- -
- 100%
- +
— Миссис Мэлоун, — повторил он, — я детектив Хейз. Я был здесь вчера. Мы с вами стояли вот у этого шкафа, — он указал на шкаф, — и вы доставали мне карточку бухгалтера Дэвида Райана из картотеки. Вы ещё сказали — «мистер Райан умница, считал у нас всё до цента, хоть и холостяк, но человек порядочный».
Миссис Мэлоун посмотрела на него долгим, внимательным взглядом. В её взгляде не было подозрения — было доброжелательное желание помочь и искреннее недоумение, с которым сталкиваешься, когда человек не узнаёт то, что, по твоему мнению, он должен узнавать.
— Сэр, — сказала она, — я здесь работаю шестой год. И я вас не припоминаю. Вчера у нас в офисе был один полицейский, это правда, — он приходил с мистером Блэкменом в кабинет покойного. Но это был крупный такой, седой, в сером костюме. Не вы.
— Миссис Мэлоун, это был я.
— Сэр, при всём уважении — нет.
Хейз помолчал.
— Хорошо, — сказал он тихо. — Давайте я спрошу иначе. У вашей компании есть бухгалтер Дэвид Райан?
— Нет, сэр.
— У вас есть картотека сотрудников и подрядчиков?
— Есть, сэр.
— Можно мне её посмотреть?
Она посмотрела на него с секунду. Потом — и это было то, чего он боялся больше всего, — коротко сняла очки, положила их на стол и сказала:
— Вы можете мне показать документы, сэр?
Хейз показал. Полицейский жетон, удостоверение, всё по форме. Миссис Мэлоун взяла, посмотрела внимательно, сверила с фотографией. Вернула ему.
— Хорошо, детектив. Пройдёмте.
Они прошли в маленькую комнату за её стойкой — архивную, с двумя рядами деревянных картотечных шкафов, аккуратно подписанных по годам. Миссис Мэлоун подошла к одному из них — картотеке подрядчиков, — выдвинула ящик, указала Хейзу жестом.
— Смотрите сами, сэр. Это все, с кем мы работаем и работали.
Хейз смотрел сам.
Он проверил карточки на букву Р. Райны, Ральфы, Рейнольдсы, Рихтеры, Робинсоны, Роу. Никаких Райанов. Ни одного.
Проверил букву Р в картотеке сотрудников — ту, из которой вчера Мэлоун у него на глазах доставала карточку. Тот же ящик. Те же разделители. Те же бумажки. Никакого Райана.
Для полноты проверил буквы Ra, Re, Ri, Ro, Ru — все. Потом проверил букву О — на случай если карточка стояла под «О'Райан». Потом проверил букву Д — на случай если картотека была по имени. Потом проверил ящик «уволенные». Потом ящик «архив сорок шестой — пятидесятый год».
Ничего.
Миссис Мэлоун стояла рядом и наблюдала. Не с насмешкой и не с жалостью. Просто — с тем ровным вниманием профессиональной секретарши, которая привыкла к странностям посетителей.
— Сэр, — сказала она наконец, — могу я вам ещё чем-то помочь?
Хейз закрыл последний ящик. Выпрямился.
— Миссис Мэлоун. Один последний вопрос.
— Да, сэр.
— Кто ведёт бухгалтерию в «Кослоу Стил»?
— Мистер Берман. Исаак Берман. Он у нас главный бухгалтер с сорок восьмого года. Его офис — в соседнем крыле, комната сто четырнадцать. Позвать?
— Не нужно. Спасибо.
Он вышел из архивной. Миссис Мэлоун проводила его до лифта и, когда он уже нажимал кнопку, сказала мягко, почти участливо:
— Детектив. Если с вами всё в порядке — вам, может быть, стоит отдохнуть. У моего брата после Бельгии тоже такое бывало. Воспоминания, которых не было. Сказали — это от контузии. Всё прошло со временем.
— Спасибо, миссис Мэлоун.
— На здоровье, сэр.
Двери лифта закрылись. Хейз поехал вниз. Шестнадцать этажей молчания. Он смотрел в никелированную стенку лифта, в своё смутное отражение в ней. Лицо его было ровное. Не изменившееся, не испуганное, не дикое. Профессиональное. Только зрачки немного расширенные, как у человека, который только что вышел из тёмной комнаты на свет.
