Хрустальный Шёпот

Глава 3: Хрустальный мальчик

Бюро встретило их запахом старой бумаги, воска и слабого, но настойчивого аромата полыни — Анфиса жгла её в плошке, чтобы «очистить воздух после визита к графине». Орлов снял плащ, повесил его на гвоздь у двери и прошёл в свой кабинет, не зажигая лампы. Сел в кресло. Закрыл глаза.

В голове было пусто. Не спокойно — именно пусто. Как в комнате, из которой вынесли всю мебель. Он знал, что там что-то было. Помнил очертания. Но сами предметы — исчезли.

Варвара Ланская. Балерина. Хрусталь. Он прокручивал в уме слова графини, и они отзывались в нём странным, болезненным эхом. «Вы уже наполовину застыли». Он не хотел признавать, что это правда. Но где-то на дне сознания, в тёмном, илистом слое, куда он старался не заглядывать, уже поселился холод. Тот самый, что исходил от обсидиана. Тот самый, что остался после Колокола.

Он открыл глаза. На столе лежал конверт. Без штемпеля, без адреса. Просто его имя, выведенное тонким, каллиграфическим почерком. Чернила — фиолетовые, с лёгким блеском. Он не помнил, чтобы этот конверт кто-то приносил. Но он лежал здесь. Ждал.

Орлов взял его, повертел в руках. Бумага была плотной, дорогой, с водяным знаком — роза. Он сломал печать. Внутри — один листок. Тот же почерк.

«Капитан, я забыла упомянуть. У меня есть то, что принадлежит вам. Нечто, что вы потеряли. Приходите. Одна. Сегодня в полночь. Я буду ждать у оранжереи. — Е.»

Он скомкал листок. Сердце — то, что от него осталось, — стукнуло чаще. Это была ловушка. Очевидная, наглая, почти оскорбительная в своей простоте. Но в ней было то, что цепляло. «То, что принадлежит вам». Что она могла иметь в виду?

Он не сказал Анфисе. Она бы запретила. Или пошла бы с ним. Или придумала бы что-то разумное, взвешенное, правильное. А ему сейчас не нужен был разум. Ему нужно было понять, что происходит с его памятью. Потому что с каждым днём дыра в груди становилась всё больше, и он боялся, что однажды заглянет в неё — и не увидит дна.

Анфиса в это время была в подвале. Там, среди стеллажей с артефактами и шкафов с папками, она расстелила на столе чистый холст и разложила перед собой хрустальные осколки, найденные под ногами балерины. Пять штук. Мелкие, как крупинки соли. В каждом — отблеск.

Она зажгла свечу. Не газовую лампу — живую, восковую, купленную у старухи на Сенной. Такие свечи горели ровнее и, по словам Марфы Тимофеевны, «не мешали духам говорить». Анфиса сняла перчатки. Её пальцы коснулись осколков — осторожно, как касаются век спящего.

Сначала — ничего. Пустота. Холод. Она уже знала этот холод. Он был везде, где побывала графиня. Но она не отступала. Она дышала. Медленно, глубоко, как учила Марфа. Вдох — на четыре счёта. Задержка — на четыре. Выдох — на восемь. И с каждым выдохом она погружалась глубже. В хрусталь. В память.

И память открылась.

Она увидела зал. Огромный, с зеркалами в золочёных рамах, с люстрой из хрусталя, которая казалась живой — она дышала, переливалась, двигалась, хотя в зале не было ветра. Играл оркестр. Что-то медленное, вальсовое. И в центре зала танцевала Варвара.

Она не танцевала — она говорила. Телом. Руками. Взглядом. Каждое движение было словом, каждая поза — фразой. Она рассказывала историю. О чём-то, что было давно. О чём-то, что болело. Анфиса чувствовала это — как чувствовала всё, что касалось живых существ. В танце Варвары была тоска. И надежда. И страх. И любовь.

А потом появилась графиня. Она вышла из-за колонны, одетая в чёрное, с веером из страусиных перьев. Она смотрела на Варвару, и её лицо — в этом воспоминании — было не благодушным, а жадным. Голодным. Так смотрит коллекционер на редкую бабочку, которую хочет наколоть на булавку.

Она что-то сказала Варваре. Анфиса не слышала слов — только движение губ. Но она почувствовала, как Варвара вздрогнула. Как её танец сбился. Как на лице появилось выражение — не восторга, а ужаса. Она сделала шаг назад. Потом ещё один. И тогда графиня подняла руку.

