- -
- 100%
- +
© Вера Мосова, 2016
© Мария Лебедева, иллюстрации, 2016
Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero
Глава 1
Весёлое апрельское солнце проникает сквозь намытые до блеска стёкла окон, отражается в огромном медном самоваре, а оттуда бьёт прямо по глазам. Любочка невольно жмурится, отводя взгляд в сторону – хорошо она начистила самовар! В него теперь, как в зеркало, смотреться можно, только лицо смешно расплывается на его пузатых боках. Мать послала её в чистый четверг на помощь бабушке Анфисе, и уж внучка расстаралась, от всей души оттёрла самовар золой. Она и полы с песком пошоркала1, и старый деревянный стол с лавками острым ножом отскребла, и накрахмаленные задергушки тяжёлым чугунным утюгом, наполненным горячими углями, старательно погладила. И вот смотрит она сегодня на плоды своего труда и радуется – хорошо они с бабушкой к Пасхе подготовились! В избе светло, тепло и пахнет куличами. На полу белеют постиранные половики, горка сундуков накрыта изящной кружевной салфеткой, связанной её тётушками Марусей и Нюрой ещё в пору их девичества. Любаша стелет на стол отороченную тонким кружевом скатерть, которую когда-то давно дед Прохор привёз из Ирбита, с ярмарки. Анфиса достаёт её только по большим праздникам, а сегодня именно такой. Она велит девице вынуть из старого сундука фарфоровый сервиз, чтоб уж всё было честь по чести.
– И чего бы я без тебя делала, Любушка? Помощница ты моя! – Анфиса ласково потрепала внучку по плечу. – Одной-то мне ни за что бы не управиться!
Любушка зарделась от похвалы. Она знает, ради кого старается! Сегодня специально пришла пораньше, чтобы помочь бабушке стол накрыть. Скоро вся семья соберётся в этой избе, вернее, половина семьи. Так уж получилось, что дочери Анфисы далеко живут, в самом аж Екатеринбурге, а здесь, в заводском посёлке, остались только сыновья. Старший, Иван, Любушкин отчим, тут же, на этом подворье живёт, только в отдельной избе, а младший, Василий – по другую сторону реки, в самом центре посёлка, в богатом двухэтажном доме. Любаша была там однажды, когда первенец у молодых народился, ходила в гости вместе со своими родителями. Красиво у них, мебель диковинная, никаких лавок, стулья с чудными изогнутыми спинками у стола стоят, а вместо сундуков – комоды да буфеты всякие. Она и названия-то эти не сразу запомнила. В общем, не дом, а настоящий дворец. Дед-то Василков дворянских кровей оказался, уж он расстарался для единственного внука. Правда, взрослые Любушке не рассказывают, что там за история вышла, как это Василко стал вдруг отчимовым братом, если у него своя дворянская родня имеется.
Любушка и сама-то в этой семье чужая, ну, это если по крови считать, а на самом-то деле её все любят, как родную, никто слова худого не скажет. Но она не забывает, что в ней течёт цыганская кровь, отца своего помнит, черноволосого красавца Гожо. Вообще, у неё какие-то очень смутные детские воспоминания, они чаще связаны с дорогой, с переездами и с матушкой, которая украдкой вытирает слёзы. А ещё она помнит много-много воды, причём, солёной на вкус. Матушка говорит, что это море. Когда-то они жили на берегу этого самого моря в ветхой избушке, и это осталось в памяти. Любаша вспоминает огромные волны, которые с шумом перекатывались, набегая на берег. Иногда они ей снятся, и долго потом она томится каким-то непонятным желанием. Ей хочется вернуться к этим волнам, пройтись по берегу босиком, чтоб вода игриво облизывала её ноги и возвращалась обратно. Всё это было с ней, но в очень далёком прошлом, больше похожем на сон, чем на явь.
