Красная черта

Глава 1. «Красная черта»

2028 год, Нью-Йорк. Штаб-квартира хедж-фонда «Элизиум Кэпитал».

Дождь хлестал по стеклу с той особой нью-йоркской злобой, когда капли не падают, а летят горизонтально, гонимые ветром с Гудзона. Элиа Кейн стоял у окна своего углового кабинета на сорок седьмом этаже и смотрел, как внизу, в серой пелене, копошатся муравьи. Муравьи опаздывали на работу, муравьи прикрывали головы пластиковыми пакетами, муравьи верили, что если они будут бежать достаточно быстро, то однажды окажутся здесь, наверху, где дождь - всего лишь картинка за стеклом, а не мокрая тряпка за шиворот.

Он знал, что они не окажутся. Знал с математической точностью, от которой сводило челюсти.

На столе за его спиной лежал раскрытый отчет - не тот, что уйдет акционерам, и не тот, что попадет в Bloomberg Terminal, а третий, настоящий, собранный лично им и двумя аналитиками, которым он доверял настолько, насколько вообще мог доверять людям. Отчет назывался скучно: «Макроэкономическая оценка устойчивости потребительского базиса в горизонте 2029–2040». Скучное название скрывало бомбу.

Элиа отошел от окна, налил себе воды из графина - виски он не пил уже три года, с тех пор как понял, что алкоголь притупляет не страх, а способность страх калькулировать - и сел в кресло. Кожа скрипнула, принимая его сухое, жилистое тело. Ему было сорок пять, но выглядел он на пятьдесят пять: седина на висках, глубокие складки у рта, глаза, которые, как говорила его бывшая жена, «смотрят сквозь тебя в таблицу Excel даже в постели».

Он открыл отчет на странице семнадцать. Перечитал абзац, который уже знал наизусть.

«Совокупное состояние миллиардеров выросло на 25% в годовом исчислении, опередив общемировой прирост богатства в 2,3 раза. Медианное благосостояние домохозяйств сократилось на 56 из 56 исследованных рынков. Доля среднего класса в США упала ниже 50% впервые с 1880-х годов. Экстраполяция текущих темпов концентрации капитала указывает на достижение критической точки разрыва потребительской функции не позднее 2034 года. Критическая точка определяется как момент, когда совокупный платежеспособный спрос 90% населения становится недостаточным для поддержания прибыльности активов, принадлежащих верхнему 0,1%. В этой точке начинается неконтролируемая дефляционная спираль, поражающая в первую очередь держателей крупного капитала.»

Вот она, ирония. Люди думают, что богатые разоряют бедных. Это правда, но правда мелкая, для плакатов и митингов. Настоящая правда страшнее: богатые разоряют рынок, на котором сами же и зарабатывают. Они рубят сук, на котором сидят, и сук этот - не абстрактная «социальная справедливость», а вполне конкретные кошельки среднего класса, которые покупают айфоны, ипотеку, страховку, подписки, автомобили, образование для детей. Когда кошельки пустеют - акции падают. Когда акции падают - состояния испаряются. Это не марксизм, это механика. Жестокая, тупая, безжалостная механика.

Элиа потер переносицу. Глаза болели от экранов. Он думал о вчерашнем ужине.

Вчера был ужин в закрытом клубе «Ареопаг» - место, куда не попасть за деньги, только по приглашению двенадцати постоянных членов. Элиа стал тринадцатым в прошлом году, после того как его фонд показал доходность в 34% на падающем рынке. Ужин был в честь дня рождения Малкольма Восса - семидесятидвухлетнего патриарха, чье состояние оценивалось в сто десять миллиардов, сделанных на медицинских патентах, дешевых кредитах и своевременной скупке политиков. Восс сидел во главе стола, похожий на старого льва с артритом, и цедил «Шато Марго» 1982 года.

Разговор крутился вокруг налоговой реформы, которую администрация пыталась протолкнуть через Конгресс. Реформа предполагала повышение налога на прирост капитала с 20% до 28%. Все за столом были в ярости. Называли это «экспроприацией», «концом Америки», «ползучим социализмом». Элиа слушал, жевал стейк и молчал.

А потом Восс посмотрел на него - у старика был взгляд, которым, наверное, римские патриции смотрели на варваров у ворот, - и спросил:

- Элиа, ты что-то притих. Ты же у нас гений цифр. Скажи, что будет, если они эту реформу протащат? Мы потеряем сколько? Два процента? Пять?