В её ладони был хрусталь. Маленький, с ноготь. Он засветился — холодным, белым светом. И Варвара закричала. Анфиса не слышала крика — но видела его. В том, как раскрылся рот. В том, как напряглись мышцы шеи. В том, как пальцы вцепились в воздух, пытаясь ухватиться за что-то, чего уже не было.

А потом свет поглотил всё.

Анфиса вынырнула из видения, тяжело дыша. Свеча догорела наполовину, воск стекал по подсвечнику, образуя причудливые натёки. Осколки на столе потускнели — память, которую они хранили, была отдана. Отдана ей.

Она сидела, глядя на свои руки. Они дрожали. В памяти Варвары не было добровольного согласия. Не было покоя. Был страх. Был крик. Был обман.

Графиня лгала. И лгала красиво — так, как умеют лгать только те, кто верит в свою ложь.

Анфиса встала. Ей нужно было найти Орлова. Немедленно.

Она нашла его в кабинете. Он сидел в кресле, спиной к двери, и смотрел в окно. За стеклом кружился снег. На столе лежал скомканный листок.

— Глеб Сергеевич, — начала она. — Я видела. Варвара не соглашалась. Графиня...

— Я знаю, — перебил он, не оборачиваясь. — Она убила её.

Анфиса остановилась. Что-то в его голосе было не так. Слишком ровный. Слишком спокойный.

— Ты... как ты узнал?

Он обернулся. И она увидела его лицо. Усталое. Пустое. И — что было хуже всего — виноватое.

— Она прислала письмо, — сказал он. — Графиня. Приглашает на встречу. Сегодня в полночь. У оранжереи. Говорит, у неё есть то, что я потерял.

Анфиса похолодела.

— И ты собираешься пойти?

— Да.

— Это ловушка!

— Разумеется, — он пожал плечами. — Но она не станет меня убивать. Она хочет сохранить меня. А для этого нужно, чтобы я был жив. Некоторое время.

— Глеб Сергеевич, — Анфиса подошла к нему, села на корточки, заглянула в глаза. — Ты не можешь идти один. Это безумие.

— Я должен, — сказал он, и в его голосе впервые за долгое время появилась та самая сталь, которая когда-то вела его против Ярославского. — Я не помню, что она взяла. Но я чувствую, что там была... важная часть. Что-то, без чего я — не я. И если есть шанс вернуть это... — он замолчал. — Я должен попробовать.

Анфиса смотрела на него. Она видела, как он изменился за эти годы. Как из жёсткого, циничного следователя превратился в человека, способного на веру. И на отчаяние. И это отчаяние пугало её больше, чем любая магия.

— Хорошо, — сказала она наконец. — Но я пойду с тобой.

— Нет.

— Я не буду мешать. Я буду ждать. Рядом. Если что-то пойдёт не так...

— Анфиса...

— Не спорь со мной, Глеб Сергеевич, — отрезала она. — Я твой партнёр. А партнёры не бросают друг друга. Даже когда один из них ведёт себя как идиот.

Он посмотрел на неё. Долго. Потом — усмехнулся. Уголком губ. Едва заметно.

— Хорошо, — сказал он. — Но если начнётся...

— Я знаю, что делать, — она встала. — Я всегда знаю, что делать. Это моя работа.

Полночь. Оранжерея особняка Воронцовых была пристроена к задней части дома — стеклянный купол, под которым даже зимой цвели розы. Не живые — хрустальные. Десятки, сотни роз, всех оттенков от прозрачного до кроваво-красного. Они не пахли. Они светились. Каждая — своим светом, слабым, пульсирующим, как сердцебиение.

Орлов стоял у входа. Один. Анфиса осталась за оградой, в тени старого дуба, готовая в любой момент вмешаться. Он чувствовал её присутствие — тёплое, живое, — и это придавало сил.

Двери оранжереи открылись. Вышла графиня. Она была в белом — длинном, струящемся, почти прозрачном. В свете хрустальных роз она казалась призраком. Или статуей. Или чем-то средним.

— Капитан, — сказала она. — Вы пришли.

— Вы обещали вернуть то, что я потерял.

— Обещала, — она кивнула. — Но сначала — один вопрос. Вы когда-нибудь задумывались, почему вы потеряли память? Не как — я знаю, как. Колокол. А почему именно вы? Почему не мадемуазель Ветрова? Почему не кто-то другой?

Орлов молчал.