А потом в её жизни появились дед Савелий и бабушка Наталья. Любушка помнит, как плакали оба, когда они с матушкой приехали сюда. Ей сразу понравилось жить в их большом и светлом доме. А потом они пошли к Беловым знакомиться с сестрёнкой Асей, она в ту пору была ещё совсем малышкой, даже ходить не умела. Тогда же Любаша познакомилась и с дедом Прохором, и бабушкой Анфисой, и с тёткой Марусей. Но ярче всех ей запомнился Василко. Это сейчас он для всех Василий Прохорович, а для неё так и остался Василком. Так уж получилось, что день, когда Любушка впервые перешагнула порог старой беловской избы, запомнился ей навсегда. Василке тогда уже годов тринадцать было, а ей всего-то пять. Но как он на неё смотрел! Она это заметила, только виду не подала. На ней в тот день было её любимое пышное платьице цвета первой зелени и капор, из-под которого выбивались непослушные чёрные локоны. Сейчас-то она понимает, что он привык видеть девочек в льняных сарафанах да в платках и был поражён не ею, а её нарядом, но тогда-то она не знала, и ей это даже понравилось.
А уж когда Любушкина матушка за Ивана замуж вышла, они с Василком и вовсе подружились. Он всячески опекал юную подружку, играл с ней в прятки да жмурки, на качуле качал, и она была счастлива. Вон какой у неё друг – взрослый да красивый! Светлые пушистые локоны и васильковые глаза. Тогда она решила, что именно за цвет глаз его Василком и назвали. Но недолго её счастье длилось, отправили парня на чужбину учиться, и редко он потом домой наведывался. А уж как она скучала без него! Долгих четыре года ждала каждого его приезда и всякий раз бесконечно радовалась своему дружку. Он рассказывал ей про горное училище, про екатеринбургскую жизнь, про приятеля своего Стёпку. Вот уж кому сызмальства судьба непростая выпала! Любушка ловила каждое слово Василки и была бесконечно счастлива. А потом вдруг дед его выискался, народно-родной, и уехал парень с ним аж в саму столицу. Как тогда девица огорчилась, думала – не вернётся он больше в родной посёлок. А он вернулся! Вот было ей радости! Солидный такой, учёный! В форме горного служащего ходил. Красавец! Только грустный почему-то. С ней больше не играл, но при встрече всегда по-доброму улыбался. И так ей было тепло от его улыбок, так радостно, что наконец-то он здесь, рядом. На заводе он работал, важный такой. И Любушка им гордилась. Дедушка Савелий всегда говорил, что он толковый парень. А дед знает, что говорит, он и сам учёный! Шихтмейстером главным на заводе был, пока совсем не расхворался.
И поверилось тогда Любушке, что Василко теперь всегда будет рядом, что однажды он заглянет в очи её чёрные и увидит в них то, что она от всех скрывает. И перестанет он кручиниться, и снова повеселеет, а уж она обязательно сделает его счастливым. Ещё всего-то каких-нибудь два-три годочка подождать, пока невеста подрастёт, и можно сватов засылать. Да чего там засылать! Они ж на одном дворе живут, и всё у них непременно сладится. Девица носила в себе эту тайную надежду и никому о ней не сказывала. И надо же было такому случиться, что Василко вдруг невесту привёз из Екатеринбурга, Елизавету. Красавицу! Скромницу! Вот уж полоснул ножом, да прямо по сердцу! Горько она плакала, укрывшись от всех в амбаре, когда молодые к венцу поехали. А потом слёзы вытерла и твёрдо сказала себе, что придёт ещё её время. Она подождёт. Она так просто не отступит! Вот по сей день и ждёт. А чего ждёт-то? Всё справно у Василки в семье: жена-красавица, сынок подрастает, в честь прапрадеда дворянского Филимоном названный, чтоб Ивана Филимоныча порадовать. Сам-то дед Василков, сказывают, тоже женился, только деток ему больше Господь не даёт, так он и радуется, что правнук у него теперь есть.