* * *
В половине третьего он зашёл в маленький бар у Пятьдесят девятой. Сел за стойку. Заказал бурбон и чёрный кофе. Сначала выпил бурбон, потом кофе, в таком порядке — он знал, что обратный порядок хуже. Бурбон он выпил залпом, кофе — медленно, двумя глотками с паузой.
Потом достал из кармана блокнот. Не потайной — обычный. Раскрыл на чистой странице. Написал сверху: «ФАКТЫ».
Под этим:
«1. Дэвид Райан существовал вчера. Сегодня его нет».
«2. Его квартира, офис и телефон существовали вчера как связанные с ним. Сегодня они — не связаны ни с чем, что к нему относится. Существуют сами по себе, у других людей, причём давно».
«3. Секретарша Мэлоун вчера меня видела и разговаривала со мной. Сегодня — не видела и не разговаривала».
«4. Платье на женщине, поднимавшейся с Кослоу, вчера было зелёное. Сегодня — красное».
«5. В моей памяти всё по-прежнему. В моих записях — перевёрнуто».
«6. В моём кармане есть записка моим почерком, которой я сегодня не писал. Значит, что-то из вчерашнего переходит. Не всё. Не автоматически. Но переходит».
Он поставил точку. Посмотрел на список. Допил кофе.
Потом, немного подумав, дописал внизу строчку, которая сама показалась ему ненужной и — именно поэтому — важной:
«7. Я пишу это не сходя с ума. Я пишу это очень трезво. И я это знаю».
Запер блокнот в карман.
Заказал ещё бурбон и выпил его медленно — на этот раз смакуя. Ему нужно было выстроить дальнейший план. Бурбон помогал нервной системе не перегреваться. Он знал это по фронту.
У него оставалось несколько точек опоры. Не в мире вокруг — мир, как выяснилось, мог быть тихо переписан. А в вещах, которые в мире находились ещё не до конца и поэтому не успели перепроверить задним числом. Первая — записка в левом внутреннем кармане пиджака, из сейфа Кослоу: «ищите женщину в зелёном, но это не она». Вторая — фотография из Берна, сорок третий год, очкастый незнакомец. Третья — листок в кармане пальто, с адресом Райана, написанный его собственным почерком, которого он сегодня не писал. Четвёртая — память. Его собственная память, непонятно почему устойчивая к правкам, которые стирали всех остальных.
И пятая точка — Элен Морроу, которую он ещё вчера отметил как вероятную опасность, но которая сегодня, после визита к «Шнайдерам» и к «Костелло», становилась единственным в Нью-Йорке живым человеком, кроме него самого, с кем он был вчера и с кем мог сегодня, хотя бы теоретически, сверить память.
Он расплатился. Вышел.
Из телефонной будки на углу позвонил в «Трибюн».
— «Нью-Йорк Трибюн», чем могу помочь?
— Элен Морроу, пожалуйста.
— Соединяю.
Два гудка. Потом — её голос. Низковатый, немного быстрый.
— Морроу слушает.
— Мисс Морроу. Хейз.
Маленькая пауза. Он представил, как она сидит в шумной редакции, прижимая трубку плечом к уху, и одновременно дописывает какой-то абзац.
— Детектив. Добрый день.
— Вы сегодня свободны в шесть?
— Могу быть.
— Мне нужно задать вам пару вопросов о Кослоу. Не телефонных. Есть место, где можно поговорить спокойно?
Она помолчала. Потом сказала:
— Бар «Вестсайд», на Восьмой и Тридцать девятой. На втором этаже. Там почти не бывают репортёры — слишком дорого для нас. В шесть пятнадцать.
— В шесть пятнадцать.
— До встречи, детектив.
— До встречи.
Он повесил трубку. Постоял в будке ещё секунду, держа ладонь на рычаге.
Потом толкнул дверь и вышел на улицу.
Небо над Манхэттеном было то же, что и утром, — холодное, голубое, равнодушное. Но в этой равнодушности теперь было для Хейза что-то новое. Как будто небо знало о нём то, чего он сам ещё не знал. И смотрело оно на него так, как смотрит большой зверь, уже решивший, съедать или нет.
