полной не назовёшь. Среднего роста, ладненько скроенная фигурка, как сказали бы работники моды – форма песочных часов. Высокая грудь, красивой формы ноги. В общем, ребята заглядывались, особенно сейчас, когда лицо вдруг озарилось внутренним светом.

 О лице – нельзя было сказать, что красивое, но очень даже миленькое. Карие глаза смотрели на мир мягко и ласково. Пухлые губы, приглашали либо к разговору, либо к поцелую.

Тёмные, густые брови росли по природе, без выщипывания. Лицо могло нести на себе румянец, который очень мило уживался с лёгкой припушенностью веснушек.

Впрочем, они были почти незаметны, разве только на свету отдавали свой тёплый отсвет. Обычный носик, ничем особо не приметный. Но это как раз и говорило о его хорошей форме.

И особенность лица –густые, длинные ресницы, которые так сильно подчёркивали такие яркие и без того глаза, что от любой косметики было бы хуже. Вот и считайте, красивая она или нет.

Маша всегда носила просторную одежду, чтобы не стесняла движения при работе по хозяйству, поэтому рассмотреть её животик, конечно, никто не мог. О нём знала только сама.

Она бережно прикасалась к тому месту, где росла, развивалась жизнь. Не думала о том, как потом будет оправдываться. Придёт время – придут заботы. Продолжала всё делать так же, как и раньше.

Когда работала на огороде, то волей неволей подсматривала за тем, что творилось в доме через луг – в доме Олега и его бабки. А там во дворе постоянно толпился народ, который приходил за зельем – бабка промышляла деревенским колдовством.

Знахаркой, как ни странно, её не называли, а больше ведьмой. Но, тем не менее, обращались по разным нуждам – привороты, отвороты, лечение пьянства, заговоры на удои, здоровье скотины и детей и прочее…

 Иногда работала на огороде, но работой это и не назовёшь(по деревенским меркам) – так, несколько грядок зелени. Но деревья-то росли. Безо всякого ухода, но урожай давали. Да и куры иногда вносили свой вклад в удобрение земли. В деревне кур держат все – без этого нельзя.

А как же! Яйца, мясо. Молоко Серафиме Фёдоровне приносили люди, так же, как и прочие продукты. А брала она сало, свинину, масло и, конечно, деньги. Без денег людей не принимала – прямо ставила вопрос, не стесняясь.

 Так совсем незаметно пролетело лето, потом осень, зима. Наступила весна. Тут Маша начала всерьёз задумываться о будущем. В апреле должен появиться ребёнок, а она не встала на учёт в женскую консультацию, которая находилась, конечно, в райцентре при райбольнице.

Ждать, что всё само рассосётся, не приходилось, да и Маша не хотела этого. Как ни странно для многих, оказавшихся в её положении, она ждала ребёнка и уже любила его. Только вот как дальше? Поставит родителей перед фактом?

Но в роддоме всё-равно потребуют обменную карту беременной. Так что, поневоле надо ехать к гинекологу. Что однажды и сделала.

– Милочка, что же ты так поздно, как я тебе декрет оформлять буду? – с упрёком сказала гинеколог.

– Простите, всё тянула. Не хотела, чтобы узнали. Я же без мужа, – откровенно отвечала Маша. – А декрета мне никакого не надо.

Перед такой откровенностью любые осуждения пасуют. Карту молча оформили – по другому нельзя, и Маша отправилась домой, жить дальше и ждать родов.

Глава 5.

Серафима Фёдоровна, как уже говорилось, была не старой женщиной и крест на себе и в прямом и переносном смысле этого слова не поставила. Она уже давно приметила Тимофея, отца Маши. Он, правда, был женат, но женщину это не останавливало, как не останавливали и методы, которыми она хотела заполучить желаемое.

А вообще, эпопея их отношений длилась давно,– с детства. Вместе росли, вместе учились, работали, гуляли. Она всегда была красивой и стройной, но он почему-то выбрал теперешнюю жену – мать Маши. И вообще стал отцом многочисленного семейства.

Серафима всеми способами пыталась обратить его внимание в свою сторону. Он не мог не понимать этого, но ведь всегда что-то останавливало! Чувствовал, наверное, тьму, которая жила в женщине.

Периодически пыталась привязать его своими колдовскими методами, но почему-то не удавалось – ведь недаром же говорится, что сапожник без сапог. А ещё бытует поверье, что у колдуний личная жизнь не складывается. Прогадывают своё счастье.

Серафима понимала бессилие, но смириться не могла. Сколько пакостей творила! Болезни всякие насылала на жену, детей. Раздор сеяла. Это действительно ей удалось – родители Маши плохо жили. Постоянно ссорились. Но к себе призвать Тимофея так и не смогла.

 Вот и сейчас она снова задумала навести порчу на семью – это программа минимум. А программа максимум – очередная попытка приворожить Тимофея.

Серафима Фёдоровна постучалась в калитку:

– Соседи! У вас соли не найдётся?