Элиа положил вилку. Вытер губы салфеткой. И ответил тихо, но так, что услышали все:

- Вы потеряете все.

Тишина. Звон хрусталя. Кто-то нервно хохотнул.

Восс нахмурился:

- Не драматизируй, мой мальчик. Мы переживали кризисы и похуже. Семьдесят четвертый, восьмой год, две тысячи восьмой, ковид. Всегда отскакивали.

- Потому что был средний класс, - сказал Элиа. - Был потребитель. Был кто-то, кто покупал товары и услуги, которые производили наши активы. Вы думаете, кризис 2008 года был страшен из-за деривативов? Нет. Он был страшен, потому что лопнул пузырь на рынке жилья для среднего класса. И мы спаслись, потому что государство напечатало триллионы и выкупило плохие долги. А средний класс сжался, но выжил. А теперь?

Он обвел взглядом стол.

- Теперь среднего класса почти нет. Мы его съели. Мы съели его зарплаты, его пенсии, его жилье. Мы превратили его в арендаторов, должников и фрилансеров без страховки. Мы загнали его в кредиты на образование, которые он не выплатит до смерти. Мы сделали медицину роскошью, а жилье - инвестиционным активом, который мы же и скупили. Поздравляю. Мы победили. И теперь мы остались одни. Кому мы будем продавать?

- Всегда есть внешние рынки, - возразил кто-то с дальнего конца стола. - Китай, Индия, Африка.

- Китайский средний класс сокращается второй год подряд, - отрезал Элиа. - Индийский - миф, там медианное богатство ниже, чем в Конго. Африка? Вы серьезно? Мы говорим о миллиардах людей, у которых нет денег на электричество, не то что на продукцию наших компаний. Внешних рынков больше нет. Есть только мы. И мы сидим на горе активов, которые скоро некому будет покупать.

Пауза. Восс отпил вина. Его лицо не выражало ничего, кроме легкого любопытства.

- И что ты предлагаешь? - спросил он.

Элиа усмехнулся:

- Я предлагаю подумать. Потому что если мы не придумаем, как вернуть деньги в карманы хотя бы трети населения, через десять лет этот клуб будет банкротом. Не в переносном смысле. Буквально. Акции обесценятся, недвижимость рухнет, облигации станут мусором. И тогда не будет иметь значения, какой процент налога вы платите. Потому что платить будет не с чего.

Ужин закончился холодно. С ним попрощались вежливо, но без теплоты. Никто не любит пророков. Особенно когда они говорят, что твой роскошный дворец стоит на песке.

Но сегодня утром, когда Элиа пришел в офис, его ждало письмо от Малкольма Восса. Короткое. Без обращения. Всего три строки:

«Я подумал. Приезжай в пятницу в мое поместье в Вермонте. Будет четверо. Ты, я и еще двое. Никаких телефонов. Никаких записей. Докажешь цифрами, что мы должны сделать. М.»

2028 год. Лэнгли, Вирджиния. Штаб-квартира ЦРУ.

Майя Варгас ненавидела четверги. По четвергам ее начальник, заместитель директора по экономической разведке Дуглас Хант, проводил «летучки» - часовые совещания, на которых он орал, брызгал слюной и требовал невозможного. Сегодняшний четверг был хуже обычного: Хант получил нагоняй от директора, директор - от Белого дома, а Белый дом - от Уолл-стрит. Цепочка боли, спущенная сверху вниз, как ведро помоев.

- Какого хрена мы пропустили сделку «Меркурий-Дельта»?! - орал Хант, расхаживая вдоль стола. - Китайцы зашли в бразильский литий, а мы узнали об этом из Wall Street Journal! Из газеты, мать вашу! Я выгляжу как идиот перед директором! А директор выглядит как идиот перед президентом! Кто отвечает за отслеживание потоков капитала в Южном конусе?

- Формально - отдел Грэма, сэр, - сказал кто-то.

- Грэма?! Грэм уже три месяца как на больничном с язвой! Кто его заменяет?

Тишина. Все посмотрели на Майю. Она сидела в углу, сжимая в руках планшет, и мечтала исчезнуть.

- Варгас! - рявкнул Хант. - Ты же у нас восходящая звезда? Ты же у нас аналитик года за прошлый квартал? Какого черта ты не отследила эту сделку?

Майя медленно встала. Она ненавидела вставать под взглядами двадцати человек, но сидеть было бы трусостью. Ей было двадцать девять, и она была самой молодой в комнате. И самой смуглой. И единственной, кто вырос в трейлере, а не в частной школе.