* * *
«Вестсайд» оказался баром на втором этаже старого здания, над чайным магазином, с узкой лестницей и с тусклым освещением, которое у таких мест всегда выбирают специально, чтобы лица посетителей были видны только тем, кто сидит с ними за одним столом. Хейз пришёл в шесть десять. Элен уже сидела — в дальнем углу, у окна, выходящего во внутренний двор. Перед ней стоял бокал красного вина, наполовину выпитый.
На ней был другой плащ, не серый вчерашний, а тёмно-синий, а под ним — тёмное платье в мелкий цветочек. Волосы, как и вчера, коротко стриженные. Помада на губах — неяркая, цвета вишни. Она посмотрела на него без улыбки, но без натянутости, и показала рукой на стул напротив.
— Детектив.
— Мисс Морроу.
Он сел. Заказал у подошедшего официанта виски с содовой. Официант ушёл.
— Как ваш день? — спросила она.
— Необычный.
— В каком смысле?
Хейз посмотрел на неё. Он знал, что сейчас делает что-то глупое. Что опытный полицейский не выкладывает подробности расследования журналистке, с которой знаком сутки. Что если он сейчас скажет ей что-нибудь близкое к правде, то либо её тут же скопирует Хартман, либо это окажется на страницах «Трибюн» через два дня, либо — и это было то, чего он пока предпочитал не называть вслух даже в собственной голове, — Элен сама является частью того, что происходит, и он сейчас подаёт ей информацию напрямую.
Но ему нужно было говорить. Ему нужно было говорить живому человеку, который помнит тот же вчерашний день, что и он.
— Мисс Морроу.
— Элен.
— Элен. Хорошо. Артур.
— Артур.
— Элен. Скажите мне одну вещь. Вчера, когда мы познакомились на Седьмой авеню, у забегаловки, — что на мне было надето?
Она подняла брови.
— Странный вопрос.
— Очень странный. Ответьте, пожалуйста.
Она посмотрела на него чуть дольше. Журналистка в ней — прошло секунды две — взвесила этот вопрос и решила, что отвечать на него нужно буквально, без шуток, потому что что-то за ним стоит.
— Серое шерстяное пальто. Под ним — тёмно-коричневый костюм. Серый галстук с мелким синим узором. Рубашка белая. Шляпа — серая же, с чёрной лентой. Ботинки — тёмно-коричневые, поношенные, с тем слегка кривым каблуком, какой бывает у ботинок, которые чинили один раз. Вы левша, потому что ключи от машины у вас были в правом кармане, а вы потянулись к ним правой рукой не сразу, как потянулся бы правша, — сначала левая двинулась, потом остановилась.
Хейз смотрел на неё.
— Вы наблюдательны.
— Профессия.
— Элен, простите. А вы вчера — в чём были?
Она чуть прищурилась. Но ответила.
— Серый плащ. Под ним — тёмно-синее платье. На левом плече — брошь. Круглая, гагатовая, от матери. Сумочка — чёрная, лаковая. Шляпы не было.
— Вы уверены?
— Я помню, что я на себя надеваю, Артур. Это входит в мою дневную дисциплину.
Хейз кивнул. Он смотрел на неё и чувствовал — очень отчётливо, очень спокойно, — как у него в груди разворачивается что-то похожее на прохладное облегчение. Её серый плащ. Её тёмно-синее платье. Всё совпадало с тем, что он вчера вечером сам записал в блокноте.
Значит, её память и его память пока шли одинаково. Значит, Элен — не стёрта, не переписана, не вклеена в сегодняшний день вместо какого-то прежнего себя. Значит, она — реальный свидетель вчерашнего.
Или же — очень умело подставленный.
Он заставил себя не отбрасывать эту вторую возможность.
— Артур. — Она чуть наклонилась вперёд. — К чему этот тест?
Хейз помолчал. Потом сказал:
— Элен, я собираюсь сказать вам кое-что. Не для печати. Не для редактора. Не для коллег. Если вы подтвердите, что это так, — я буду вам благодарен до конца своих дней. Если нет — я пойму. Но больше вас к этому делу привлекать не буду.
— Слушаю.
