Журнал «Рассказы». Тени демиургов

Сборка

Сыну

2002 год, квартира на улице Фрунзе

Яна проснулась от грохота и отборной матерщины. Открыла глаза и секунду смотрела на потрескавшуюся побелку, приходя в себя. По радио, под которое она засыпала и просыпалась, играл новый хит «Сойти с ума» группы «Reflex». Яна потянулась к прикроватной тумбочке и выключила магнитофон.

Из коридора снова послышались матерные причитания. Конечно же, голосом Кирилла.

Яна поднялась, накинула халат и выскочила из своей комнаты.

– Что тут опять происходит?

Кирилл тащил по коридору старый сталинский шкаф с зеркалом. Ему помогал какой-то мужчина весьма непрезентабельного вида: неумытый, в грязной шапочке с помпоном и телогрейке, от одного вида которой неприятно свербило в носу.

– Яна! Не мешай!

Кирилл, младший брат Яны, выглядел немногим лучше своего спутника. Руки были перепачканы, как будто он возился в грязи. На куртке пропечатались пыльные линии. Пахло мазутом и мусоркой.

– Кто это, Кирилл? Кого ты опять притащил домой?

– Здрасьте, – улыбнулся натужно незнакомец.

– Это Лешка. – Брат тянул шкаф вперед, помощник страховал сзади. – Он помогает.

Они протащили шкаф вперед, установили его у двери в комнату Кирилла. Она была закрыта на замок. Брат никого не подпускал к своему жилищу. Даже открывал и закрывал его, только когда никто не видит.

– Отец не для того нам квартиру оставил, чтобы ты сюда бомжей таскал.

– Не надо обзываться на Лешку. У него тяжелая жизненная ситуация и образование.

– Какое к черту образование, Кир? Выпроводи его немедленно.

Кирилл развернулся, поклонился товарищу и пожал руку. Лешка кивнул Яне и ушел в сторону входной двери. Через несколько секунд та захлопнулась.

Только теперь Яна увидела, что оба не удосужились разуться. По коридорному паркету тянулись влажные грязные следы.

– Убирать сам будешь.

– Несомненно.

– Объяснись.

– Этот шкаф, – Кирилл коснулся ладонью заляпанного зеркала, – я обнаружил на втором этаже. Соседи выставили. Очень хороший и крепкий шкаф, попрошу заметить. Нельзя просто так добру пропадать. Сам я его не дотащил бы, он тяжеленный, как все советское. Вот и попросил Лешку.

Яна устало выдохнула. Подошла поближе к брату и вгляделась в его лицо:

– Кирилл, когда это прекратится? Я даже боюсь представить, что у тебя там, – она указала на дверь в его комнату.

– У каждого свои пороки. Прости младшенькому его маленькую слабость.

– Это уже совсем нездорово выглядит. Ладно, когда ты клетку вонючую притащил…

– Вообще-то я ее отмыл!

– Неважно. Ладно, когда ты сломанный телик забрал. Ладно, когда пришел с набором сковородок, на которых живого места не было. Ладно, когда две коробки промокших книг затаскивал. Ладно! Но этот чертов шкаф! Еще и с каким-то бомжом. Это ни в какие ворота уже.

– Не говори так про Лешку, – сказал Кирилл. – У него…

– Я поняла, образование.

– Вот именно, он тебе не оболтус какой-то.

С улицы слышался размеренный шелест шин и редкие гудки. Яна покачала головой и отошла от брата. Оперлась о стену.

– Ты тащишь туда все, что ни попадя. Это же болезнь. Патологическое накопительство, мне Лариса сказала. Она по телику видела.

– Лариса твоя увлекается любовными сериальчиками и танцами с малознакомыми мужчинами. Чем она лучше бедного Лешки?

– Боже. Я же переживаю за тебя. Просто скажи – зачем?

– Мы возвращаемся к этому раз за разом. И ты знаешь мой ответ.

– Все твои ответы – какая-то чушь. Нужно сделать первый шаг. Признать, наконец, что ты нездоров.

– Пошли вместе к врачу. Еще посмотрим, кто здоровее.

– Ох, Кир.

Дверь шкафа со скрипом приоткрылась. Внутри все было заклеено детскими наклейками: черепашки-ниндзя, попугай Кеша, охотники за привидениями, Черный Плащ, волк из «Ну, погоди!». На наклейках лежал слой пыли.

