Лунное эхо
- -
- 100%
- +
Сыновья Анны по закону перешли к ней, но жить в её доме не захотели. Старший, Петро, сказал, глядя мимо неё:
– Мы к бабке Марфе пойдём. Она возьмёт.
Марина кивнула. Ей было всё равно.
Ребятишек разобрали родственники – кого куда. Дом Анны, по закону, отошёл Марине, но она не спешила в него переезжать. Жила в своей избе, на отшибе, и только через месяц, когда поняла, что так и не может избавиться от камня, перебралась в сестрин дом.
Зачем – не знала сама. Может, думала, что стены помогут. Может, хотела быть ближе к тому месту, где Анна жила, дышала, смеялась.
В доме было пусто. Аннины вещи лежали нетронутыми – платки, сарафаны, детские рубашонки. Марина долго не решалась к ним притронуться. А когда решилась – нашла в комоде тот самый образок.
«Одигитрия» смотрела с почерневшей доски строго, без утешения. Марина повесила икону в красный угол, но молиться перед ней не могла – слова застревали в горле.
По ночам ей снилась Анна. Не мёртвая, не страшная – живая, как прежде. Снилось, что они сидят на крыльце, грызут семечки и болтают о пустяках. Марина просыпалась с лёгким сердцем, а потом вспоминала – и камень становился тяжелее.
Она пробовала работать – думала, что усталость прогонит сны. Вышла в море одна, на карбасе, поставила сети там, где мужики боялись ставить из-за подводных камней. Вернулась с уловом – полная лодка трески. Рыбаки на пристани качали головами: «Ну и силища в этой жёнке!» А она смотрела на рыбу и думала: «Анна бы похвалила».
И снова становилось тяжело.
Годы текли.
Марина старела, скупела лицом и душой. В зеркало старалась не глядеть – боялась увидеть там не себя, а Анну. Но однажды, в сумерках, когда свет падал косо, поймала своё отражение и замерла.
Она стала похожа на мать.
Те же скулы, тот же холодный взгляд, те же плотно сжатые губы. Только волосы поседели раньше времени.
– Старуха, – сказала она своему отражению. – Старая, злая старуха.
Отражение молчало.
Она не считала годы – они текли сами, как вода сквозь пальцы. Иногда, возвращаясь с моря, Марина останавливалась на пригорке и смотрела на посёлок. Избы лепились к скалам, из труб вился дым, где-то лаяли собаки, дети бегали по берегу. Обычная жизнь, которую она давно перестала замечать.
Но по ночам, когда луна заглядывала в окно, всё возвращалось.
Ей снилась Анна. Не мёртвая, не страшная – живая, как прежде. Сидят они на крыльце, лузгают семечки, и Анна смеётся, запрокинув голову, совсем как в детстве. Марина просыпалась с лёгким сердцем, ещё не понимая, где явь, а где сон. А потом вспоминала – и камень в груди становился тяжелее.
Она пробовала не спать. Сидела у окна, глядела на луну, считала удары сердца. Но сон всё равно приходил, и с ним – Анна.
Однажды, в безлунную ночь, Марина решилась пойти на кладбище.
Могила Анны была скраю, у самого обрыва. Простой деревянный крест, уже потемневший от времени, покосился. Марина долго стояла над ним, не зная, зачем пришла. Хотела что-то сказать – и не могла. Слова застревали в горле, как кости.
Она простояла до рассвета, а потом повернулась и ушла. И больше никогда не приходила.
В море она чувствовала себя иначе. Там не надо было думать. Там были только сети, весла, холодная вода и рыба, бьющаяся в ячеях. Рыбаки на пристани дивились: «Ишь ты, жёнка, а одна управляется!» Марина молча грузила улов на телегу и увозила в посёлок.
Деньги копились в жестяной банке под половицей. Тратить их было не на что. Еда – рыба да хлеб, одежда – старая, ещё мужнина, перешитая на себя. Иногда соседки забегали за солью или за рыбой, но надолго не задерживались – Марина смотрела так, что хотелось уйти.
Только старуха Агафья не боялась её взгляда.
С соседями она почти не общалась. К ней ходили только за солью да за рыбой – промышляла она не хуже мужиков, и даже самые опытные рыбаки признавали: «Маринка сеть поставит – рыба сама в руки просится». Но в гости никто не звал, да она и не напрашивалась.