— У Кослоу работал бухгалтер. Дэвид Райан. Вчера его карточка была в картотеке «Кослоу Стил», я её видел лично. Секретарша Мэлоун доставала её из ящика при мне. У него был адрес — Восточная восемьдесят девятая, четыреста тридцать четыре, квартира три-Б. Был служебный офис на Мэдисон, четыреста пятьдесят два, комната тысяча двести семь. Был телефон «Мюррей-Хилл» семь-ноль-два-семь-семь. Всё это я записал вчера в свой блокнот. Я это помню совершенно отчётливо. Сегодня — ни адреса, ни офиса, ни телефона, ни карточки. Картотека на его месте показывает других людей. Квартиру занимают Шнайдеры с сорок шестого. Офис — «Костелло и сын» с сорок девятого. Мэлоун сегодня меня не узнала. Сказала, что никакого бухгалтера Райана у них не работает и не работало.
Он остановился.
Элен смотрела на него. Не моргая. В её глазах — и он это видел, и на это он надеялся, — медленно, очень заметно, происходил тот внутренний процесс, который бывает у людей, привыкших проверять всё на факт, когда они слышат нечто, не укладывающееся ни в одну проверяемую категорию.
— Артур.
— Да.
— Вы проверяли, нет ли в городе другого бухгалтера с той же фамилией?
— Проверю. Но вчера я звонил в «Мюррей-Хилл» семь-ноль-два-семь-семь, мне ответил мужчина, представился «Райан», я сказал ему, что я из полиции, он сказал, что вечером будет дома. Я слышал его голос. А сегодня тот же номер принадлежит рекламному агентству четыре года.
— В записи звонка?
— Нет. Я звонил со своего стола, записей нет.
Элен помолчала. Потом — и это было то движение, которого Хейз больше всего боялся и больше всего ждал, — она сделала вдох и сказала:
— Артур, простите за прямой вопрос. У вас бывали галлюцинации? Контузии?
— Одно ранение головы. Арденны, бельгийская деревня, зима сорок четвёртого. Месяц в госпитале. После — обычная служба. Никаких галлюцинаций. Никаких провалов. Врачи в полиции подтвердят — ежегодное обследование я прохожу. Память у меня феноменальная, это моя главная рабочая черта, и её никто никогда не ставил под сомнение, включая меня самого.
— Хорошо.
— «Хорошо» в смысле верите или в смысле пока берёте в рамку?
Она улыбнулась — коротко, одной стороной рта.
— В смысле пока беру в рамку. Но рамка — большая. Артур, давайте я сделаю одну вещь. У меня есть знакомый в архиве «Трибюн». Он сегодня ночью ещё работает. Я попрошу его проверить, есть ли в наших старых номерах за последний год хотя бы одно упоминание бухгалтера Дэвида Райана, в любом контексте. Если такого упоминания нет — это, конечно, не доказательство. Если есть — это будет означать что-то очень странное. Потому что по вашим словам этого человека не существует уже, похоже, по крайней мере с сорок шестого.
— Спасибо.
— Не благодарите. Мне этот случай интересен.
— Интерес — опасная штука, Элен.
— Знаю, Артур.
Она сделала глоток вина, посмотрела на него поверх бокала. Ему показалось, что в её взгляде в этот момент мелькнуло что-то, похожее на беспокойство, — не за себя, а за него. Как будто она уже понимала, что, если его история правда, его дело — плохо.
— Артур.
— Да.
— Если это всё правда — кто-то очень могущественный чистит следы.
— Я знаю.
— Тогда зачем вы мне рассказали?
Он помолчал.
— Потому что мне нужен второй свидетель вчерашнего дня. Вы — лучший кандидат. Либо я вам могу доверять, и тогда мы вдвоём против тех, кто чистит следы, и у нас есть шанс. Либо я вам доверять не могу, и тогда, — он усмехнулся невесело, — у нас всё равно всё очень плохо.
Элен отпила вина.
— Справедливо, — сказала она. — Мне нравится такая постановка.
— Рад, что нравится.
Они посидели молча. В баре играла тихая музыка — кажется, трио где-то дальше, за залом, играло что-то мягкое, не джаз и не совсем классику, что-то из тех вещей, которые ставят в барах, чтобы посетителям было легче думать о своём.
— Артур.
