Слепой котёнок

Глава

ДИЛЕММА ДИКОБРАЗОВ.

КНИГА 1. СЛЕПОЙ КОТЁНОК.

Посвящается

моей половинке Ларисе

(без которой я бы никогда не решился)

лучшим друзьям Игорю и Вике

неугомонному и наглому Симону,

который всегда со мной.

Пролог

14 сентября 1970 года, Марокко

Старик стоял на коленях уже несколько часов, продолжая неистово молиться. Юный бог приходил в его фруктовый сад, широко раскинувший ряды ухоженных деревьев по благодатной долине Тадла, не каждый день, а зачастую и не каждую неделю, и только в сезон созревания плодов. Но Хассан Абди всегда был рад его приходу, искренне считая, что на него самого, на его землю и на его семью падает тень благословения от силы Его.

Маленький алтарь, что Хассан соорудил под Его любимым деревом, никогда не пустовал: финики и инжир в глиняном горшочке, спелые гранаты, истекающие соком при малейшей попытке разломить их, апельсины и лимоны в корзине, заботливо укрытой тяжёлой белой тканью, фисташки в пиале и, конечно же, мандарины, которые юный бог любил больше всего. Старик заботливо обновлял дары каждый день, меняя фрукты на свежие, а когда ему нездоровилось, всегда посылал одного из правнуков, спокойного и тихого черноглазого Насима, позаботиться о святом месте. Родные давно смирились с причудами патриарха, беззлобно шутя между собой над главой многочисленной семьи Абди, но всегда делали это, только убедившись, что старика нет рядом, потому как спины многих из них помнили удары тяжёлого посоха Хассана. Выточенный из кривоватой ветки мандаринового дерева руками самого старика, посох незамедлительно шёл в дело, когда Хассан хоть краем уха слышал пересуды об алтаре, разложенных фруктах и странном мальчике, непонятно как пробирающемся в сад и морочащем старику голову.

Иногда Он оставлял что-нибудь на алтаре в ответ, забрав подношения. Его дары были необычными, а иногда даже странными: никогда не виденные Хассаном за его долгую жизнь фрукты и ягоды, очень вкусные маленькие орехи в коричневой твёрдой скорлупе, ядовито-зелёного или тёмного цвета сладкий лимонад в стеклянных бутылках. Особенно любил старик крупную, с ноготь величиной, кислую и терпкую чёрную ягоду, что иногда появлялась на алтаре к исходу лета. Однажды это и вовсе была плитка шоколада с изображением голубоглазого младенца в платке на обёртке. Шоколад Хассан отдал правнукам, а упаковку спрятал у себя в вещах. Пророк говорил, что в День Воскресения жестокой каре подвергнутся те, кто создаёт образы, но рука не поднялась выкинуть или сжечь бумагу с необычным притягательным рисунком. Иногда Хассан, сидя поздней ночью у костра, доставал эту обёртку и долго рассматривал: казалось, в колеблющихся отсветах пламени младенец так внимательно смотрит на него, что взгляд голубых глаз проникает до самых глубин изрядно зачерствевшей за прожитые десятилетия души. Чтобы загладить свой грех, приходилось потом молиться до самого рассвета, но патриарх был так стар, что ночное бдение для него было скорее обыденностью, нежели испытанием.

Бывало, что юный бог, закатав рукава своей странной одежды, садился на ковёр, разложенный в тени мандаринового дерева, рядом со стариком, и что-то рассказывал на незнакомом, грубовато звучащем языке, который никак нельзя было назвать певучим и ласкающим слух. В ответ Хассан неторопливо говорил о своей семье, о любимом саде, обо всём том, что увидел и узнал за долгую жизнь. Да, Хассан Абди никогда не покидал пределы долины Тадла, но воспоминаний у него накопилось достаточно, и всегда было что рассказать: первая увлечённость молодой девчонкой из соседней деревни, свадьба, рождение старшего сына, да много чего. И хотя собеседники не понимали друг друга, старику казалось правильным поделиться своей историей в ответ на Его историю. Они пили из маленьких стаканчиков атай – мятный чай, что так хорош в жару, ели бастилу или бриуаты, которые так вкусно готовила его средняя дочка Амина, и говорили каждый о своём. И им было хорошо и спокойно. Члены семьи иногда видели их сквозь просветы в ровных рядах цитрусовых деревьев, но никогда не подходили – патриарх строго запрещал беспокоить Его.