Иной раз в безлунные ночи из её избы доносился глухой, ровный стук – словно кто-то сидел и мерно бил кулаком в стену. Соседи крестились, но не ходили проверять.
Это Марина, сидя на лавке, била себя кулаком в грудь. В то самое место, где лежал камень. Ей казалось: если бить достаточно долго, камень расколется. Но он только глубже врастал в мясо. Стук отдавался в промёрзших брёвнах, и соседям чудилось, что бьют по стене.
Однажды, в метель, когда ветер выл так, что, казалось, сама земля стонет, к Марине постучалась старуха Агафья. Принесла солёной рыбы, села на лавку, долго молчала, а потом сказала:
– Ты бы простила себя, Марина. Легче станет.
Марина посмотрела на неё так, что Агафья попятилась к двери.
– Мне прощать нечего, – сказала Марина. – Я никого не убила, не обездолила.
Агафья перекрестилась и ушла. Больше не приходила.
***
Агафья шла домой медленно, опираясь на клюку. Ноги вязли в снегу, ветер бросал в лицо колючую крупу, но она не замечала. Перед глазами всё ещё стояло лицо Марины – замкнутое, чужое, будто вырезанное из дерева.
«Никого не убила, не обездолила», – сказала она. Агафья вздохнула.
Дома было пусто. Она затопила печь, села на лавку, долго смотрела на огонь. Вспоминала мужа, Петра, – как он уходил в море в последний раз, как махал рукой с пирса. И сыновей – Ивана да Митяя, оба моложе её теперешней, оба на дне залива.
Она тоже видела их иногда. По ночам, когда луна заглядывала в окно, они приходили – стояли в углу, смотрели молча. Не пугали, не звали. Просто были. Агафья привыкла.
– Прости, Господи, – прошептала она. – Не умею я, как Маринка. Не могу камня в себе носить.
Она перекрестилась и легла спать. И в эту ночь ей приснился муж. Он стоял на пирсе, улыбался и махал рукой. Агафья во сне заплакала, а проснувшись, почувствовала облегчение – впервые за много лет.
***
В тот же год, ближе к осени, Марина впервые заметила, что за ней ходят.
Не люди – тени. По краям зрения. Стоит обернуться – исчезают. Сначала она думала – глаза устали, работа тяжёлая. Но потом тени стали плотнее, отчётливее.
Однажды, возвращаясь с моря в сумерках, она увидела на берегу женскую фигуру. Стояла спиной, глядела на воду. Платье – точь-в-точь Аннино, то самое, ситцевое, в котором её хоронили.
Марина окликнула:– Анна?Фигура не обернулась. Только покачнулась и растаяла, как туман.
Марина долго стояла на берегу, глядя на пустое место. Сердце колотилось где-то в горле. Но странное дело – страха не было.
– Приходи, – сказала она тихо. – Если хочешь. Я не боюсь.
Никто не ответил.
VI. Смотритель
Игнатий Бесфамильных, смотритель маяка, знал Марину давно – как и все в посёлке. Знал, что она вдова, что живёт одна, что промышляет в море не хуже мужиков. Знал и то, что бабы её сторонятся, а мужики поговаривают: «Тяжёлая баба, в себе тяжесть носит».
Но впервые он увидел её по-настоящему в тот год, когда штормы были особенно лютыми.
Осень выдалась ветреная, море ходило ходуном, и после одного из таких штормов Игнатий пошёл вдоль берега – проверить, не выбросило ли где лодки, не порвало ли сети.
Он увидел её издали. Женщина стояла по колено в ледяной воде, тянула сеть, полную рыбы. Карбас покачивался рядом, но она не обращала на это внимания – только тянула, медленно, упрямо, будто спорила с морем.
Игнатий замер. Он много раз видел, как рыбачат мужики, но женщина одна – такого не случалось. И не просто женщина – худая, жилистая, с лицом, которое не выражало ничего. Ни злости, ни усталости, ни радости от улова. Пустота.
Она вытащила сеть, ловко перекинула в карбас и уже собралась отчаливать, когда Игнатий окликнул её:
– Помочь?
Она обернулась. Взгляд её скользнул по нему равнодушно, будто он был камнем или кустом.
– Не надо, – сказала коротко и оттолкнулась веслом.
Игнатий стоял на берегу, смотрел, как карбас уходит в море, и думал: что за тяжесть в её глазах?