- Сэр, сделка «Меркурий-Дельта» не входила в мой сектор, - сказала она ровно, без вызова, но и без подобострастия. - Я веду североамериканские потоки. Однако, - она подняла планшет, - я действительно заметила аномалию. Не по Бразилии. По внутреннему рынку США.

Хант остановился. Прищурился.

- Какую аномалию?

- За последние шесть недель четыре крупнейших хедж-фонда - «Элизиум», «Орион», «Пакс Финансиал» и «Ванденберг Ассетс» - синхронно начали выводить капитал из потребительского сектора. Акции ритейла, автопрома, развлечений - все падает. Но не из-за рыночных условий. Кто-то продает целенаправленно, крупными пакетами, и продает с убытком, лишь бы выйти. Общий объем выведенных средств - около четырехсот миллиардов долларов за полтора месяца.

В комнате стало тихо. Четыреста миллиардов - это не аномалия. Это сигнал тревоги.

Хант подошел ближе.

- Куда они переводят деньги?

- В сырьевые фьючерсы, физическое золото, сельскохозяйственные активы и - что самое интересное - в наличные. Они копят кэш. Как перед концом света.

- Они готовятся к рецессии, - фыркнул кто-то из коллег. - Обычное дело.

- Нет, - сказала Майя. - Перед рецессией кэш копят все. А здесь - только четверо крупнейших. Остальные игроки ведут себя как обычно. Такое впечатление, что эти четверо знают что-то, чего не знает рынок. И еще кое-что, - она провела пальцем по экрану. - Все четыре фонда провели закрытые встречи на высшем уровне. Без протоколов. Без записей. В один и тот же день. Три недели назад.

- Встречи? Где?

- В клубе «Ареопаг», сэр. Это частный клуб на Манхэттене. Очень закрытый. Очень богатый. Туда не попасть без приглашения двенадцати постоянных членов.

Хант задумался. Его гнев куда-то испарился, сменившись холодным, расчетливым интересом. Майя знала этот взгляд. Он означал, что ты только что из объекта разноса превратился в ценный актив.

- Хорошо, Варгас, - сказал он медленно. - Забудь о Бразилии. Займись этими фондами. Узнай, о чем они говорили в этом клубе. И узнай, почему они выводят деньги. Если это просто страховка - плевать. Если что-то другое...

Он не договорил. Но Майя поняла. Она всегда понимала.

Два дня спустя Майя сидела в крошечной квартире в Александрии, пила остывший кофе и пялилась в ноутбук.

Квартира была маленькая, но уютная. Книги на полках - в основном non-fiction, экономика, политология, биографии. На стене - фотография родителей на фоне их трейлера в Аризоне. Отец улыбался, мать смотрела устало, но гордо. Они приехали из Мексики сорок лет назад, работали на полях, потом на фабрике, потом отец открыл маленькую автомастерскую. Майя была первой в семье, кто поступил в колледж. Первой, кто получил гражданство не по праву рождения, а по праву заслуг. Первой, кто вошел в здание, где принимают решения.

Она знала, что такое бедность. Знала ее запах - смесь пота, дешевого стирального порошка и жареного лука. Знала, каково это - выбирать между визитом к дантисту и ремонтом генератора. Знала, что бедность - это не просто нехватка денег. Это отсутствие будущего. Когда ты не можешь планировать дальше следующей зарплаты. Когда любая болезнь - катастрофа. Когда образование для твоих детей - несбыточная мечта.

И теперь она смотрела на цифры, которые говорили: таких людей становится больше. Гораздо больше. И они не где-то там, в далекой Африке. Они здесь. В Огайо. В Пенсильвании. В Калифорнии. Люди, которые работают на двух работах и все равно не могут позволить себе аренду. Люди, чьи дети не пойдут в колледж. Люди, которые перестали быть средним классом и стали просто бедными.

Майя открыла файл, который собирала последние двое суток. Финансовые потоки «Элизиум Кэпитал», «Орион», «Пакс», «Ванденберг». Она проследила цепочки, покопалась в офшорах (насколько позволяли базы данных), опросила двух информаторов на Уолл-стрит. Информаторы нервничали. Один сказал: «Майя, не лезь в это. Там пахнет жареным. Не в переносном смысле». Второй просто повесил трубку.

Но она накопала достаточно.