Пока Любаша расставляла на столе посуду, да доставала из голбца закуски, со двора вернулся дед Прохор. Вроде с виду и крепкий ещё старик, но уже и прихрамывать начал, и спиной мается на непогоду, а бывает, так зайдётся кашлем, что долго остановиться не может.
– Иди-ка, дед, чистую рубаху надень, – заворчала на него Анфиса. – Скоро уж гости придут, а ты всё по двору топчешься! Грех сегодня работать-то, сам знаешь!
– А Господь трудолюбивых любит! – отозвался с улыбкой Прохор. – Разве ж можно праздник встречать, не управив скотину?! Она-то ни в чём не виновата, чтоб в навозе из-за людской лени лежать! Правда, Любушка?
Внучка озорно кивнула, а бабушка только рукой махнула в ответ.
Вскоре пришла Ася, ведя за руку младшего брата, четырёхлетнего Сашеньку. Ей уже минуло десять лет, и девочка всячески старалась показать, что она уже большая. Она и в самом деле была рассудительна и хозяйственна не по годам. Следом прибежал Степан, который был на два года младше сестры. Он с удовольствие втянул носом воздух в предвкушении праздничного угощения. Оба мальчика были одеты в новые косоворотки и перевязаны поясками. Тюша с Иваном вошли с поклонами и неизменным «Христос воскресе!» Они троекратно расцеловались с пожилыми родителями и велели детям последовать их примеру. Мальчики с серьёзным видом исполнили весь ритуал, христосуясь с дедом и бабкой. Тюша слегка располнела, налилась, но по-прежнему хороша собой. На ней нежно-голубая блузка, оттеняющая цвет её глубоких глаз, подол широкой юбки со множеством оборок почти касается пола, косы уложены на голове красивой короной, как носят городские женщины. Иван как будто раздался в плечах, виски его слегка покрылись сединой, а вокруг глаз залегли морщинки, которые делали его улыбку ещё теплее и приятнее. В руках он держал творожную пасху, приготовленную женой.
За окном зазвенел колокольчик, и у ворот остановилась повозка.
– Ну, вот и заводское начальство пожаловало, – усмехнулся Прохор, – оне у нас пешком не ходят!
Детвора бросилась к окнам, а Любочка вся вмиг подобралась и слегка раскраснелась от волнения. Вскоре молодая семья уже стояла на пороге, повторяя всё тот же пасхальный обряд. Маленький Филя держал в руке красивое яичко, которое протянул бабушке. Все поочерёдно подходили к вновь прибывшим гостям для поцелуев. Пришёл и Любашин черёд.
– Ой, племянница, какая же ты красавица стала! Совсем невеста! – распахнув руки для объятий, с восхищением проговорил Василий.
– Да, она у нас в девках не засидится, – подхватил Иван, – кавалеры то и дело кружат возле ворот. Да только жалко красоту-то такую в чужие руки отдавать.
– А мы и не отдадим! – улыбнулся Василко.
Кабы знать ему, что в душе Любашкиной творилось в миг этот, не стал бы он такими шутками опрометчивыми бросаться. Почитай, целый год с прошедшей Пасхи ждала она этого поцелуя, неспроста первая к бабушке сегодня прибежала да помогать вызвалась. Лизавета легко и просто обнимается с Любашей вслед за мужем, целует её в щёки. Глаза её излучают тепло, радость, чего не скажешь о Любашином лице в этот миг. Но маленький Филя уже дёргает маму за подол, и она переключается на сына, не заметив холодного блеска в глазах племянницы.