Дома он рассказал жене. Та вздохнула:
– Маринка-вдова. Тяжёлая она. Говорят, у неё в избе по ночам стучат.
– Стучат?
– Ну да. Будто кто-то в стену бьёт. Соседи крестятся, а проверить боятся.
Игнатий промолчал, но запомнил. А через несколько лет, когда по посёлку поползли слухи о двойниках, о «лунном эхе», он вдруг вспомнил ту встречу. И взгляд её – пустой, проваленный внутрь.
«Что ты носишь в себе?» – подумал он тогда.
И записал в хронике:
«Есть вдовица Марина. Глаза – как лёд. Боюсь, к ней эхо придёт не с миром».
VII. Перед явлением
Девятнадцать лет – долгий срок. Долгий, чтобы привыкнуть к пустоте. Долгий, чтобы забыть. Марина почти забыла. Почти.
К исходу осени 1841 года она вдруг почувствовала: что-то меняется.
Воздух стал гуще, тяжелее. Дышать им было трудно, будто в лёгкие вместо воздуха вливалась вата. Луна, всходившая над Щельёй, останавливалась теперь не на час, не на два – на целые сутки. Старухи зашептались: «Открывает ухо, открывает. Кто не досказал – доскажет, кто не доплакал – доплачет».
Марина не слушала. Она сидела в своей избе, глядела на лунную дорожку на полу и ждала.
Она не знала, чего ждёт.
Но каждую ночь, засыпая, слышала шаги. Лёгкие, быстрые, женские. Шаги Анны.
За три дня до пика к ней пришёл Игнатий Бесфамильных.
Марина открыла дверь, увидела его и удивилась – они не были знакомы, только видели друг друга издали.
– Чего надо? – спросила она.
Игнатий долго молчал, мял в руках шапку. Потом сказал:
– Я смотритель маяка. Хронику веду. Про эхо это… про двойников. В вашей семье, говорят, горе было. Анна, сестра ваша, померла не своей смертью. Шепчутся люди.
Марина побелела.
– Ты зачем пришёл?
– Предупредить. – Игнатий поднял на неё глаза. – Оно придёт. Не пугайтесь. Слушайте, что скажет. И отвечайте правдой. Только правда может разорвать круг.
Марина хотела захлопнуть дверь, но рука не слушалась.
– Откуда ты знаешь? – спросила она шёпотом.
– Знаю. – Игнатий перекрестил её. – Простите себя. Хоть сейчас. Простите – и оно уйдёт с миром.
Он ушёл, а Марина стояла на пороге и смотрела ему вслед.
Ночью она впервые за долгие годы заплакала. Не от горя – от непонятной, щемящей тоски, которая вдруг поднялась откуда-то из самой глубины.
«Прости себя, – шептала она в темноту. – А как? Как простить, если я не знаю, хотела ли я её убить? Если я сама не знаю, что у меня тогда в душе было?»
Темнота молчала.
VIII. Явление
На третью ночь стоячей луны Марина не зажгла лучину.
Она сидела в темноте у окна, смотрела на залитый луной снег и слушала тишину. В этой тишине вызревало что-то большое, круглое, бесформенное. Оно дышало. Оно набухало, как тесто в квашне, как гной в незаживающей ране. Марина чувствовала его приближение каждой клеткой кожи. Волосы на затылке шевелились, хотя в избе было тепло – Марина натопила печь, как всегда.
Первый звук был похож на треск льда.
Потом – на скрип половиц под осторожными шагами.
Потом – на дыхание. Чужое, холодное, с присвистом.
Марина обернулась.
Из тёмного угла, где висела её ветхая шубейка, вытекало нечто. Оно не шло – оно сочилось, как вода сквозь пальцы, и по мере того, как приближалось, обретало форму. Сначала проступили ноги – босые, синеватые, с длинными, неестественно прямыми пальцами. Потом тело – тощее, в мокрой, облегающей холщовой рубахе. Потом руки – длинные, слишком длинные, свисающие почти до колен. В правой руке была зажата краюха хлеба.
И, наконец, – голова.
Огромная, тяжёлая, будто налитая свинцом. Она росла на глазах, распираемая чем-то изнутри, и кожа на лице натягивалась так, что вот-вот лопнет. Черты проступали медленно, неохотно. Сначала – подбородок, узкий, Маринин. Потом – губы, тонкие, плотно сжатые. Потом – нос, прямой, с горбинкой. Потом – глаза.