Но сегодня всё было не так. Тяжкое испытание пришло в дом семьи Абди, и старик с самого рассвета стоял на коленях возле алтаря, вознося молитвы и призывая на помощь юного бога, веря и надеясь, что Он услышит и придёт. И если Он потребует жизнь за жизнь, то старик без колебаний был готов к ахирату, концу пути и началу загробного существования правоверного мусульманина. Хассан закончил очередную молитву, достал свой старый кинжал куммию и неторопливо, с достоинством и выдержкой провёл бритвенно-острым, чуть загнутым к концу лезвием по ладони. Богам нужны жертвы, ведь так? Струйка крови полилась на алтарь, а старик смотрел, как густые алые капли красят светлый камень. Вскоре седая склонённая голова повернулась чуть влево. Ветра сегодня не было, и в тишине сада хорошо был слышен звук приближающихся шагов. Он пришёл.

Глава 1.

6 мая 1965 года, Берёзовка

Зинаида Павловна Синичкина нависала надо мной, словно ледокол «Ленин» над ледяным торосом. В одной из книжек, что валялись у нас дома ровным слоем на большинстве горизонтальных поверхностей моей половины комнаты, я видел картинку с этим могучим кораблём, продирающимся сквозь льды Арктики. Было очень похоже. Я сжимал в опущенных руках тонкий учебник по русскому языку за третий класс, делал покаянное лицо и внимательно следил за обстановкой вокруг, собираясь максимально быстро отскочить в случае попытки рукоприкладства в свой адрес.

Наш классный руководитель, Лидия Ивановна, сидела за учительским столом, склонив голову немного набок, и постукивала кончиком остро заточенного карандаша по стопке тетрадок. В центре класса вольготно расположились «Монтекки» и «Капулетти» этого четверга. Намечалась большая весенняя уборка, поэтому все парты и стулья были сдвинуты к стенам и окнам, образуя в центре помещения свободную площадку. Напротив меня стоял мой одноклассник Сашка Синичкин, чей распухший нос сейчас походил на крупную перезрелую фиолетовую сливу, а под глазами уже начали наливаться тёмные круги. Его огромная мамка, шириной почти в дверной проём класса, цепко держала Сашку за плечо, потряхивая сыном, словно нашкодившим щенком, при декламации каждой обвинительной фразы в мой адрес. Старший Синичкин, высокий и лысоватый тракторист Владимир, которого все на селе называли не иначе как «Вова-трансформатор» за регулярное разгульное гудение после получки, сидел на парте у стены, хмурился и недовольно жевал нижнюю губу – вместо обеденного «забивания козла» с мужиками он был выдернут в школу по абсолютно незначительному, на его взгляд, поводу: ну подрались пацаны и подрались, обычное же дело.

Мама с отчимом стояли за моей спиной, выслушивая громогласную сторону обвинения, поэтому в данный момент времени я их не видел. Зато прекрасно слышал громкое недовольное сопение Артурчика и затылком чувствовал неотвратимое приближение карающей длани своей любящей, но строгой родительницы. Надо было срочно как-то выкручиваться из сложившейся ситуации.

Зинаида-ледокол сверлила меня маленькими злобными глазками, широко расставив ноги-тумбы, уперев огромный окорок руки в могучий бок, и, раскачивая из стороны в сторону другим окороком растрёпанного Сашку, ревела пароходным гудком на весь класс:

– Не верю, что ты изувечил сыночку этой тонкой книжицей! Ему же половину лица разнесло. Признавайся – ударил стулом или ногой! Покажи, покажи мне, как ты это сделал!

Я удивлённо воззрился на неё и резко, без замаха, саданул Сашку ребром учебника по носу снизу вверх, ровно как и в первый раз, на уроке. Со всей дури заехал, изо всех своих невеликих силёнок. Оппонент взвыл так, что меня слегка оглушило звуковой волной, и шлёпнулся на зад, закрыв лицо ладонями.

– Вот прям так и ударил, Зинаида Пална, видели? – Синичкину, казалось, «обнял дед Кондратий», как любила говаривать моя бабка. В классе повисла тишина, только крупная майская муха гулко билась об оконное стекло, да Сашка подвывал на одной ноте.