Детвора уже весело галдит, расположившись на полатях, и только Ася с серьёзным видом наблюдает за ними. Она тут же взялась опекать своего маленького братца, дяди Васиного сынка, который напоминает ей ангелочка с рождественской открытки. У Фили такие же белокурые локоны, как и у его отца в детстве, а глаза – чёрные смородинки, срисованные с маминого лица. Он мило улыбается и забавно щебечет, пытаясь быть ровней со своими старшими братьями. С Сашенькой-то они уже давно закадычные друзья, всего лишь годок разницы между ними. А вот Стёпа для них обоих на недосягаемой высоте! Анфиса радуется весёлому гомону, которым наполнилась изба. Дом словно ожил, встряхнулся и раскинул свои объятия самым желанным гостям. Прохор чинно беседует с сыновьями, тоже радуясь в душе, какие справные парни у него выросли, каждым из них не грех и погордиться. Любаша старательно хлопочет у печи, помогая бабушке снимать с шестка горячие чугунки с угощениями. Невестки неспешно выставляют на стол свои гостинцы, специально к празднику приготовленные.
Вот хозяйка приглашает гостей к столу. Василий бережно, под локоток ведёт свою Лизавету да за стол усаживает. Любушка искоса наблюдает за ним. А ведь неспроста он так заботлив с женой, под свободной блузою её уже слегка округлился животик. Всё крепче и крепче привязывает к себе мужа коварная соперница. Тюша в это время внимательно наблюдает за дочерью. Давно она приметила, как странно ведёт себя та при Василке, да всё надеялась, что одумается девка, поймёт, что у него своя жизнь. Ан, нет! Не одумалась! Придётся с ней серьёзно поговорить. Ох, уж эта цыганская кровь, так и кипит, никакого с ней сладу!
Глава 2
После Пасхи Тюша всё искала повода поговорить с дочерью. Негоже девице так себя вести. Не маленькая уже, чай, впору женихов присматривать, а она по Василию сохнет. Задумчивая стала. Жалко смотреть на неё. А тут как раз случай и представился. За ужином Иван говорит:
– Ко мне сегодня Киря Титов заходил, ну и намекнул промеж дел, мол, девка ваша уже созрела, спросил, сколько ей годов стукнуло. Говорю ему, что шестнадцатый идёт. А он мне, дескать, неплохо бы сговориться да сватов к осени засылать. Сынок-от его, Гришка, уж больно по ней сохнет, оказывается.
– А ты ему чего ответил? – спросила Тюша.
– А чего я отвечу без её согласия? Жить-то ей!
Тюша посмотрела на Любушку. Та норовисто дёрнула плечом:
– Ещё чего! Не собираюсь я замуж! Тем более за этого увальня!
– А за кого бы ты пошла? – поинтересовался Иван. – Это я на тот случай, если ещё кто намекать станет про сватовство. Должен же я знать, чего людям отвечать – стоит им сватов засылать али нет.
– Ни за кого я не хочу! Я пока не собираюсь замуж! – отрезала девица. – А будете силой заставлять, так я из дома уйду!
– Вот те на! – обиделся Иван.– Уж, вроде, я никогда тебя ни в чём не неволил.
– Зря ты так, Люба! – обратилась к ней матушка. – Наше дело бабье – вовремя замуж выйти да детей мужу нарожать. Мы тебя неволить, конечно, не станем, но и ты подумай – пора подходит, значит надо выбор делать. За нелюбимого мы тебя не отдадим, это понятно. Худа мы тебе не желаем. Много их тут за тобой ухаживает, неужто ни один не нравится?
Любушка отрицательно покачала головой.
– Ну, нет и нет, – сказал Иван, выходя из-за стола. – Значит, не пришло ещё твоё времечко.
Он ушёл, а Тюша подвинулась поближе к дочери, положила свою ладонь ей на руку и легонько погладила.
– Негоже, доченька, по женатому мужику сохнуть, – начала она вполголоса.
Любушка от неожиданности замерла.
– Я ведь вижу, что Василко тебе по сердцу, вы сызмальства дружны были. Только не твоё это, девонька моя. Отступись, и тебе самой легче станет.
– Не станет! – твёрдо сказала Люба.
– И что теперь? Ты из-за него век в девках сидеть собираешься?
– А я дождусь своего часа! – так же упорно продолжала девица.
– Грех это, Любушка! Отступись! Христом Богом тебя прошу – отступись! Иначе сраму не оберёмся. Как же мы будем в глаза Лизавете смотреть?