Марина смотрела в собственные глаза и не могла вздохнуть.
Двойник стоял в двух шагах, белый, как лунный камень, и смотрел на неё без злобы, без укора, без прощения. В его глазах не было ничего – только бесконечная, равнодушная пустота. Та самая, которую Марина носила в себе девятнадцать лет.
Но было одно, отчего сердце Марины замерло.
Из-под края рубахи двойника, на ноге, чуть выше щиколотки, виднелся старый шрам. Такой же был у Анны – в детстве она напоролась на косу в сенях, мать тогда зашивала её сама, коровьей жилой.
Марина перевела взгляд на лицо. Оно было её. Но шрам был Аннин.
– Ты, – выдохнула она. – Ты – не я. Ты – она?
Двойник не ответил. Только протянул хлеб.
Краюха была та же самая. Марина узнала её по тёмным крапинкам болиголова, по неровному надрезу, по пригоревшему боку. Хлеб, испечённый много лет назад, лежал на ладони двойника – и это была её собственная рука, её лицо, её смерть, глядящая на неё со стороны. Хлеб был свежий, будто только из печи.
– Я не хотела, – прошептала Марина.
Двойник молчал.
– Я не хотела, – повторила она громче. – Она была лучше меня. Её любили. А меня… Меня – никто.
Голос сорвался. В горле встал ком, тот самый, давний, что не рассасывался годами. Но вместе с комом пришло и другое – воспоминания, которые она душила в себе всю жизнь.
– Она была добрая, – сказала Марина, и слёзы потекли по щекам. – Когда мать меня не замечала, она… она давала мне свои ленточки. В волосы вплетала. Говорила: «Ты красивая, Маринушка, ты просто не знаешь». А я… я завидовала. Я думала: она надо мной смеётся. А она не смеялась. Она любила.
Двойник чуть склонил голову, будто слушал.
– Я просто хотела, чтобы хоть раз – я. Хоть что-то – мне. Хоть кто-то – мой. – Марина закрыла лицо руками. – А когда мать икону ей отдала, я… я поняла, что никогда. Никогда не буду для неё дочерью. Никогда не буду сестрой.
Она подняла голову, посмотрела на двойника сквозь слёзы.
– Я не хотела убивать. Я просто хотела, чтобы её не было. Чтобы я осталась одна. Глупо, да? Думала – если её не станет, мать меня заметит. А мать умерла. И Анна умерла. И я осталась одна. И никому не стало легче.
Двойник шагнул ближе. От него пахло тиной, холодом и тем особенным, пряным запахом, который Марина помнила с детства – запахом Анниных волос, когда она сушила их у печи после бани.
– Ты прощена, – прошелестел голос.
Не Маринин. Аннин. Тот самый, мягкий, с лёгкой хрипотцой.
Марина подняла голову. Двойник улыбался. Не той пустой, зеркальной улыбкой, а тёплой, чуть виноватой – Анниной.
– Я всегда знала, что ты не хотела, – сказал двойник. – Ты просто устала. Я тоже уставала. От того, что мать любила меня, а я не могла сделать так, чтобы она и тебя полюбила. Я пробовала. Помнишь?
Марина вспомнила. Анна тайком приносила ей леденцы, заступалась перед матерью, делилась платками. Не для того, чтобы Марина была благодарна – просто потому что не могла иначе.
– Прости меня, – сказала Марина. – Я думала, ты надо мной смеёшься. А ты… ты просто любила. Я не умела так. Я не умела любить. И не умею.
– Умеешь, – сказал двойник. – Иначе бы камень не мучил тебя девятнадцать лет. Камень – это и есть любовь. Только перевёрнутая, вывернутая наизнанку. Та, которой не дали выхода.
Он протянул хлеб.
– Возьми, сестра. И доешь. Нам обеим пора на волю.
Марина протянула руку и взяла хлеб.
Пальцы сомкнулись на тёплой, податливой краюшке, пахнущей ржаной мукой, тмином, печной золой. Марина поднесла его к лицу, вдохнула запах и вдруг вспомнила: так пахло в доме матери по субботам, когда она пекла караваи на всю неделю. Анна всегда получала первый, самый румяный ломоть. Марина – второй, с подгоревшим боком.
И в этом запахе вдруг смешалось всё – и давняя обида, и вина, и странное, почти забытое чувство, что сестра всё-таки была единственным близким человеком.