Четыре фонда не просто страховались от рецессии. Они готовились к коллапсу. К системному сбою. К моменту, когда потребительская экономика перестанет функционировать. И они делали это на основе некоего внутреннего исследования, которое циркулировало в узком кругу. Исследование называлось «Красная черта». Автор - доктор Элиа Кейн, главный стратег «Элизиум Кэпитал».

Майя нашла фотографию Кейна. Худое лицо, умные, печальные глаза, тонкие губы, сжатые в вечную полуулыбку человека, который знает больше, чем говорит. Биография: бакалавр MIT, докторская в Чикагском университете, диссертация по теории игр и макроэкономическим циклам. Десять лет в Goldman Sachs, потом - собственный фонд. Женат, разведен, один сын. Живет на Манхэттене, работает по шестнадцать часов в сутки. Никаких скандалов. Никаких уголовных дел. Никаких связей с политиками - по крайней мере, явных.

Она его недооценивала, и она это знала.

В пятницу утром Майя пришла к Ханту и положила на стол краткую записку.

- Четыре фонда готовятся к системному коллапсу потребительской экономики, - сказала она. - Не к рецессии. К коллапсу. Они считают, что средний класс США и Европы сократился до точки невозврата, и в ближайшие пять-семь лет начнется цепная реакция. Падение спроса, падение прибылей, обвал фондового рынка, банковский кризис. По их оценкам, мировая экономика может потерять до сорока процентов капитализации.

Хант долго смотрел на нее. Потом снял очки, протер их платком. Водрузил на нос.

- Сорок процентов? Это больше, чем в 2008-м.

- В 2008-м был финансовый кризис. Сейчас будет структурный. Тогда рухнули банки. Сейчас рухнет сам базис - потребитель. Когда у людей нет денег на жизнь, они не покупают ничего, кроме еды. А еду они покупают в дискаунтерах, акции которых не принадлежат этим фондам. Все остальное - одежда, электроника, автомобили, путешествия, образование, медицина - все это потеряет спрос.

- И что они предлагают?

- Я не знаю, - сказала Майя. - Но я знаю, что сегодня вечером Элиа Кейн будет в поместье Малкольма Восса в Вермонте. Там соберутся четверо. Я хочу поехать туда.

- Ты? - Хант поднял бровь. - Ты аналитик, а не оперативник. И это частная собственность. У нас нет ордера, нет оснований, ничего.

- Я не собираюсь вламываться. Я хочу с ним поговорить.

- С кем? С Кейном?

- Да. Он - автор «Красной черты». Он все это запустил. Я хочу понять, что у него в голове. Чего он боится. И что он предлагает этим людям. Если они готовятся к коллапсу, это значит, что они знают, как его пережить. Или как на нем заработать. Или... - она запнулась.

- Или что?

- Или они хотят его предотвратить.

Хант рассмеялся. Смех был горький.

- Предотвратить? Банда миллиардеров, которые грабили планету последние сорок лет, вдруг решат спасти систему? С чего бы? Они же главные бенефициары.

- Может быть, они поняли, что на обломках системы бенефициаров не будет, - тихо сказала Майя. - Может быть, Кейн им это доказал. Может быть, они испугались.

Хант перестал смеяться.

- Хорошо, - сказал он. - Поезжай. Но без прикрытия. Без оружия. Без провокаций. Ты просто аналитик, ты хочешь задать вопросы. Если он тебя пошлет - ты уйдешь. Если он захочет говорить - ты слушаешь. Никаких записей. Никаких отчетов для протокола. Только для меня. Лично. Поняла?

- Поняла.

Вермонт. Поместье Малкольма Восса.

Дорога петляла между холмов, покрытых осенним лесом. Красный, желтый, оранжевый - Вермонт в октябре был похож на горящий ковер, расстеленный до горизонта. Майя вела арендованный седан, стараясь не думать о том, что она делает. Ей не положено быть здесь. Ей не положено допрашивать миллиардеров в их загородных поместьях. Ей положено сидеть в офисе и писать отчеты.

Но она не могла. Цифры, которые она увидела, не давали ей спать. Не абстрактные цифры, а лица. Лица людей в трейлерном парке, где она выросла. Лица официанток, которые работали с ее матерью. Лица парней, с которыми она училась в школе и которые теперь сидели на опиоидах, потому что завод закрылся и никакой другой работы не было. Цифры говорили: эти люди - расходный материал. Их списали со счетов. И те, кто списал, сейчас сидят в роскошных особняках и решают, как сохранить свои миллиарды, когда все рухнет.