– Шкаф ребенка какого-то, – кивнула сама себе Яна. – И он нужен тебе для чего? Чтобы напитать комнату воспоминаниями многих и многих людей? И через это – научиться управлять пространством? Ты сам-то себя слышишь? Это же чушь, по тебе дурка плачет.

– Признаюсь, эта версия уже мне и самому не нравится. Неправдоподобная, согласен. Но рассказать ничего не могу. Все равно не поверишь. Сама потом все увидишь.

Яна открыла дверь в зал. Помещение заливал солнечный свет. Занавески колыхались от легкого сквозняка.

– Кир, я должна рассказать отцу. После всего этого. – Она кивнула сначала на шкаф, потом на грязные следы от ботинок.

– У него и без нас забот навалом. – Кирилл скрестил руки на груди. – Зачем расстраивать папу? Ты же знаешь, что это ничем хорошим не закончится. Ни для тебя, ни для меня.

– Я долго терпела, но я больше не могу, – продолжила Яна. – Все расскажу. Пусть открывает твою чертову дверь и сам смотрит.

– Яна, он выселит отсюда нас обоих. Меня – за то, что увидит. Тебя – за то, что недосмотрела. Не надо делать ерунды.

Помолчали.

– Иди. Я буду в комнату затаскивать.

– Иду, – сказала Яна. Тут она спорить уже и не пробовала. Знала, с каким остервенением брат отстаивает неприкосновенность своей комнаты. Даже от взглядов. Проходили. И не раз.

Яна покачала головой и ушла к себе. Включила радио. Играла «Бесконечность» Земфиры.

Подпевая, Яна подошла к стационарному телефону – хорошему, кнопочному. Долго держала руку над трубкой, как будто собираясь с мыслями. Через несколько секунд все-таки решилась и набрала номер отца.

Послышались гудки.

2002 год, Петровский рынок

Рынок по выходным издалека напоминал гигантский муравейник или, как точно подмечал Лешка, попросту «человейник». В город стягивались люди с области – казалось, что закупаются они не на семью, а сразу на село.

Колгота с суетой передавалась каждому еще на подходе к рынку: таксисты спорили около дороги, не отходя от своих машин; менялы держали борсетки обеими руками, выкрикивая названия заветных валют; продавцы шапок и солнечных очков крутили свои стенды, зазывая вновь прибывших.

От шашлычных в небо поднимался дым, а вкус шашлыка оседал на языке солью и пряностями. Кирилл подумал, что людям с хорошим аппетитом тут опасно. Ничего не купишь, только объешься и спать захочешь.

– Что сегодня ищем? – Лешка был серьезен, он как будто чувствовал, что цели Кирилла судьбоносны.

– Ах, если бы я сам это знал.

Они отбились от торговцев сумками и кошельками. Прошли в ворота. Здесь начинались ряды. Кирилл двинулся вперед, мимо турецких джинсов и вельветовых пиджаков. Лешка шел следом. Сегодня он принарядился: Кирилл отдал ему приличную куртку и старую легкую отцовскую шапку.

– Хотя бы приблизительно.

– Ну, во-первых, секонд-хенд.

– Это уже запомнил, да.

– Отлично. Во-вторых, что-то изогнутое. У меня с позвоночником недостача.

То и дело поднимался весенний ветер, но обдувал он приятно. Солнце поднималось все выше и начинало припекать.

Они свернули на ряды с постельным бельем. Впереди двигалась, дребезжа, тележка с хот-догами. Запахло сосисками и горчицей. Кирилл покачал головой – есть хотелось, но было нельзя, он умел сосредотачиваться только на голодный желудок.

– Может, к врачу?

– Я не про свои позвонки, Алексей, мысли шире. И вообще – не про позвонки в физическом плане.

– Что значит – не в физическом? А в каком?

– Духовном, метафизическом, внутреннем – называй как угодно.

Кирилл вывернул на новый ряд, чтобы избежать столкновения с хот-догами. Здесь продавали куртки и шубы. Пахло уже менее приятно – каким-то средством от моли. Это Кириллу понравилось. Не отвлечет.

– Бывают внутренние позвонки?

– На них держится твоя стать, Алексей. Ты знаешь Витьку Талого?

– Ну.

– Вот как ты считаешь, что у него с внутренними позвонками? Порядок? Или так себе?

– Бесхребетная свинья.

– Вот видишь! Все ты понимаешь. Только прикидываешься.

