Приглашение в Тишину 2

Глава 1: Нервная система камня

Тишина после первого звона Камнепева длилась одно сердцебиение. Оно отозвалось в Элис не звуком, а сдвигом – будто мир, натянутый как барабанная кожа, кто-то тронул пальцем изнутри. Воздух в лаборатории Элидора перестал быть просто воздухом. Он стал проводником, жидким и плотным, и каждый кристаллик пыли в луче предрассветного света вибрировал в унисон с тем далёким, чистым тоном.

Рен сидел, прижав ладони к сросшейся скульптуре их творения, и его глаза – эти два бездонных колодца – отражали теперь не пустоту, а мерцание. Не отражённый свет, а свет изнутри. Свет сети. Элис видела его своим проклятым-благословенным даром: от его фигуры во все стороны, сквозь стены, в пол, в потолок, расходились тончайшие серебристо-серые нити. Они были не яркими, как Эхо страсти, и не тёмными, как шрамы. Они были как… нервы. Нервы камня. И по ним передавалась не боль и не восторг, а информация. Чистая, безэмоциональная, ужасающая в своей сложности картина академии.

– Он пускает корни, – прошептала она, и её голос в этой новой тишине прозвучал кощунственно громко. – Он чувствует всё.

Мор стоял у окна, его профиль был вырезан из базальта на фоне яростного зелёного свечения Оранжерейной башни. Оно не пульсировало больше. Оно пылало. Ровным, неумолимым пламенем, которое окрашивало туман в цвет ядовитого моря.

– Не корни, – без интонации ответил Мор. – Он создаёт нервную систему. Академия до сих пор была рефлекторным существом – боль входила, свет исходил. Теперь у неё появляется… осознание. Примитивное. Голодное. И Аглая это чувствует. Она чувствует зуд.

Он наконец оторвался от окна и повернулся. Его лицо было пепельным, а в глазах, цветом поздних сумерек, бушевала буря расчётов и страха. – Ритуал «Великого Очищения» – это не заклинание. Это ампутация. Система попытается отрезать заражённую конечность, не глядя на то, что это за конечность. Мы не просто в опасности. Мы стали патогеном в теле, которое готовится к лихорадке.

Рен поднял голову. Его взгляд, полный отражённых сияний, остановился на Море. Он медленно отнял одну руку от Камнепева и вытянул её в сторону профессора. Пальцы сложились в странную, изломанную конфигурацию – не жест, а скорее схема. Ключ. Отмычка. Затем он коснулся пальцем другой руки своего виска, а после – указал на Мора.

– Он предлагает путь, – перевела Элис, её сердце бешено забилось. – Через сеть. Через… себя. Он может провести тебя. Не тело. Сознание. Туда, к сердцу системы.

Мор замер. – Провести мое сознание по резонансным каналам? В самое логово? Это невозможно. Мой ум не… не стерилен. Он полон следов. Система распознает меня как инородное тело ещё на подходе.

Рен покачал головой. Он снова коснулся Камнепева, и скульптура издала не звук, а вибрацию – низкую, успокаивающую, похожую на урчание огромного зверя. Потом он обвёл рукой лабораторию: пыльные фолианты Элидора, чертежи на столе, саму Элис, измождённую и решительную. Затем снова указал на Мора. Ты уже не чужой. Ты здесь. Ты слушал. Ты менялся. Ты вплетён в этот узор. Ты – сложный, тёмный, но свой паттерн в новой сети.

Мор сомкнул веки. Элис видела, как под тонкой кожей на его висках пульсирует жила. Он взвешивал. Не шансы на успех – их почти не было. Он взвешивал последствия провала. И последствия бездействия.

– Что я должен сделать там? – его голос был тише шороха страницы.

Рен закрыл глаза, углубившись в связь. Через минуту он открыл их. Его руки двигались в воздухе, медленно, будто в плотной жидкости.

Первое движение: резкий, рубящий взмах ребром ладони. Разрушить. Уничтожить.

Затем пауза. И второе: плавное, обволакивающее движение, ладони сходились, образуя сферу, щит. Изолировать. Заключить. Защитить.

– Ты не можешь разрушить ядро, – тут же сказала Элис. – Это убьёт Сильван. И тебя вместе с ним. Даже если бы ты смог…

Рен кивнул, указывая на второй жест. Защитить. Он приложил обе руки к своей груди, а потом медленно развёл их в стороны, как будто растягивая невидимую, упругую плёнку. Образ был ясен: не разрушение, а создание барьера. Кокона. Саркофага.