— Да, Элен.
— Что вы будете делать дальше?
Хейз посмотрел в окно. На внутренний двор — кирпичные стены, пожарные лестницы, тусклые окна напротив, чьи-то силуэты.
— Я буду вести дело. По обычной процедуре. Как будто всё в порядке. Буду допрашивать свидетелей, собирать улики, писать отчёты. Потому что, Элен, если я сейчас кому-то из начальства скажу то, что сказал вам, меня в тот же день отстранят, отправят в отпуск «по нервам» и поставят вместо меня человека, который поведёт это дело так, как нужно тому, кто чистит следы. А этого нельзя допустить.
— И параллельно?
— Параллельно я буду хранить то, что у меня остаётся в карманах. И в памяти. И учиться не доверять собственным записям. И писать — себе же — дублирующие записи в двух-трёх местах. И проверять каждый час, стоит ли мир на том месте, где я его оставил.
Элен кивнула. Медленно. Серьёзно.
— Артур.
— Да.
— Я вам помогу.
— Почему?
Она пожала плечами.
— По трём причинам. Одна — профессиональная: это лучшая история, которую я увижу за всю карьеру, если она окажется правдой. Две остальные — не ваше дело.
Хейз впервые за весь вечер улыбнулся.
— Понял.
— Хорошо.
Они заказали ещё. Сидели часа полтора. Ближе к восьми Элен сказала, что ей нужно в редакцию — сдать материал к утреннему выпуску, — и ушла. Хейз проводил её до лестницы и вернулся к стойке. Посидел ещё минут двадцать, допивая виски, думая в тишине.
Потом расплатился, надел пальто и вышел.
* * *
На Восьмой авеню дул ветер. Слабый, холодный, нью-йоркский осенний ветер, несущий по тротуару обрывки газет и мокрые листья из Центрального парка. Хейз поднял воротник и пошёл пешком — до Тридцать четвёртой, где оставил машину.
На середине пути, где-то у угла Тридцать шестой, он сунул руку в карман пальто — за сигаретами. Сигареты были на месте. Но, нащупывая пачку, пальцы его снова наткнулись на листок бумаги.
Другой листок. Не тот, что утром.
Хейз остановился. Отошёл к витрине закрытого обувного магазина, встал в свет уличного фонаря, вытащил листок.
Это был сложенный вчетверо лист из его же блокнота. Но не тот, что утром, — тот он переложил в крестовый кармашек под крестик Кэтрин. Этот был новый.
Он развернул.
На листке его собственным почерком, тупым карандашом, было написано шесть строчек:
«Артур.
Если ты это читаешь — значит, ещё не поздно.
Его зовут Ланге.
Он приходит ночью. Всегда. Запах озона.
Не доверяй Хартману.
И береги Элен».
Хейз смотрел на лист.
Ветер поднял угол бумаги. Хейз прижал его большим пальцем.
Читал снова. И снова.
Никакой даты. Никакой подписи. Никакого обращения «детектив» — только «Артур». Писал тот, кто знал его лично. Писал тот, кто знал, что у него за листом будет это имя — Ланге, — которого Хейз сегодня не встречал, не слышал, не представлял. Писал тот, кто знал про Хартмана — которого утром Хейз сам впервые за девять лет работы отметил как подозрительного, только из-за одного нехарактерного вопроса. И писал тот, кто знал про Элен — которую Хейз впервые увидел вчера и с которой только что, час назад, разговаривал в «Вестсайде».
Хейз поднял голову. Посмотрел на проезжающие машины. На шумный угол. На цветочный магазин через улицу, где хозяйка-гречанка убирала витрину.
Потом посмотрел на листок.
Потом — на свои руки.
Листок был у него в левой руке. И листок был написан его почерком — тем самым, которым он полчаса назад подписывал счёт за виски в «Вестсайде». Наклон букв, форма буквы «Д», характерная чёрточка в конце росчерка — всё его.
Но он не писал этого листка.
И ещё два часа назад этого листка у него в кармане не было — он помнил точно, потому что в баре доставал из кармана ту же пачку сигарет и проверял, есть ли спички.
Значит, за последние два часа — в «Вестсайде», или на улице, или где-то — этот листок появился у него в кармане.