Она не могла этого допустить. Не в смысле - предотвратить. Она была реалисткой. Она знала, что не остановит лавину. Но она хотя бы хотела понять. Заглянуть им в глаза. Услышать из первых уст.

Поместье показалось из-за поворота - огромное, каменное, с белыми колоннами и ухоженным газоном. Охранник на воротах сверился со списком, кивнул и пропустил ее, даже не спросив документов. Значит, Кейн знал, что она приедет. Это было плохо. Или хорошо. Она еще не решила.

Элиа Кейн ждал ее на террасе. Он сидел в плетеном кресле, укутанный в шерстяной плед, и пил чай. Выглядел он усталым, но спокойным. Как человек, который принял решение и больше не мучается сомнениями.

- Аналитик Варгас, - сказал он, не вставая. - Я ждал вас раньше. Вы копались в офшорах «Пакс Финансиал», а это тупик. Они чистят хвосты уже месяц. Надо было идти через «Орион», у них бухгалтерия дырявая.

Майя замерла. Он знал, чем она занималась. Он знал ее имя. Он знал маршруты ее расследования. Это было... не страшно. Это было унизительно. Как будто она играла в шахматы и думала, что делает гениальные ходы, а потом ей показали, что противник видел всю партию на десять ходов вперед.

- Вы следили за мной? - спросила она, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

- Нет. Я следил за цифрами. Вы оставляете цифровые следы, аналитик. Ваш доступ к базам данных, ваши запросы, ваши информаторы. Все это видно, если знать, куда смотреть.

- Тогда зачем вы меня пустили?

Кейн жестом пригласил ее сесть. Она села.

- Потому что вы - единственная, кто догадался, - сказал он. - Ваши коллеги смотрели на потоки капитала и видели страховку от рецессии. Вы увидели подготовку к коллапсу. Это разница между тупостью и интеллектом. Мне нужен кто-то с интеллектом. Пусть даже из ЦРУ.

- Зачем?

Кейн отпил чаю. Посмотрел на холмы.

- Затем, что я собираюсь сделать нечто, что может стоить мне жизни. Или свободы. Или и того, и другого. И мне нужен свидетель. Кто-то, кто расскажет, если я исчезну.

- Что вы собираетесь сделать?

- Предложить им сделку.

- Кому?

- Тем, кто в доме. Воссу, Лэнгдону и Амаре. Три человека из двенадцати постоянных членов «Ареопага». Самые влиятельные. Самые богатые. И самые испуганные.

- О чем сделка?

Кейн поставил чашку. Посмотрел на Майю долгим взглядом. Она выдержала.

- О перераспределении, - сказал он. - Я предложу им добровольно отдать часть капитала. Вложить его в общественные фонды. В образование, медицину, жилье. В восстановление среднего класса. Не из альтруизма. Из холодного расчета. Потому что если они этого не сделают, через десять лет их капиталы сгорят. Не в переносном смысле. Буквально. Акции обесценятся, недвижимость рухнет, облигации станут мусором. И тогда не будет иметь значения, сколько у них денег. Потому что деньги станут бумагой.

Майя молчала. В голове проносились мысли. Это было... безумие. Или гениальность. Она еще не поняла.

- Вы думаете, они согласятся? - спросила она.

- Не знаю. Малкольм Восс стар. Он думает о наследии. О том, что о нем скажут после смерти. Это шанс. Лэнгдон - прагматик. Если я докажу цифрами, он послушает. Амара - темная лошадка. Он из новых. Заработал состояние на крипте и биотехе. Он может согласиться, а может заказать мое устранение. Я не знаю.

- И вы все равно пойдете?

Кейн усмехнулся.

- Аналитик Варгас, я сорок пять лет жил ради денег. Я делал вещи, за которые мне должно быть стыдно. Я обирал людей. Я разрушал компании. Я выжимал прибыль из чужих страданий. Я не хороший человек. Но я не идиот. Я вижу красную черту. Мы к ней подошли. Если мы ее пересечем - назад дороги не будет. И я не хочу, чтобы мой сын жил в мире, где богатые прячутся за стенами, а бедные умирают от голода за воротами. Не потому, что я благородный. А потому, что я знаю: рано или поздно стены падут.

Он встал.

- Пойдемте. Они ждут.

Внутри дом был обставлен с той старомодной роскошью, которая не кричит, а шепчет о деньгах. Настоящий камин, настоящие дрова, настоящие картины на стенах - она узнала Уорхола, это был подлинник, не репродукция. В гостиной сидели трое мужчин.