Они шли плечом к плечу. Этот ряд был довольно просторным. Видимо, считался богатым. Кирилл знал, что до секций блошиного угла осталось минут пять – он раскинулся на северо-западной окраине рынка.

Лешка обернулся и прошептал Кириллу, склонив голову:

– Там сзади мужик идет. В синем шарфике.

– Хребетный?

– Думаю, да. Он идет за нами от самого входа.

Кирилл оглянулся. Мужчина в синем шарфике выглядел крепко сбитым, но совсем неприглядным. У него было бледное лицо, мелкие черты лица и бесцветные глаза. Зеленое кольцо на мизинце – единственное, что хоть как-то оттеняло его безликую фигуру. Таких не замечаешь в толпе. Если, конечно, они не следуют за тобой по пятам.

Что же. Кирилл выдохнул. Значит, нашли.

– На счет «три».

– Что на счет «три»?

– Просто беги за мной. Раз.

– Куда побежим-то?

– Не куда, а от кого. Два.

– Так тут рынок, что он нам сделает?

– Вопрос в том, что он увидит. Три.

Кирилл сразу рванул влево, между двух палаток, оказавшись в особом коридоре для продавцов. Здесь примеряли вещи, отдыхали работники, ожидая покупателей, здесь перекусывали и хранили запасы – в больших клетчатых баулах.

Бежали с минуту. Кирилл успел запыхаться. Продавцы недовольно качали головами. Высокий дядя с густыми усами даже пытался отвесить им пинка, покрикивая что-то о распоясавшейся молодежи. Они неслись дальше.

Справа Кирилл увидел, что женщина расстелила на дощатом помосте картонную коробку и примеряет ботинки. Продавец сидел рядом и держал зеркало. Чуть не сбив их, Кирилл снова свернул налево. От обувных рядов до блошиного угла было рукой подать.

Лешка едва поспевал за Кириллом. Бежал он смешно, сорвав шапочку с головы и держа ее обеими руками.

Солнце поднялось еще выше и начало печь уже почти по-летнему. Ветер утих, заблудившись в лабиринте рядов.

В блошином углу Кирилл появлялся время от времени, но особо не отсвечивал. Вряд ли кто-то мог здесь помнить его в лицо. Кто же его сдал?

Он знал один малозаметный переход. Блошиный угол состоял не из палаток, а из железных контейнеров, внутри которых и шла торговля. Обычно они стояли впритык друг к другу, но было место, где имелся приличный зазор. Кирилл и тощий Лешка проскочат. Их преследователь – вряд ли. Если, конечно, для него такие мелочи имеют значение. В этом Кирилл сомневался.

– Сюда. – Он махнул Лешке.

– Чего? – Издалека тот, видимо, не заметил зазор.

Они протиснулись между двумя контейнерами и вышли с противоположной стороны блошиного рынка. Прошли чуть дальше и завернули в первую приличную точку. Тут седобородый дедуля торговал старыми картинами и небольшими статуями – репликами античных скульптур и советского новодела. Вид у них был потрепанный, что придавало им дополнительного лоска.

Кирилл сразу обратил внимание на одну из статуй. Это была уменьшенная копия скульптуры «Булыжник – оружие пролетариата». Мужчина склонялся, чтобы поднять с земли большой камень. Скульптура была как раз такого размера, который требовался Кириллу. Плюс-минус.

Лешка стоял справа от Кирилла и пытался отдышаться, согнувшись, как этот самый пролетарий.

– Сколько стоит? – спросил Кирилл у продавца.

– За два отдам.

– Дорого.

– Так и сделана хорошо.

Торговаться Кирилл умел, но для начала он закрыл глаза. Сосредоточился на том, что идет от копии этой скульптуры. В полной темноте появились расходящиеся цветные круги. Три-четыре цвета. Значит, три-четыре владельца. Кирилл сжал кулаки. Подавил усилием воли все шумы, которые шли от кишащего людьми рынка. Присмотрелся к внутренней темноте.

Сначала красный – первый покупатель был человеком тяжелым и неприятным. Потом два – без особой окраски, что-то темно-серое, переливчатое. Наверное, статуя просто в магазинах пылилась. Четвертый – зеленый. С изумрудным. Человек религиозный, набожный, милосердный. Это отлично. Из-за красного выскользнуло желтое пятно. Песочно-желтое, переходящее в почти прозрачный. Хозяин этой лавки – седоволосый дед.