Хейз вернул листок в карман. Отошёл от витрины. Закурил.
И медленно, очень медленно пошёл дальше.
Он думал о двух вещах.
Первая: где-то рядом с ним есть кто-то, кто может подкладывать ему письма от самого себя, не будучи при этом им самим. Либо — и это было вероятнее, но страшнее, — этот кто-то и есть он сам, только не этот, а какой-то другой. Тот, который знает то, чего этот пока не знает. Тот, который уже прошёл этот путь однажды. Тот, который сейчас, за кулисами этой реальности, пытается предупредить его прежде, чем тот, кто «чистит следы», снова всё перепишет.
И вторая: если письмо в кармане — от него самого, из какого-то другого витка этой истории, — то у этого витка уже был конец. И, судя по тону письма, — не тот конец, который хотелось бы повторить.
«Береги Элен».
Он смотрел под ноги, на мокрые от вечерней росы плиты тротуара, и шёл к машине.
Где-то в небе над Манхэттеном, неслышно для людей, что-то уже поворачивалось. Не шестерёнки времени — они, если и существовали, крутились тихо, — а что-то другое: внимание мира. Оно поворачивалось на Хейза. Медленно и неотвратимо, как поворачивается на добычу голова большой птицы.
И впервые за этот странный день Хейз понял — до конца, без возможности обратного хода, — что он не сходит с ума.
Что хуже.
Он — видит.
Глава 6
Запах озона
Ночь после «Вестсайда» Хейз решил не спать. Это было не то решение, которое человек принимает за столом, под крепким кофе, взвешивая за и против, — это было решение, которое принимается само собой, без слов, в тот момент, когда человек понимает: если он сейчас ляжет и закроет глаза, часть мира в эту паузу, возможно, перепишут, а он этого не увидит.
Он вернулся домой в половине десятого. Поставил чайник. Разделся до рубашки. Развесил на спинке стула пиджак с двумя листками — утренним и вечерним, — аккуратно переложив их перед этим в тетрадку, перевязанную резинкой, которую убрал в личный сейф под столом. Туда же он положил блокнот с «Фактами» и конверт с фотографией из Берна. Сейф запер, ключ повесил на цепочку с крестиком Кэтрин и сунул под рубашку.
Потом сел за кухонный стол.
Заварил крепкий чёрный кофе, без сахара. Достал чистый лист бумаги из ящика. Ручку — перьевую, старую, с фронта, — которую доставал только в особых случаях, потому что обычным письмом писал карандашом. Сел и стал думать, как работать.
Мысль, к которой он пришёл в «Вестсайде» и которая теперь, на свежую голову, после двух рюмок виски и часа ходьбы по холодному ветру, уложилась в твёрдую форму, была такой. Если мир вокруг него можно править, — значит, его, Хейза, задача разделяется на две. Первая: вести дело. Обычное дело об убийстве Дэниела Кослоу в «Алгонкине», со всеми процедурами, с опросами свидетелей, с отчётами, с карточками. Эту задачу он оставит на поверхности. Делать её будет как всегда — добротно, не привлекая лишнего внимания, давая начальству, Хартману и кому бы то ни было ещё ровно столько прогресса, сколько ожидается от обычного детектива по обычному делу.
Вторая задача — настоящая. Называлась она так: перестать быть слепым, когда мир правят.
Для этой задачи нужна была система.
Хейз писал на листе, номеруя пункты:
«1. Второй блокнот. Всегда при себе. Не в кармане пиджака — в подкладке или внутри обложки полицейского удостоверения. Дублирует записи основного. Если основной изменится — сравнить».
«2. Третий пункт памяти — у другого человека. Элен. Каждый день пересказывать ей ключевые факты дня. Если она помнит одно, а я другое — отметить».
«3. Свежий телеграфный бланк в кармане. Каждое утро — одно слово на нём. Ключевая деталь дня, которую бы я заметил. Если деталь стёрта из мира — слово останется. Бланк сложить и положить в место, которое, вероятно, не будут править (карман, поношенная шляпа, внутренняя сторона манжета)».
«4. Фотографировать важное. Камера — маленькая, „Минокс“. Достать завтра из ломбарда у Ковальского — я закладывал её два года назад, квитанция в левом ящике».