– А Лизавета ведь не вечна! Может в родах помереть, может от горячки свалиться или отравиться чем-нибудь!
– Господь с тобой, доченька! Что же ты такое говоришь-то?! Грех ведь о живых-то так! Разве ж можно ждать чьей-то смерти?! У тебя своя жизнь! Не лезь ты в чужую!
– А она в мою жизнь влезла! Это можно? Я её сюда не звала! Не она бы, так я, может быть, за Василку сейчас пошла.
Тюша обняла дочку:
– Глупенькая, неужели ты не видишь, что они в ладу живут? Вспомни, как он её из отцова дома выкрал да сюда увёз. Это ж неспроста! У него своя судьба, а у тебя своя. Господь ведёт вас разными путями. А ему-то виднее! Ты ещё встретишь своего суженого, будь уверена, а Василку забудь! Не рви себе душу. Да и мне тоже.
Любушке в этот миг безумно захотелось прильнуть к материному плечу и поплакать от души, но в неё словно бес какой вселился, и он оказался сильнее.
– А я не отступлю! Я добьюсь своего! – с вызовом заявила девица и вышла из избы.
Тюша только горько вздохнула – никакого сладу с девкой! Вспомнилось, как сама она в таком вот возрасте из дома родительского сбежала по большой любви. И что ей эта любовь дала, кроме мытарств? А ведь такая же была горячая да своенравная, как Любаша. Но то была её жизнь, её судьба. Она, хлебнув горя, стала сильнее и мудрее. И видит сейчас, как девка близка к ошибке, которую мать не в силах предотвратить. Ведь за дочку-то её жизнь не проживёшь! Она сама свои шишки набивать должна и на них постигать житейскую мудрость. Пока не обожжётся, не поймёт. Разве сама Тюша слушала свою матушку (царствие ей небесное)? А ведь та ей тоже добра желала, видела, что с Гожо не будет девке счастья. Да что теперь ворошить, как сложилось, так тому и быть. Не будь у неё того горького опыта, разве могла бы она сейчас ценить всё, что судьба ей наконец подарила? Вот и Любаша напролом идёт к своим горестям, и ничем её не удержишь. А так хочется оградить свою кровиночку. Помоги ей, Господи! Вразуми несчастную! Это только в твоей власти…
На Радуницу все пошли на кладбище. Милостыню убогим подали, прибрали могилки. Пока Анфиса с Прохором присели у могилы деда Степана, Тюша своих родителей проведала, они теперь рядом с Лушей лежат. Уже, почитай, год как померли. Отец вдруг расхворался и за неделю сгорел. И матушка после него недолго пожила, следом отправилась. Только здесь теперь Тюша со своей семьёй и встречается да прощенья просит за все беды, что им принесла. И знает она, что груз этот на её сердце никогда не станет легче, так и жить ей с ним.
– Вот, Любушка, посмотри на меня, – сказала она подошедшей дочери. – Однажды и ты так же на моей могилке слёзы лить станешь да казнить себя, что не слушалась слова родительского. И дай Бог, чтоб боль твоя не была такой невыносимой, чтоб не пришлось тебе сожалеть, что своим поведением ты жизнь родительскую укоротила.
Дочь молчала, не зная, что ответить. Соглашаться с матерью не хотелось, но и перечить на кладбище она не решилась. В это время подошла Ася:
– Матушка, я хочу бабушке с дедушкой яички крашеные положить на могилку, дедушка Прохор сказал, что тогда их души получат облегчение на том свете.
– Давай, доченька, только его надо раздавить и скормить вольной птице.
– А где же ту птицу взять?
– Она сама сюда прилетит, когда мы уйдём, и будет нам очень благодарна.
– Давай и тётушке Лукерье тоже яичко положим.
– Клади, Асенька, да сядь-ко рядом со мной, мне кое-что тебе открыть надо. Ты уже девочка большая да разумная, пора тебе и правду знать.