Зинаида, наконец, отмерла и замахнулась на меня своим розовым окороком, сделав такое страшное лицо, что им легко можно было напугать до мокрых штанов роту гитлеровцев в штыковой атаке. Привыкшая тягать огромные кастрюли в столовой при совхозе, Зинаида вполне могла, например, взять меня за шкирку одной рукой, раскрутить над головой и перекинуть через школьный забор. Я понял, что если не увернусь, от меня и мокрого места не останется, поэтому со всей поспешностью отскочил в сторону и незамедлительно перешёл в наступление:

– За то, что ваш сын сегодня сказал при всём классе про мою маму, я каждый день буду бить его, пока весь не посинеет. А ведь повторял он ваши слова, Зинаида Пална!

– Та-а-ак, а ну-ка, Витя, что там было сказано Александром? Дословно! – мама, напряжённая, словно пружина, шагнула так, чтобы встать между Зинаидой и мной, прикрывая меня от покрасневшей разъярённой фурии. Мужчины подобрались, Трансформатор поднялся со своего места, по привычке отряхивая брюки – не такие уж у нас грязные парты. Лидия Ивановна привстала, явно готовясь как-то разрядить ситуацию.

– Он говорил так: «А моя мамка сказала, что твоя мамка – главнейшая шалава на селе». – чётко продекламировал я, передразнивая тонкий и гнусавый голосок одноклассника.

Завертелось. Хищной тигрицей, одним прыжком мама подскочила к Зинаиде и вцепилась той в волосы. Видели когда-нибудь кошку, которая защищает котят от здоровенной собаки, бесстрашно бросаясь прямо на оскаленную пасть? Мама, хоть и была на голову выше Синичкиной, но в весовой категории явно сильно проигрывала, поэтому, когда Зинаида начала метаться от боли по классу, маму просто мотало за ней. Выглядело это так, будто ковбой на родео пытается удержаться на обезумевшей лошади, кое-как вцепившись руками в поводья.

Вова-трансформатор, сжав кулаки, бросился вперёд, но был оперативно остановлен Артурчиком. Воспользовавшись ситуацией, я с разбега вскочил на парту у окна и оглядел поле боя. Синичкина уже стряхнула с себя мамку, но явно проигрывала в рукопашной, короткими руками с трудом отбивая ловкие оплеухи моей родительницы. Мужчины же, каждый прихватив своего оппонента за лацкан пиджака, свободной рукой портили лицо противника со всем прилежанием. Классная так и застыла с открытым ртом, явно растерявшись. Сашка самозабвенно ныл, сидя на полу посреди развернувшегося Бородино, и размазывал кровь и сопли по лицу.

– Они сошлись. Волна и камень,

Стихи и проза, лёд и пламень

Не столь различны меж собой.

Сперва взаимной разнотой

Они друг другу были скучны;

Потом понравились; потом

Съезжались каждый день верхом,

И скоро стали неразлучны!

Я громко декламировал стихотворение, перекрикивая шум драки. Возымело действие: женский дуэт распался на отдельные, злобно зыркающие друг на друга растрёпанные составляющие. Главы семейств так и застыли с занесёнными для удара кулаками, ошарашенно глядя на меня.

– Да здравствует Великая Октябрьская социалистическая революция! Ура, товарищи! – выкрикнув лозунг, почерпнутый на осенней демонстрации трудящихся, в которой я участвовал вместе с родителями прошлой осенью, я выпрыгнул в раскрытое окно, благо наш класс располагался на первом этаже здания школы. Одним местом чую, надо тикать, пока всем не до меня. Лучше подожду родителей за забором. Сзади раздался крик наконец-то пришедшей в себя Лидии Ивановны:

– Немедленно прекратите это безобразие, или я вызову милицию! Вы не на базаре, в конце-то концов, а в учебном заведении! Бело-о-ов, а ну, вернись в класс!

Нашла дурака.

Глава 2.

6 мая 1965 года, Берёзовка

В ожидании родителей я уселся на гранитный валун, с незапамятных времён лежавший недалеко от большого дуба, росшего напротив входа на территорию школы. Когда-то строители поленились вывезти эту здоровенную каменюку после окончания возведения двухэтажного школьного здания, так она и прижилась под деревом, уже уйдя в землю на пару ладоней. Гранит был приятно прохладным в этот тёплый майский день. Сердце постепенно успокаивалось, а взмокший от пота лоб быстро высох под порывами лёгкого ветерка. Поёрзав на валуне и прикинув, что мать с Артурчиком вряд ли скоро освободятся после того знатного переполоха, который устроили все действующие лица недавнего представления, я начал наблюдение за потоком солнечного света, медленно крадущимся к припаркованному в тени здания директорскому «Запорожцу».