— Потому что вы сами этого хотели, — сказала графиня. — Вы хотели забыть. Что-то, что было слишком больно. Что-то, что вы не могли вынести. Колокол — он не стирает всё подряд. Он стирает то, от чего вы хотите избавиться. То, что вы сами прячете от себя.

Она подошла ближе. В её руке что-то блеснуло. Маленький хрустальный флакон.

— Я нашла это у вас, — сказала она. — Когда вы были у меня в первый раз. Это — ваша память. Ваша боль. Ваша... — она улыбнулась, — ...ваша слабость. Я могу вернуть её. Или могу оставить себе. Выбор за вами.

Орлов смотрел на флакон. Внутри клубилось что-то тёмное, живое. Оно двигалось, переливалось, тянулось к нему — как растение тянется к свету. Он чувствовал его. Чувствовал, как оно зовёт. И в то же время — как оно пугает.

— Что там? — спросил он хрипло.

— Вы, — ответила графиня. — Настоящий. Без каркаса. Без брони. Без железной воли. Человек, который умел чувствовать. Который умел любить. Который умел бояться. — Она покачала флакон. — Тот, кем вы были до того, как сломали себя. И я предлагаю вам выбор, капитан. Вернуть это — и снова стать уязвимым. Или оставить мне — и остаться тем, кто вы есть. Сильным. Холодным. Непобедимым.

Она протянула флакон.

— Что выберете?

Орлов стоял, глядя на маленький хрустальный сосуд. Внутри него билось что-то живое. Что-то, что он когда-то потерял. Или — отдал. Он не помнил.

Он протянул руку.

И в этот момент за его спиной раздался голос.

— Не смей.

Он обернулся. Анфиса стояла в дверях оранжереи. Её лицо было бледным, но глаза горели.

— Не смей, Глеб Сергеевич. Она лжёт. Она всегда лжёт. То, что в этом флаконе — это не твоя память. Это твоя боль. Только боль. Она вырезала всё остальное. Всё хорошее. Всё, что делало тебя тобой.

Графиня усмехнулась.

— А вы уверены, мадемуазель?

— Я чувствую, — отрезала Анфиса. — Это мой дар. Помните? И я чувствую, что в этом флаконе нет ничего, кроме страха. И боли. И отчаяния. Если он вернёт это — он не станет прежним. Он просто... сломается.

Орлов замер. Рука его застыла в воздухе, в нескольких дюймах от флакона.

— Она права? — спросил он графиню.

Графиня молчала. Её улыбка поблекла. Впервые за всё время в её глазах мелькнуло что-то похожее на раздражение.

— Правда — это вопрос перспективы, — сказала она наконец.

— Нет, — Орлов опустил руку. — Правда — это когда не надо выбирать слова.

Он отступил на шаг.

— Я не возьму это. Ни сегодня. Никогда.

Графиня смотрела на него. Долго. Потом — вздохнула.

— Жаль, — сказала она. — Вы были бы прекрасным экспонатом.

Она подняла руку с флаконом. И разжала пальцы.

Хрусталь упал на каменный пол оранжереи. И разбился.

Тёмное содержимое брызнуло в стороны — и растворилось в воздухе, как дым. Орлов почувствовал, как что-то острое, холодное, резануло по сознанию — и исчезло. Навсегда.

Он смотрел на осколки. На то, что было его памятью. Его болью. Его прошлым. И чувствовал... ничего.

Пустоту. Но не ту, что была раньше. Не дыру. А просто — тишину. Как в комнате, где наконец-то выключили надоевший патефон.

— Идём, — сказал он Анфисе. — Нам здесь больше нечего делать.

Они вышли из оранжереи. Снег всё падал. Графиня осталась стоять среди своих хрустальных роз. Она смотрела им вслед, и на её лице было выражение, которое Орлов не смог бы описать. Что-то среднее между разочарованием и... надеждой?

— Капитан! — крикнула она вдруг. — Вы всё ещё не спросили о мальчике!

Орлов остановился.

— О каком мальчике?

Графиня улыбнулась. И в этой улыбке было столько холода, что даже снег, казалось, стал теплее.

— О том, который живёт в моём подвале. Которого вы ищете. Который всё ещё... — она сделала паузу, — ...двигается.

Она повернулась и ушла в оранжерею. Двери закрылись.

Орлов стоял, глядя на стеклянный купол. Внутри, среди хрустальных роз, двигались тени. Много теней. И одна из них — маленькая, детская — подошла к стеклу. Прижалась ладонями. И застыла.