Ася с недоумением посмотрела на мать и тихонько присела на скамеечку рядом с ней.
Видишь ли, дочка, жизнь иногда бывает очень запутана, но не нам с тобой о том судить. Господь нас по жизни ведёт. Когда-то давно твой батюшка был женат на сестрице моей Лушеньке.
– А ты где была? – удивлённо посмотрела на неё девочка.
– А я в ту пору была очень далеко, у меня был другой муж, Любочкин отец, царствие ему небесное. Видишь, какая она у нас чернявенькая, это она в отцову, в цыганскую породу удалась.
– А потом вы с папой обвенчались, и появилась я? – быстро сообразила рассудительная девочка.
– Не совсем так, доченька. Ты появилась раньше. И родная твоя мать – моя сестрица Лушенька. Ты девочка большая, разумная, одиннадцатый годок уже идёт, и негоже тебе не знать родимой матушки.
Ася растерянно смотрела на Тюшу.
– Но все ведь говорят, что я на тебя похожа, – в глазах её стояли слёзы, она не хотела верить тому, что услыхала.
– Так и есть, потому что мы с Лушей были очень похожи. Она и имя тебе в честь меня дала. Ты ведь Анастасия! И я Анастасия!
Ася растерянно улыбнулась.
– Да ты не расстраивайся, дочка! Ты всегда будешь моей доченькой. И я тебя всегда буду любить. Но я не могу больше хранить эту тайну. Ради памяти сестры. Это она твоя настоящая мать, она тебя родила и вскоре же померла. А я тебя вырастила. Так что ты теперь только богаче стала. У тебя две матушки: мама Тюша и мама Луша. Ну, что ты кручинишься? Улыбнись скорей! Она сейчас смотрит на нас с небес и радуется, что ты знаешь, кто твоя родная мать. Ей ведь там горько было думать, что родная её доченька живёт себе и не знает правды о ней, не матушкой её зовёт, а тётушкой Лукерьей. Это же неправильно!
Асенька, нахмурив лобик, старательно переваривала неожиданную новость. Наконец она спросила:
– А тятенька? Он мне родной?
– Родной, конечно! Да и я тебе родная, девочка моя! У нас ведь одна кровь течёт!
Домой Ася возвращалась притихшая и задумчивая. Любушка молча взяла её за руку и шагала рядом. Они уже отстали от всех родственников, но продолжали шагать не спеша.
– Люба, а ты знала, что мы не сёстры? – несмело спросила Ася.
– Как это не сёстры?! Сёстры мы!
– Ну, что не родные?
– Знала, ну и что?
– А мне почему не сказывала?
– А зачем? Твой батюшка стал моим отцом, а моя матушка – твоей матерью. Мы всё равно родня. Помнишь, у нас тётушка Нюра из Екатеринбурга гостила с семьёй? Так вот, Варя, дочка её, звала меня кузиной. А у нас в заводе говорят «сродная сестра». А если сродный брат, то у них в городе «кузен» называется. Это они там по-французски говорят. Значит, и мы с тобой кузины!
– А мне больше нравилось быть твоей родной сестрой. Ты такая баская2, вон на тебя все оглядываются! Я думала, что вырасту и стану такая же, как ты. А оказывается, мы даже не родные.
– Ты вырастешь и ещё баще меня станешь! – воскликнула Любочка. Она не могла смотреть, как мучается её сестрёнка. И зачем только матушка рассказала ей? Подождала бы, пока она немного повзрослеет. Люба ведь молчала, никому не рассказывала, хоть она и знала всё. Правда, чего греха таить, молчала-то она больше потому, что ей и самой хотелось, чтоб её все считали Беловой. И хотя зеркала говорили ей, что она совсем других кровей, она любила, когда отчим в шутку называл её «Любовь Ивановна», да и она звала его не иначе, как «тятенька». Но самое главное – это родство ещё и приближало её к Василке.
– Любаша, постой! – раздалось сзади, когда они перешли через реку по деревянному мосту.