Марина поняла: если не съест этот хлеб до конца, камень в груди так и останется лежать.
Она отломила кусок и положила в рот.
IX. Крошки
Она жевала медленно, тщательно, как учила мать – не кроши, не спеши, Господь каждую крошку сочтёт. Хлеб был суховат, с горьковатым привкусом болиголова, но Марина почти не чувствовала вкуса. Она смотрела на двойника и видела, как с каждым её глотком черты его лица становятся мягче.
Огромная голова съёживалась, опадала, возвращаясь к нормальным размерам. Плечи опускались. Руки, прежде висевшие плетьми, медленно сгибались в локтях. Двойник больше не стоял столбом – он покачивался, будто от усталости, будто долго нёс непосильную ношу, и вот, наконец, смог её сбросить.
Марина доела хлеб до последней крошки, облизала пальцы.
– Ну, – сказала она. – Всё.
Двойник качнулся вперёд, и Марина вдруг почувствовала на своей щеке прикосновение – холодное, бестелесное, но отчётливое, как поцелуй.
– Прощай, сестра, – прошелестел голос. Аннин. Настоящий.
– Подожди, – Марина схватила её за руку – или попыталась схватить, пальцы прошли сквозь серебристый туман. – Я… я не всё сказала.
– Всё, – ответил голос. – Главное – сказала. А остальное не важно.
– Я любила тебя, – выдохнула Марина. – Я всегда любила. Просто… не умела показать.
– Я знаю, – улыбнулся двойник. – Я всегда знала.
Серебристое свечение внутри него погасло. Тонкая, как паутина, оболочка опала на пол, рассыпалась серой пылью, и только лёгкое облачко ещё несколько мгновений висело в воздухе, прежде чем раствориться в лунном свете.
Марина сидела неподвижно.
Камень в груди – тот самый, круглый, обкатанный – вдруг дрогнул, треснул и рассыпался в прах. Вместо него осталась пустота. Но пустота была другой – не ледяной, не высасывающей, а тихой, тёплой, почти уютной.
Марина опустила голову на руки и уснула. Впервые за девятнадцать лет – без снов.
***
Утром соседка, зашедшая за каким-то задельем, нашла её на лавке.
Марина сидела, прислонившись спиной к стене, лицом к окну. Глаза её были закрыты, руки сложены на коленях. На губах застыла лёгкая, почти детская улыбка.
Соседка перекрестилась, вышла и заперла дверь.
– Преставилась, – сказала она собравшимся у крыльца жёнкам. – Глядите, лицо-то какое светлое. Будто грехи с неё сняли.
Никто не вошёл в избу до самого вечера. А вечером пришёл Игнатий Бесфамильных, смотритель маяка.
X. Хроника
Игнатий долго стоял над покойницей, смотрел на её разгладившееся, помолодевшее лицо, на странную, почти детскую улыбку. Потом перевёл взгляд на стол – туда, где лежала горка хлебных крошек с запахом болиголова.
Вспомнил рассказы старух о том, что в пору стоячей луны всё тайное становится явным. Да и до того, все эти годы, жёнки да молодухи шептались – неспроста, мол, Анна так быстро сгорела. Знали ведь о Марининой зависти, о том, как мать при смерти образок не ей, а сестре отдала. Слух ходил, да без доказательств.
А теперь вот они, доказательства – крошки на столе да покойница с улыбкой. Он понял всё: правда была именно в том, что Марина сама себя судила строже любого мирского суда.
Придя домой, Игнатий достал гусиное перо, налил из скляницы чернил из сажи и брусничного сока в деревянную чернильницу и сел за стол.
Писал крупно, тщательно, с нажимом:
«1841 год, декабря 5 дня. Говорят, явились в эту пору двойники. Безмолвные. Ходили за живыми по пятам и повторяли движения. От них стыло сердце. А ныне убили вдовицу Марину, что, сказывают, отравила сестру из зависти, подсунув ей в хлеб болиголов. Видно, и к ней приходил её двойник – неспроста на столе крошки того же зелья. Знать, заставил съесть до последней крошки, как она сама когда-то сестру кормила. Так и умерла, с улыбкой.
Да будет записано: не кара это была, а милость. Ибо нет прощения страшнее, чем прощение собственное, и нет суда праведнее, чем суд совести. Луна открыла ухо – и услышала правду. Услышала и отпустила».
Он отложил перо, подул на лист. За окном, над застывшей в скалах Щельёй, всё ещё висела луна – бледная, огромная, внимательная.