— Мы вернёмся, — сказала Анфиса. — Завтра. С подкреплением.

— Завтра, — повторил Орлов.

Но он знал, что не сможет ждать. Потому что в этой маленькой тени, за стеклом, было что-то, что отзывалось в нём сильнее, чем любая память. Что-то, что не давало ему покоя.

Что-то, что он не мог забыть.

Даже если хотел.

Глава 4: Подвал графини

Они вернулись в Бюро на рассвете. Город ещё спал, укрытый снегом, и только редкие фонари горели на улицах, отбрасывая жёлтые пятна на белые сугробы. Орлов шёл молча, глядя себе под ноги. Анфиса — рядом, не пытаясь заговорить. Она чувствовала, что слова сейчас были бы лишними. Как соль на открытую рану.

В кабинете было холодно. Тимофей Семенович, дежуривший ночью, спал прямо за столом, уронив голову на раскрытую папку. Рядом с ним, на краю стола, сидел маленький домовой — тот самый, что когда-то был «консультантом» при КЧР, а теперь жил в Бюро на правах вольного жильца. Он посмотрел на вошедших, покачал головой — мохнатой, похожей на кочку, — и, не издав ни звука, спрыгнул на пол и скрылся в щели за шкафом.

— Он чувствует, — тихо сказала Анфиса. — Они все чувствуют. Что-то не так.

Орлов снял плащ. Повесил на гвоздь. Прошёл к столу. Сел. Взял перо. Повертел в пальцах. Отложил.

— Я ничего не чувствую, — сказал он. — И это... — он замолчал, подбирая слово. Не нашёл. — Это странно.

Анфиса села напротив. Она смотрела на него, и в её взгляде была та особая, тихая тревога, которую она научилась скрывать от посторонних, но не от него. Или — от себя.

— Ты отказался от своей памяти, — сказала она. — Не от боли. От всего. Ты сам это сделал. Своей волей. И теперь... — она запнулась.

— Теперь я — чистый лист, — закончил он. — Да?

— Нет, — она покачала головой. — Не чистый. Просто... другой. Как дерево, с которого срезали все ветки. Ствол остался. Корни остались. Но кроны больше нет. И неизвестно, что вырастет.

Орлов усмехнулся. Криво. Без тепла.

— Ты говоришь, как Марфа Тимофеевна.

— Марфа Тимофеевна — мудрая женщина.

— Мудрая, — согласился он. — И, как все мудрые люди, говорит загадками. — Он помолчал. — Что нам известно о мальчике?

Анфиса поняла, что разговор о памяти закончен. Отложен. До лучших времён. Или до худших. Она выпрямилась и перешла на деловой тон — тот самый, который они выработали за два года совместной работы.

— Я проверила архивы. В Петербурге за последние десять лет пропало без вести семеро детей в возрасте от семи до двенадцати лет. Мальчики и девочки. Все — из разных сословий. Все — с магическими способностями. Слабыми, но настоящими. Одного из них, мальчика по имени Михаил, сына прачки с Литейного, искали особенно долго. Мать приходила в полицию каждую неделю. Потом перестала. Умерла.

Она достала из папки пожелтевшую фотографию. На ней был изображён мальчик лет девяти, с серьёзным, не по-детски взрослым лицом и тёмными, внимательными глазами.

— Это он? — спросил Орлов.

— Не знаю. Но он был в списке. И его мать... — Анфиса помолчала. — Его мать перед смертью написала письмо. В Синод. Она утверждала, что её сын «не умер, а застыл». Что она слышит его голос. По ночам. Зовущий.

Орлов взял фотографию. Долго смотрел на детское лицо. Что-то шевельнулось в нём — глубоко, на самом дне. Не память. Что-то другое. Что-то, что было старше памяти.

— Сегодня ночью, — сказал он наконец. — Мы идём в особняк.

— Глеб Сергеевич...

— Я знаю, что ты скажешь. Что это опасно. Что нужно подготовиться. Что нужно задействовать людей. — Он поднял на неё глаза. — Но у нас нет времени. Графиня знает, что мы знаем. Она будет ждать. И она будет готова. Если мы придём через неделю — она подготовится. Если придём сегодня — у неё будет меньше времени.

— Или больше, — возразила Анфиса. — Она могла ждать нас прошлой ночью. Могла устроить засаду. Но не устроила. Почему?

