Шейх в моём объективе

Я ожидала уговоров. Я ожидала стука. Но вместо этого раздался короткий, тихий приказ на арабском. В следующую секунду раздался оглушительный треск. Дверь содрогнулась от страшного удара. Замок с жалобным скрежетом вылетел из пазов, щепки брызнули на ковер, и тяжелые створки с силой распахнулись, отшвырнув мое кресло в сторону, словно картонную коробку.

На пороге стоял он. Принц. Он был одет в строгую, струящуюся черную кандуру, которая делала его еще выше и шире в плечах. Лицо было непроницаемым, как у вырезанного из камня божества. За его спиной застыли двое амбалов из службы безопасности, выбивших дверь.

Он перешагнул через обломки замка и вошел в мою комнату. Охранники мгновенно закрыли за ним искалеченные двери, оставив нас наедине.

— Ты с ума сошел?! — выдохнула я, пятясь от него. Грудь тяжело вздымалась. — Ты похититель! Это незаконно! Верни мои документы, или я... — Или что? — он остановился в трех шагах от меня. Его темные глаза смотрели прямо в мою душу, сканируя каждый дюйм моего пылающего лица. — Вызовешь консула? Сбежишь через пустыню?

Его спокойствие бесило еще больше. — Ты лжец. Все это — одна большая ложь! — я бросила ему в лицо самое больное обвинение, чувствуя, как на глаза наворачиваются слезы бессилия.

Принц медленно выдохнул. Его челюсти сжались, под кожей заходили желваки. И вдруг, к моему изумлению, ледяная маска монарха дрогнула. Он сделал полшага вперед, но остановился, словно боясь напугать меня еще больше.

— Я не отпущу тебя сейчас, — тон его голоса неуловимо изменился. Исчез приказной металл, появилась странная, хриплая уязвимость. — Ты на взводе. Но... дай мне один день. Всего один день, чтобы всё объяснить. Без лжи. Без свидетелей. Только ты и я. Если завтра вечером ты скажешь, что хочешь уйти — паспорт и частный борт будут ждать тебя. Я клянусь.

Эта внезапная искренность, этот просящий тон из уст человека, по приказу которого только что выломали дверь, заставили меня притормозить. Я смотрела в его глаза и видела там отчаянную, почти болезненную надежду. Я медленно кивнула. — Один день.

Ночь я провела в кресле, то проваливаясь в сон, то прислушиваясь к шагам за дверью.

Утром, когда первые лучи солнца озарили покои, превратив их в золотую шкатулку, в комнату вошла личная прислуга. Три женщины в одинаковых темных одеждах бесшумно скользили по ковру, неся подносы с серебряными кофейниками, фруктами и какими-то шкатулками.

— Зейнаб, старшая служанка ваших покоев, — представилась женщина с жестким, волевым лицом и холодными, настороженными глазами. Она ни разу не посмотрела на меня прямо. Ее движения были безупречны, но в каждом из них сквозило ледяное, заученное презрение. Каждый раз, когда я пыталась встретиться с ней взглядом, она отворачивалась. Я чувствовала себя очередной временной игрушкой господина.

Я сидела на краю огромной кровати, чувствуя себя неуютно в этой роскоши. Когда Зейнаб потянулась к тяжелому серебряному кувшину, чтобы налить мне кофе, я не выдержала.

— Спасибо, я сама, — я протянула руку и мягко отстранила её запястье, забирая кувшин.

Женщина замерла. Её глаза расширились от неподдельного, животного ужаса. Она судорожно попыталась вырвать кувшин обратно. — Госпожа, нет! — зашипела она, её голос дрожал от паники. — Умоляю вас, отдайте! Если камеры зафиксируют, что гостья обслуживает себя сама, нас накажут плетьми! Это несмываемый позор!

Я замерла, пораженная этой жестокой реальностью дворца. Я медленно поставила тяжелый кувшин на инкрустированный столик. — Сядь, Зейнаб, — я подвинула второй пуф; мой голос прозвучал почти так же властно, как у Тарика. — Сядь напротив меня. Как равная.

Служанка в ужасе попятилась, косясь на углы комнаты, где под лепниной наверняка скрывались линзы камер. — Это запрещено, госпожа... — Я сказала, сядь, — я быстро окинула взглядом комнату. Под лепниной над дверью я заметила темное стекло камеры. За массивной ширмой из резного дерева ее обзор обрывался; скрытые объективы я искала на съемках не первый год.

Я решительно подошла к женщине, взяла её за ледяную руку и утянула в слепую зону за ширмой. Опустившись на низкий пуф, я заставила её сесть рядом. Затем я взяла кофейник, налила горячий, густой арабский кофе с кардамоном в фарфоровую чашечку и лично протянула ей.

Женщина сжала чашку дрожащими пальцами. Она смотрела на темную жидкость с таким видом, словно я налила ей яд, и переводила взгляд с чашки на меня; похоже, здесь ей впервые подали кофе. Наконец она сделала крошечный глоток. Её плечи чуть расслабились, а во взгляде, устремленном на меня, появилось нечто похожее на трепетное недоумение.

Она наклонилась ближе и быстро, почти беззвучным шепотом произнесла: — Вы добрая женщина, Майя. Вы не такая, как остальные. Остерегайтесь матери господина, Шейхи Амины. Валиде уничтожает таких, как вы. Она не потерпит чужачку рядом с сыном.

Ее слова окатили меня ледяной водой. Я хотела расспросить подробнее, но в коридоре раздались тяжелые, ритмичные шаги. Охрана совершала обход.

Я мгновенно среагировала. Выхватив чашку из ее рук, я плеснула немного кофе на блюдце и сунула ей в руки салфетку. Мы успели выйти из-за ширмы. Когда в приоткрытую дверь заглянул охранник, картина выглядела идеально: гостья пьет кофе, а нерадивая служанка суетливо протирает пролитое на столик.

Патруль прошел мимо. Зейнаб подняла на меня глаза, полные слез благодарности. Я поступила так, как велела совесть, наплевав на жестокие дворцовые устои. В этот момент я поняла, что обрела в этом враждебном дворце своего первого верного союзника.