Солнце, как охотящаяся на осторожную птичку кошка, по паре сантиметров в минуту приближалось к благородно-красному «запору», а мои мысли вольготно разбежались по бескрайнему полю научных и не очень экспериментов, которые я готовился провести над собой. Кто другой на моём месте сейчас бы мучился и страдал, ожидая неизбежную и серьёзную кару за сегодняшние проделки, но я давно перестал бояться по пустякам. Дед по матери, Мирон Матвеич, накрепко вдолбил в мою маленькую голову народную пословицу: «Сам заварил, сам и расхлёбывай». Все известные мне наказания я давно испробовал на собственной шкуре и находил более утомительными, нежели страшными. Было даже слегка любопытно, как сегодня выкрутятся родители в попытке подыскать для меня что-то новенькое.

***

Странности со мной начались с год назад, правда, поначалу их никто не замечал, даже я сам. Однажды тёплой летней ночью, когда к селу медленно подползала ворчливая гроза, моя старшая сестра Наталья решила попугать перед сном «мелочь пузатую» привезёнными из пионерлагеря страшными историями. Наташке тогда было тринадцать, средней сестре Таньке десять, а мне восемь. Близнецам Ваньке и Петьке было по три годика, и их, в силу малолетства, на вечер ужастиков не позвали. Рассказчица, накинув для пущего эффекта на голову мамкин платок и светя себе на лицо снизу вверх утянутым у отчима электрическим фонариком, страшным-престрашным хриплым голосом рассказывала нам с Танькой про Гроб на колёсиках, про Чёрные башмачки и всякое такое. Надо сказать, что получалось у неё здорово, мурашки маршировали по моей спине стройными колоннами, участвуя в своей мурашкинской демонстрации и развернув маленькие транспаранты с надписью «Нам страшно!».

На истории про Летающий Глаз, который парит над селом по ночам и следит, чтобы дети не гуляли по тёмным улицам, а если кого-нибудь увидит, то стреляет в него электричеством из зрачка и от ребёнка остаётся только дымящаяся обувь, в самый захватывающий момент рассказа в дерево на соседнем с нашим участке ударила молния. Я на секунду ослеп, оглох и испугался так, как никогда до этого, заорав во все свои восьмилетние лёгкие. Мне показалось, что в это мгновение я взорвался изнутри. Со всех сторон раздался треск и звон, на голову что-то посыпалось. На мои вопли и визг девчонок прибежали родители: свет в комнате не включался, мама кричала, сёстры вторили ей, а отчим, для разнообразия, ругался нехорошими словами. Странная фраза – разве можно ругаться хорошими словами? Танька и я разревелись, нам вторили из соседней комнаты испугавшиеся тарарама близнецы.

Когда суета хоть немного улеглась и мама принесла керосинку, выяснилось, что в помещении разбились или потрескались все хрупкие или стеклянные предметы: оконное стекло осыпалось во двор, осколки лампочки устилали мою кровать, большое зеркало в углу покрылось паутиной трещин, а фонарик в руках Наташки остался без стёклышка и наотрез отказывался работать. При этом у соседей, на участке которых и находилось то злополучное дерево, чья верхушка осыпалась мелкой щепой по всему двору, треснуло пополам только одно оконное стекло.

Хотя, казалось, что мы не были виноваты в случившемся, всё равно получили на орехи всей командой: Наташке и Таньке на две недели запретили гулять на улице, мне надавали по заднице ремнём и всех озаботили повышенной дозой работ по хозяйству. Наташке так вообще прилетело больше всех, поскольку позаимствованный ею фонарик, как оказалось, был подотчётным у отчима на работе. Она надулась на всех и некоторое время изображала холодную и неприступную Миледи из Трёх Мушкетеров, пока не получила от мамки мокрой тряпкой по лицу и не перестала выкобениваться.