Девицы остановились. Их догонял Гришка Титов.
– Чего тебе? – сердито ответила Люба.
– Ты, это… ты… – замялся он, – приходи вечером на улошной качуле3 качаться. – Там весело всегда бывает, Петька на гармошке играет, девки частушки поют. А парни как зыбают – прямо страх, как высоко подлетают! Все визжат! Весело! Уже вторую неделю качуля стоит, а ты ни разу не была. Приходи, а?
Любушка пожала плечами:
– А я и в своём дворе могу покачаться, чего мне там делать?
– Там же веселее! Почитай, вся улица собирается! – уговаривал её кавалер.
– А я тоже хочу туда! – тихонько дёрнула сестру за руку Ася.
– А ты ещё малявка! Тебя вечером мамка не отпустит! – заявил Гришка, сразу смекнув, что ему совсем не с руки, если девица придёт с младшей сестрой.
– Ладно, мы подумаем, – отрезала Любаша и пошла дальше.
– Я ждать буду! – крикнул парень им вслед.
– Любочка, а он твой ухажёр? – спросила Ася.
– Ещё чего!
– А чего тогда он тебя зовёт на улошную?
– Не знаю.
– А тятенька говорил, он к тебе свататься хочет.
– Мало ли что он говорил!
– Любочка, а если тебя просватают, то ты от нас уйдёшь в другую семью?
– Чего это ты, никуда я не собираюсь уходить!
– Не уходи, Любочка, мне без тебя тоскливо будет.
Любаша обняла сестрёнку:
– Глупенькая ты моя! Куда ж я от тебя уйду?
Глава 3
Анфиса закончила сеять репу и присела отдохнуть на скамейку под цветущей черёмухой. Дурманящий запах поманил её в прошлое. Вспомнилось вдруг, как когда-то сиживала она тут с дочерьми, как они книжки вслух читали, из Екатеринбургу привезённые. До чего же давно-то это было! Тогда ещё и Луша жива была, тоже к ним подсаживалась с рукоделием да и слушала. Эх, бежит времечко! Уже и здоровье не то. Раньше, бывало, много чего за день успевала переделать, а теперь вот чуток внаклонку поработала, и голова опять кружится. И отдохнуть уже хочется. Но сама-то она ещё ничего, а вот Проша сдаёт, и это видно. Давно ли девок замуж выдавали, он ещё совсем крепкий был мужик, а вот, поди ж ты, слабеет на глазах. Может, ещё из-за того, что не у дел остался. Как чугунку-то эту построили, так и постоялый двор не особо нужен стал. Мало кто теперь на подводах-то ездит, все по железной дороге норовят. Ждали эту дорогу, ждали, думали, с дочерьми чаще видеться будут, а о том, что она по ним вот так ударит, и не предполагали. Невелик теперь доход с постоялого-то двора. Разве что редкие путники заедут или гуртовщики со стадом иногда остановятся.
Да ладно, они с Прохором уже своё доживают, немного им надо. А вот Ивану как быть? Ну, шорничает он, как и прежде, да только невелик доход с этого. Можно, конечно, Василия попросить, чтоб он в завод его пристроил. Да только захочет ли сам-то Иван? Не те уже годы, чтоб с подмастерьев начинать. А семья у него немалая – четверо ребятишек, всех одеть-обуть да накормить надо. Любушку, того и гляди, просватают. Приданое готовить пора, тоже деньги немалые, одной мануфактуры сколько закупить придётся. Конечно, Тюше родители наследство оставили, и это хорошо, небедные они люди были. А ведь наследство-то и профукать недолго, коли без постоянного дохода остаться. Анфиса, знамо дело, при необходимости поможет сыну. Есть у неё спасение на самый крайний случай, но она о том молчит. После смерти деда Степана прибрала невестка золотой слиточек, который он долгие годы в старом берестяном туеске с крупой хранил. Теперь она его сберегает. Но о том никто не знает. Кроме Прохора, конечно.