Орлов не ответил. Он думал о том же. Графиня играла в свою игру. И в этой игре они были не просто фигурами. Они были... частью коллекции. Потенциальной. Она хотела, чтобы они пришли. Чтобы увидели. Чтобы поняли.

— Тогда тем более, — сказал он. — Если она хочет, чтобы мы пришли, — мы придём. Но не так, как она ожидает.

Подготовка заняла весь день. К вечеру в Бюро собрались все, кто был — шесть агентов, Тимофей Семенович, двое домовых, и даже старый знакомый — призрак девочки в старинном платье, который жил в подвале с незапамятных времён и иногда помогал, когда дело касалось чего-то совсем древнего.

План был прост. Орлов и Анфиса входят через главные ворота. Отвлекают графиню. В это время два агента — самые незаметные, из бывших воров, — проникают через оранжерею. Их задача — найти подвал и вывести мальчика. Если это возможно. Если он ещё жив.

— Это не сработает, — сказал Тимофей Семенович, когда план был изложен. — Слишком просто. Она ждёт именно этого.

— Знаю, — ответил Орлов. — Поэтому у нас есть второй план.

Он достал из сейфа свинцовый ларец. Тот самый, в котором когда-то хранился осколок обсидиана. Теперь ларец был пуст. Но не совсем.

— Что это? — спросила Анфиса.

— Осколок хрусталя, — сказал Орлов. — Тот, что я подобрал в оранжерее. Когда флакон разбился. Одна из капель попала на плащ. Я сохранил.

Он открыл ларец. На дне, на бархатной подкладке, лежала крошечная, почти невидимая крупинка. Она слабо светилась — холодным, белым светом.

— Это часть того, что было во флаконе, — сказал Орлов. — Моя память. Или её эхо. Я не знаю. Но если я прав, — она связана с графиней. Через неё я смогу её найти. Внутри. В её собственном пространстве.

— Ты хочешь использовать это как маяк, — поняла Анфиса.

— Да. Ты пойдёшь со мной. Будешь держать связь. Если я уйду слишком далеко — вытащишь.

Анфиса смотрела на него. В её глазах было что-то, чего он не видел раньше. Страх. И гордость. И — что-то ещё. Что-то, что она не решалась назвать.

— Хорошо, — сказала она. — Но если ты не вернёшься...

— Вернусь, — сказал он. — Я всегда возвращаюсь.

— Не всегда, — тихо ответила она. — Иногда ты оставляешь части себя. И не замечаешь этого.

Он посмотрел на неё. Долго. Потом — кивнул.

— Знаю, — сказал он. — Поэтому ты и нужна мне. Чтобы замечать.

Особняк Воронцовых ночью был ещё красивее, чем днём. Окна светились мягким, тёплым светом. Из оранжереи доносился слабый, мелодичный звон — хрустальные розы покачивались на невидимом ветру, и их лепестки касались друг друга, издавая тонкие, чистые звуки. Как будто дом дышал. Как будто он жил.

Орлов и Анфиса подошли к воротам. Лакей — тот же старик с лицом из выдубленной кожи — уже ждал. Он открыл калитку и поклонился.

— Её сиятельство просила проводить вас в подвал, — сказал он. — Она сказала, вы захотите увидеть мальчика.

Орлов переглянулся с Анфисой. Слишком просто. Слишком гладко. Но выбора не было.

Они вошли. Двор был пуст. Снег лежал нетронутым, и только их следы — две цепочки — тянулись от ворот к дому. Лакей вёл их через тёмные коридоры, мимо закрытых дверей, вниз по узкой каменной лестнице. Чем глубже они спускались, тем холоднее становился воздух. Но это был не зимний холод. Это был тот самый холод. Хрустальный.

В подвале было темно. Только слабый свет — тот же, что от роз, — просачивался сквозь щели в стенах. Лакей остановился перед массивной дубовой дверью, окованной железом.

— Здесь, — сказал он. — Её сиятельство просила передать, что вы можете оставаться сколько угодно. Она не будет мешать.

Он повернулся и ушёл. Его шаги стихли в темноте. Орлов и Анфиса остались одни.

Орлов толкнул дверь. Она открылась без скрипа.

Комната была небольшой. Сводчатый потолок, голые стены. В центре — постамент из чёрного мрамора. На постаменте — хрустальный саркофаг. А внутри — мальчик.