Осенью того же года произошёл ещё один непонятный случай. Мы с пацанами полезли за яблоками в совхозный сад, где наелись от пуза, побегали всласть от сторожевой овчарки Динки, а самый неповоротливый, круглолицый и румяный Федька Кулагин с соседней улицы отхватил крупной солью из ружья сторожа пониже спины. На следующий день отцов всех незадачливых воришек, в том числе и Артурчика, вызвали в сельсовет и как следует пропесочили на тему воспитания подрастающего поколения. А когда отчим с перекошенным лицом ввалился в дом, на ходу сдёргивая с брюк ремень, я успел забежать в свою комнату и вцепился изо всех сил в дверную ручку, пытаясь хоть на пару секунд отсрочить неизбежный воспитательный момент. Артурчик подбежал к двери и дёрнул на себя – дверь не открылась. Дёрнул сильнее – дверь даже не шелохнулась. Дёрнул со всей дури, вкладывая весь свой вес: раз, другой, третий – и улетел на пол, сжимая в руках вырванную с мясом ручку. Я приоткрыл дверь и недоумённо смотрел на распластанного отчима, сжимающего в одной руке ремень, а в другой дверную ручку, а он непонимающе таращился на меня снизу вверх. Естественно, дело закончилось тем, что ещё два дня я ел стоя, но чесал затылок и крякал Артурчик тогда до самого вечера.

А вскоре после Нового года и моего девятого дня рождения мы с Толькой Ковровым и Мишкой Гончаренко втайне от родителей убежали на Крутую Горку кататься на санках. Есть в паре километров от нашего села такой здоровенный и очень крутой холм, относящийся к южноуральскому предгорью, как объясняли нам на уроке природоведения. Поскольку Крутая Горка вся заросла лесом, взрослые настрого запрещали детворе бегать туда кататься, но когда это подобные запреты кого-либо останавливали? Любая зима не обходилась без сломанных ног, рук и разбитых носов, а уж количество изничтоженных санок не поддавалось исчислению.

Мишка и Толька – это мои одноклассники и лучшие друзья, и мы неразлучны уже третий год. Знакомство наше состоялось в первом классе, в первый же учебный день. Сначала я на перемене нечаянно оттоптал ногу Мишке, мы немного потолкались, затем расквасили друг другу носы, а потом уже и познакомились. А после уроков ошалевший от науки Мишка, несясь с выпученными от счастья глазами по коридору навстречу долгожданной свободе, снёс плечом серьёзного мальчика Анатолия. Новое знакомство завершилось двумя симметричными фингалами и торжественным рукопожатием. С тех пор мы трое – не разлей вода.

В общем, тем зимним днём Мишка подбил нас уйти с наскучившего и относительно плоского спуска для мелюзги и попробовать скатиться с самой вершины холма – ведь мы уже почти взрослые, всего год каждому до юбилея остался. Сказано – сделано: за четверть часа мы, пыхтя как три уставших ежа и волоча за собой санки с тщательно отшлифованными широкими деревянными полозьями, доползли до вершины. С высоты открывался захватывающий дух вид на Берёзовку, наше родное село, широко раскинувшееся по долине, и белую ленту речки Бобровки вдалеке. А под ногами на добрый километр простирался заросший деревьями крутой склон, при одном взгляде на который колени начинали предательски дрожать.

Мы долго спорили, кому выпадет честь первым испытать новый спуск. Боялись-то все трое, но старались не подавать виду, опасаясь быть высмеянными за трусость. В конце концов, я вытребовал у Тольки его шапку-ушанку, поглубже натянул её на свою бестолковку, гордо крикнул в зимнюю пустоту «Поехали», подражая Гагарину, и покатился со склона вниз.

Первые метров пятьдесят было не так уж и страшно, а потом моя скорость, казалось, приблизилась к первой космической. Меня накрепко сковало страхом – по-хорошему, надо было переворачиваться вместе с санками и тормозить в ближайший пухлый сугроб, но я мужественно пытался управлять этим полётом в неизвестность, перебирая по снегу конечностями, ведь космонавты не должны бояться! Сначала слетел валенок с левой ноги, а затем и я с намеченного маршрута. Последнее, что запомнилось – летящий прямо на меня огромный ствол сосны, слегка припорошённый снежком. Рот открылся было в крике, но внезапно наполнился снегом, казалось, аж до самого желудка. Кое-как отплевавшись, я вынырнул из сугроба и огляделся.