Игнатий посидел ещё немного, глядя на огонёк лампады. Из горницы послышались лёгкие шаги – вошёл сын, Петруша, кутаясь в отцовский тулуп.
– Батюшка, не спится. Луна нынче больно светлая. Дозволь посидеть с тобой?
Игнатий кивнул, пододвинул сыну табурет.
– Садись. Гляди-ко вот, и запоминай. Когда-нибудь и тебе эту книгу вести.
Петруша, которому в ту пору было восемь лет, подошёл к столу, взял в руки тяжёлую тетрадь в кожаном переплёте, осторожно погладил первую страницу.
– Я запомню, батюшка. И детям передам.
Они сидели вдвоём у окна, глядя на луну, и маяк за их спинами горел ровно, сильно, на двадцать пять миль в море.
***
Из хроники смотрителя маяка Игнатия Бесфамильных:
«1841 год. Записано. Луна стояла двенадцать дней. Двойников видели ещё у троих, но те откупились молитвой и покаянием. Марина же не каялась – она приняла. И умерла. Светлая ей память.*
Теперь знаю: эхо приходит не за телом. Оно приходит за правдой. И уходит, когда правда сказана.
Жди через девятнадцать зим».
Так Марина ушла, оставив по себе не вину, а урок. И хроника пополнилась ещё одной страницей – той, где правда оказалась сильнее смерти.
Тонкий лёд
I. Старший
Фаддей родился в шторм.
Ночь, когда мать начала кричать, запомнилась посёлку надолго – ветер рвал рыбацкие сети, лодки срывало с приколов, и море било о скалы так, что, казалось, сама земля дрожит. Отец был в море – ушёл накануне, не ждал шторма, и теперь его карбас швыряло где-то между волн, как щепку.
Мать кричала трое суток. Повитуха, старая Манефа, уже крестила младенца «на отход души», когда тот вдруг задышал сам – ровно, сильно, будто назло всем.
– Живучий, – сказала Манефа, заворачивая мальчика в тряпьё. – Этот не сдастся.
Отец вернулся на четвёртый день – лодку чудом выбросило на отмель, сам он отлежался, отогрелся. Вошёл в избу, глянул на сына, на жену, бледную, с прозрачными руками, и молча перекрестился.
Мать после родов так и не оправилась. Ходила по избе, будто тень, всё гладила сына по голове и смотрела на него так, словно прощалась.
Фаддей запомнил её глаза – большие, светлые, с поволокой. И руки – тонкие, холодные, когда она прижимала его к груди.
Через четыре года, когда мать снова понесла, отец запретил ей поднимать тяжести. Она не слушалась – таскала воду, топила печь, управлялась по хозяйству. Роды приняла та же Манефа, и на этот раз всё было легко – мать разродилась за час, тихим июньским вечером, когда море лежало стеклом и даже чайки молчали.
Степан родился здоровым, крикливым, с такими же светлыми глазами, как у матери. Она улыбнулась, перекрестила обоих сыновей, а через час отошла.
Фаддей, которому шёл пятый год, не понял, что случилось. Он стоял у лавки, смотрел на мать, на её закрытые глаза, на руки, сложенные на груди. Потом тронул её за палец – холодный.
– Мама спит? – спросил он у Манефы.
Старуха заплакала и вышла вон.
Отец вошёл в избу, когда мать уже обрядили. Долго стоял над ней, потом взял Фаддея на руки, прижал к себе и сказал:
– Ты теперь за брата ответчик. Запомни.
Фаддей запомнил.
***
Он рос быстро. В пять лет уже таскал воду из проруби – маленьким ведёрком, спотыкаясь, обливаясь, но таскал. В семь лет отец взял его в море впервые. Степан рос другим – легче, быстрее, с глазами матери. Он мог часами сидеть на берегу, глядя на море, и насвистывать дурную, бесконечную мелодию. Фаддей злился на этот свист, но молчал.
Однажды, когда Фаддею было десять, а Степану шесть, они забрались на скалы за чаячьими яйцами. Степан поскользнулся, сорвался, повис на руках над обрывом. Фаддей, не думая, бросился к нему, ухватил за шиворот, вытянул наверх.
Оба лежали на траве, тяжело дыша. Степан заплакал. Фаддей подождал, пока брат отдышится, потом молча двинул его в ухо. Сильно.