Малкольм Восс - старый, грузный, с лицом, на котором время оставило больше складок, чем на коре дуба. Оливер Лэнгдон - подтянутый, седовласый, в очках без оправы, похожий на профессора из Лиги плюща. И Радж Амара - смуглый, молодой (на вид не больше тридцати пяти, но она знала, что ему сорок два), с быстрыми, умными глазами и улыбкой, которая не обещала ничего хорошего.

- А это кто? - спросил Амара, глядя на Майю. - Ты сказал, что будешь один, Кейн.

- Это аналитик ЦРУ, - спокойно сказал Элиа. - Она здесь как гарантия. Если со мной что-то случится, она расскажет миру.

Восс нахмурился. Лэнгдон снял очки и начал их протирать. Амара рассмеялся - смех был мелодичный, но холодный, как звон льда в стакане.

- Гарантия? От ЦРУ? Ты с ума сошел?

- Возможно, - сказал Кейн. - Но давайте начнем. У нас мало времени.

Он достал из портфеля папку - ту самую, с надписью «Красная черта». Разложил на столе диаграммы. И начал говорить.

То, что говорил Кейн, было страшно. Майя слышала много экономических докладов, но этот был другим. Он говорил не как аналитик. Он говорил как патологоанатом, вскрывающий труп.

- Темпы концентрации богатства обгоняют темпы роста экономики в два-три раза, - говорил он, показывая графики. - Это означает, что каждый год доля богатства, принадлежащая верхнему одному проценту, увеличивается не относительно бедных, а относительно всей экономики. Это как если бы один человек ел все больше и больше от общего пирога, а пирог при этом рос медленнее его аппетита. Рано или поздно он съест все.

- Но мы не едим пирог, - возразил Лэнгдон. - Мы инвестируем. Инвестиции создают рабочие места.

- Рабочие места с зарплатами, которые не позволяют людям ничего купить? - Кейн поднял бровь. - Посмотрите на Walmart. Крупнейший работодатель США. Средняя зарплата сотрудника - двадцать две тысячи в год. Это уровень бедности. Эти люди не покупают айфоны. Они покупают еду. И то - самую дешевую.

- При чем здесь мы? - спросил Восс. - Мы не владеем Walmart.

- Вы владеете активами, которые зависят от потребительского спроса. А потребительский спрос рушится. Доля среднего класса упала ниже пятидесяти процентов. Реальные зарплаты стагнируют тридцать лет. Сбережения домохозяйств на минимуме. Долги - на максимуме. Это не рецессия, Малкольм. Это коллапс спроса. Когда он случится - а он случится, - ваши активы обесценятся. Все. Акции, облигации, недвижимость. Все, что вы копили, превратится в труху.

Амара подался вперед:

- Допустим. Что ты предлагаешь?

- Перестать грабить.

В комнате повисла тишина. Майя слышала, как потрескивают дрова в камине.

- Ты предлагаешь нам раздать деньги? - медленно спросил Лэнгдон. - Стать филантропами?

- Нет. Я предлагаю вам инвестировать в восстановление потребительского базиса. Это не благотворительность. Это бизнес-план. Создать фонд. Огромный фонд. Триллион долларов. Вложить в образование, здравоохранение, жилье для среднего класса. Не для бедных. Для среднего класса. Для людей, которые будут покупать продукцию ваших компаний. Это единственный способ сохранить ваши капиталы.

- Триллион? - Восс покачал головой. - Это невозможно.

- У девятнадцати человек на этой планете - состояния свыше ста миллиардов, - жестко сказал Кейн. - У каждого. Вместе - почти два триллиона. Плюс еще несколько сотен миллиардеров. Деньги есть. Вопрос в том, хотите ли вы их сохранить или похоронить.

- А если мы откажемся? - спросил Амара.

Кейн посмотрел ему в глаза:

- Тогда через десять лет вы будете искать виноватых. Но виноватых не будет. Будет только рынок, который вы убили.

Разговор длился до рассвета. Майя сидела в углу, не вмешиваясь. Она слушала, запоминала, анализировала. Она видела, как меняются лица этих людей. Страх, сомнение, гнев, снова страх. Кейн жал на них цифрами, как прессом. И где-то к четырем утра она поняла: двое сломались. Восс и Лэнгдон. Они согласились - не из альтруизма, а из страха. Амара - нет.