В десяти метрах вверх по склону от того места, где я барахтался в снегу, вокруг ствола дерева были разбросаны куски моих санок. Морщась от ощущения начинающего промокать на ноге шерстяного носка, я побрёл осматривать место крушения. И не поверил своим глазам: колея от полозьев, прекрасно видная на идеальной снежной поверхности склона, упиралась прямо в ствол, на котором остались выщербины от столкновения. По спине пробежал озноб, и я добрую минуту непонимающе смотрел на открывшуюся картину, разом забыв про холод, страх перед кожаным ремнём со звездой на бляхе и мокрую ногу. Никаких сомнений не было – я должен был разбиться о сосну, возможно, насмерть. Сзади послышались голоса: это парни, не рискнув съехать вслед за мной, пробирались сквозь редколесье. Не до конца осознавая свои действия, я схватил самый большой обломок санок и быстро разбросал снег вокруг, стараясь зачем-то скрыть следы того, чему не было никакого разумного объяснения.

– Витька, как здоровски ты полетел вниз, прям ух! – Мишка аж захлёбывался от распиравшего его возбуждения, немного подпрыгивая на месте.

– Ага, Витёк, ты прямо как Гагарин в космос усвистал, быстро-быстро, а потом бабах, и тишина. Мы кричим тебе, а ты молчишь, не отвечаешь, ну мы и побежали за тобой, ты как, сильно побился, болит чего? – тараторил рядом с ним Толька.

– Парни, я в порядке, но есть проблема. – Я поднял из снега левую ногу.

– Так, быстро бежим вниз, там мы тебя довезём до дома. Останавливаться нельзя, поморозишь ногу и её отпилят, как у дядьки моего прошлой зимой, – деловито высказался Мишка. Его дяде и правда с год назад отняли ногу – в новогодние праздники тот шёл пьяный с одного застолья на другое, и заснул прямо перед чьей-то дверью. Хорошо, что вскоре об него споткнулся в темноте кто-то из гостей. Я посмотрел в сторону вершины холма – искать валенок на склоне было бессмысленной затеей, тем более что в голове не отложилось точное место, где тот слетел.

Как сбежали вниз с Крутой Горки, помню плохо. Я тогда ещё не пришёл в себя после стремительного спуска и неожиданного спасения. Но дорогу до села запомнил навсегда. Я ехал на Мишкиных санках, то растирая начинающую неметь ногу, то закутывая её в Толькину цигейковую шубу, которую друг отдал мне. Вечерний мороз прихватывал нос и щёки, начинал обкусывать конечности. Парни, шумно сопя, тянули вдвоём санки по свежему снегу, проваливаясь местами по колено. В тот раз я отделался покрасневшей от лёгкого обморожения ногой, облупившимся кончиком носа, разбитыми санками и потерянным валенком. Дома, конечно же, получил по полной программе – крики, ремень и тёмный угол. Лишение прогулок получилось само собой, ибо запасных валенок у меня не было. Поэтому, пока отчим не достал через две недели новую пару, я успел прочитать всего Конан Дойля, который нашёлся в школьной библиотеке. Вместе с гениальным Холмсом и смелым Ватсоном днём я распутывал детективные загадки, а по вечерам делал под тусклой лампочкой переданные одноклассниками домашние задания.

***

Именно тогда я впервые задумался о необычности происходящего со мной. Побитые в грозу стёкла и зеркало, дверь без замка и засова, которую не смог открыть сильный взрослый мужчина, а теперь и разбитые санки с одной стороны дерева, и снежный дельфин Витя Белов с другой. Не так давно я вычитал в одной детской книге, написанной доходчивым и понятным школьникам языком, про научный подход. Там было сказано, что основой для получения учёными данных являются наблюдения и эксперименты. Это когда они сначала просто смотрят на всё вокруг и проводят опыты. Потом для объяснения наблюдаемых фактов выдвигаются гипотезы и строятся теории, на основании которых формулируются выводы и предположения. На этом этапе учёные просто придумывают объяснения – почему происходит именно так. Но придумать мало, надо потом проверить экспериментально, и не один раз, чтобы подтвердить верность полученных выводов и собрать новые факты для последующих исследований.

Я, как заправский учёный, разложил на столе несколько чистых листов и пару острозаточенных карандашей и принялся записывать всё, что мог вспомнить необычного за свою недолгую сознательную жизнь. Потом, походя с важным видом из угла в угол, я решительно повычёркивал из списка случаи, которые можно было отнести к необычным весьма условно. Например, как я на спор с первого раза попал снежком в соседскую собаку с добрых двадцати метров, одарив проигравшего Мишку десятью щелбанами, или как упёр из чьего-то огорода на соседней улице полные карманы крупных слив, а они все до единой оказались червивыми.