– А, это ты! Нет, соли для тебя не найдётся – известно ведь, какими делами занимаешься. Соль колдуньям не дают, – выглянула мать Маши.

– Какое колдовство?! Ты в школе – то училась?

– То-то к тебе народ ходит! Просто так, что ли?

– Да так, помогаю чем могу – то травки против болезни дам, то совет какой-никакой, а глядишь – поможет.

– Ну вот и помогай! Мы тебе магазин что ли?

– Да магазин уже закрыт. А хватилась – ни соли ни хлеба. Ну хоть хлебушка-то краюшку дай!

С такими словами Серафима уже и в калитку вошла, и к сараю подобралась – хотела на корову порчу навести. Впрочем – это была не совсем порча. Она хотела подбросить куклу, в которую заключила мавку.

Русалка недолго пролежала в сарае. Серафима стала давать ей всякие мелкие поручения, подбрасывая куклу то к одному, то к другому. А сейчас несла её в этот дом, в этот хлев.

 Она потихоньку приоткрыла дверь, где держалась скотина и засунула куклу под ясли. Потом прикрыла дверь и, как ни в чём не бывало, стала ждать хозяйку с хлебом.

Глава 6.

 Утром Маша пошла доить корову и, как всегда, ласково погладила её по спине, слегка похлопала, подставила скамеечку, ведро под вымя и приготовилась доить. Но молоко не пошло.

Маша озадаченно встала, подошла к морде коровы, заглянув зачем-то в её глаза. Но та только хлопала своими длинными ресницами и жалобно мычала. Глаза её страдальчески взирали на хозяйку, как будто просили помощи.

Маша попробовала ещё дёрнуть за вымя, но безрезультатно, только дрожь пробежала по телу животного.

– Что-то неладно, – подумала девушка, теперь уже молодая женщина, – Надо сказать отцу – пусть вызовет ветеринара.

Но ветеринара в селе не было – он уехал принимать роды у коровы из соседнего хозяйства. Стали с беспокойством ждать его визита. Он мог приехать и сегодня, и завтра, и через неделю.

Маше было жалко корову. Вечером решила навестить кормилицу. Снег на дворе уже растаял, но было свежо – ранний апрель. А вечер поздний. На тёмном небе мерцали мелкие звёздочки и полная огромная луна.

Девушка вспомнила такую же луну в день на Ивана Купалу почти год назад. Ей, почему-то стало жутко. Она было передумала входить в хлев, но, услышав жалобное мычание животного, решилась.

 Осторожно дёрнула дверь, которая нехотя, со скрипом отворилась. Как назло вчера в сарае перегорела лампочка, а новую так и не вкрутили, поэтому ориентироваться приходилось в темноте.

Тот свет, который проникал через узкое, низкое оконце, не спасал. Кроме того стёкла давно не протирались, а потому заросли паутиной. Тем не менее Маша пошла на свет.

 Она медленно переставляла ноги, нащупывая, что под ними. Спасало то, что помнила расположение предметов.

– Милка, что с тобой? Как ты? – позвала Маша корову.

Та замычала. Но мычание больше напомнила девушке стон бесконечно больного, страдающего человека.

– Что ж ты, милая, заболела? Я ли тебя не кормила, не холила?! – приговаривала девушка, подходя по разбросанному сену шаркающими шагами. Боялась упасть, чтобы не дай Бог не навредить себе и ребёнку

В тишине ей послышалось что-то напоминавшее чмоканье. Нет, не коровье чавканье, когда животное пережёвывало траву, а именно чмоканье сосущего что-то с наслаждением существа.

В темноте стали проступать предметы, потому что зрение наконец-то приспособилось. В углу привычно наваленная солома, висящие на гвоздях, вбитых в брёвна, вёдра и прочая утварь. В другом углу пень с воткнутым в него топором и, самое главное, корова, привязанная к яслям.

Отдельно висела коса. Девушка обратила на неё особое внимание, потому что показалось, что остриё медленно разворачивается в её сторону. Маша перекрестилась. Но отступать было некуда, и она двинулась к животному.

 Подошла, уткнулась в тело коровы, как во спасение. Провела рукой по спине, ощущая короткую, жёсткую шерсть. Спустилась на выпуклые, тёплые бока, которые часто вздымались и опускались при дыхании. И, наконец, рука потянулась к шее, чтобы потрепать по загривку.

Но… Вдруг наткнулась на какой-то посторонний предмет, которого здесь быть не должно. От испуга отскочила в сторону. Что это может быть? По величине похоже на хорька. Другого сравнения придумать не могла. Но хорёк мохнатый, а это что-то тряпичное, узловатое.

 Маша потянула, превозмогая страх, руку обратно, но это что-то вдруг шевельнулось и на девушку уставились два ярко горящих глаза, которые, казалось, пронзили её. Она вскрикнула… Это что-то потянулось к ней, но не удержалось, свалилось на пол под ноги корове.