Он был не просто застывшим. Он был живым. Его глаза двигались. Губы шевелились. Пальцы — едва заметно — сжимались и разжимались. Он был заперт в хрустале, как муха в янтаре, но не потерял себя. Не заснул. Не умер. Он боролся.

Анфиса подошла первой. Она опустилась на колени перед саркофагом и прижала ладони к холодной поверхности. Мальчик посмотрел на неё. Его глаза — тёмные, внимательные, как на фотографии, — расширились. Он узнал. Не её — но то, что она несла в себе. Жизнь. Тепло.

— Миша, — прошептала Анфиса. — Михаил. Сын Прасковьи. С Литейного.

Мальчик замер. Потом — медленно, с усилием — кивнул. Одно движение. Крошечное. Но оно стоило ему, казалось, невероятных усилий.

— Он слышит, — сказала Анфиса, не оборачиваясь. — Он всё слышит. И он... — она замолчала. Потом добавила, едва слышно: — Он хочет говорить.

Орлов подошёл. Встал рядом. Посмотрел на мальчика. Тот перевёл взгляд на него. И в этих глазах — тёмных, как вода в глубоком колодце, — Орлов увидел что-то, от чего у него перехватило дыхание.

Понимание.

Мальчик смотрел на него так, как смотрят на старого знакомого. Как на того, кого ждали. Как на того, кто наконец пришёл.

— Ты меня знаешь? — спросил Орлов.

Мальчик кивнул. Медленно. С трудом. Потом поднял руку — едва-едва, на дюйм. И указал на грудь Орлова. Туда, где когда-то было сердце. Туда, где теперь была пустота.

— Он говорит... — Анфиса нахмурилась, вслушиваясь. — Он говорит, что ты уже был здесь. Раньше. До того, как... — она замолчала. — Глеб Сергеевич. Он говорит, что ты приходил сюда. С графиней. Добровольно.

Орлов застыл.

— Когда?

Мальчик снова поднял руку. На этот раз — выше. Он показал два пальца. Потом — три. Потом сжал их в кулак.

— Два года назад? — предположила Анфиса. — Или...

Мальчик покачал головой — едва-едва. Потом его губы зашевелились, беззвучно. Анфиса наклонилась ближе. Прижалась ухом к хрусталю. И — вздрогнула.

— Он говорит... «Шторм». — Она подняла глаза на Орлова. — Он говорит, что ты пришёл сюда после Шторма. Когда город был... другим. И графиня... — Анфиса замолчала. Её лицо побелело. — Она взяла что-то у тебя. Не память. Что-то другое. Что-то, что ты нёс в себе. И ты... согласился.

Орлов смотрел на мальчика. Тот смотрел на него. И в этих тёмных глазах было столько всего — страх, надежда, мольба, — что Орлов почувствовал, как что-то в его груди — там, где было пусто, — шевельнулось. Больно. Остро. Как будто заноза, которую он считал зажившей, вдруг снова дала о себе знать.

— Что она взяла? — спросил он. — Что я ей отдал?

Мальчик снова зашевелил губами. Анфиса слушала. Потом — медленно, слово за словом, — перевела:

— «Ты отдал ей свою... невесту. Свою любовь. Она стала... хрусталем. И ты... забыл. Потому что не мог вынести».

Орлов стоял, не двигаясь. Слова падали в него, как камни в глубокую воду. Один. Другой. Третий.

Невеста. Любовь. Хрусталь.

Он не помнил. Ничего. Только пустота. Только холод. Только ровный стук в груди, который когда-то был сердцебиением, а теперь стал просто ритмом.

— Глеб Сергеевич, — тихо позвала Анфиса. — Ты слышал?

— Слышал, — ответил он. Голос был чужим. Ровным. Спокойным. — Это ничего не меняет. Мы пришли за мальчиком.

Он подошёл к саркофагу. Положил руки на хрусталь. Холод пронзил ладони — до костей. Но он не отступил.

— Как его освободить?

Анфиса встала. Вытерла глаза — она плакала, сама того не замечая. Посмотрела на саркофаг.

— Нужно найти якорь. То, что связывает его с хрусталём. Что-то личное. Что-то, что принадлежало ему до того, как он попал сюда. Если мы это найдём — сможем разорвать связь.

Орлов оглядел комнату. Голые стены. Постамент. Саркофаг. И — ничего. Никаких вещей. Никаких следов.

— Здесь ничего нет, — сказал он.

— Есть, — Анфиса опустилась на колени. Провела рукой по полу. — Под постаментом. Я чувствую. Там что-то есть.