– Изоляция источника ритуала, – прошептал Мор, его ум уже гнал мысль вперёд со скоростью падающего камня. – Если ядро не сможет излучать команду… ритуал не запустится. Или запустится вхолостую, сгорев внутри самого себя. Но для этого нужна точная резонансная копия частоты ядра, но с обратным вектором. Контр-резонанс. Абсолютный антипод… – Его взгляд упал на Рена. – Которым можешь быть ты. Твоя пустота.

Рен утвердительно склонил голову. Затем он показал на окно, на башню, на весь спящий, больной мир Сильвана. Чтобы выиграть время. Чтобы гармония пустила корни так глубоко, что её уже нельзя будет выжечь, не убив весь организм. Чтобы система была вынуждена… приспособиться.

Решение висело в воздухе, острое, как запах озона перед грозой. Мор открыл глаза. В них не осталось ни страха, ни расчёта. Была только ледяная, отчаянная решимость солдата, идущего на мину.

– Как это делается? – спросил он.

Рен встал. Его движения были плавными, лишёнными обычной марионеточной скованности. Он подошёл к Мору и жестом велел ему сесть на пол, спиной к тёплой, пульсирующей поверхности Камнепева. Сам сел напротив, так близко, что их колени почти соприкасались.

– Дыши, – сказал Мор сам себе, закрывая глаза. – И стань пустым сосудом. Впервые по-настоящему.

Рен положил свои длинные, холодные пальцы на виски Мора. Прикосновение было безличным, как прикосновение инструмента. Элис, отступив в тень, насторожила все свои чувства. Её дар развернулся, и она увидела.

Сначала ничего. Просто два человека в полумраке. Потом от Рена потянулись те самые серебристо-серые нити – не Эхо, а его отсутствие, сама субстанция тишины, вытянутая в тончайшие проводники. Они коснулись ауры Мора – сложного, многослойного клубка. Там было холодное, ясное сияние интеллекта. Густые, тяжёлые тени давних решений. Острый, багровый шрам вины, который он тщательно скрывал даже от себя. И ржавые, цепкие щупальца связи с Оранжереей – те самые нити, что тянулись к зелёному огню.

Нервные нити Рена впились в эту ауру. Не грубо. С хирургической точностью. Они нашли те самые «ржавые щупальца» и пошли по ним, как по проводникам, вниз. Но они несли с собой не сигнал Мора, а его антипод – обёртку из тишины, пустотный кокон.

Мор вздрогнул. Все его мускулы напряглись. На лбу выступил пот. Это была не физическая боль. Это было ощущение, будто его душу выворачивают наизнанку и пропускают через сито абсолютного нуля. Он видел внутренним взором, куда его ведут.

Падение.

Не вниз, а внутрь. Сквозь слои камня, вековой раствор, спрессованные страхи фундаментов. Мимо спящих энергетических жил, тускло мерцающих, как угли. Мимо катакомб, где хранились кости первых архитекторов Сильвана, их Эхо давно стало просто фосфоресцирующим налётом на стенах. Он проваливался через пласты истории, каждый из которых был написан не чернилами, а оттенком коллективной эмоции: гордыня основания, отчаяние первых неудач, холодная решимость, с которой было принято «решение об Оранжерее».

И наконец – ядро.

Он ожидал увидеть машину. Кристалл. Рукотворный артефакт. То, что он видел в отчётах и ощущал на расстоянии.

Он ошибался.

Сердце Скверны было живым. Вернее, оно было чем-то, что когда-то пыталось быть живым, а теперь застряло в вечной, мучительной агонии.

Оно занимало гигантскую, сферическую полость в самой сердцевине скалы под башней. И это была не пустота. Она была заполнена плотью. Но не органической. Плотью из света, тени и застывшего времени. Оно напоминало одновременно гниющий плод, гигантский мозг и корневую систему чудовищного растения. От него во все стороны, в стены, в потолок, вниз, в неведомые глубины, тянулись пульсирующие, чёрно-зелёные жилы – те самые каналы, по которым стекалось «Эхо утраты». Они входили в ядро, и оно медленно, лениво переваривало их, вытягивая из каждой капли боли последнюю искру потенции, чтобы затем выбросить наружу ровный, мёртвый свет стабилизации.

Сама поверхность ядра была в движении. На ней вспучивались и опадали пузыри-глазницы. Проступали и таяли контуры лиц – искажённые гримасой последнего мгновения перед «сбором». Слышался (не ушами, всем существом) постоянный, многослойный шёпот: обрывки незавершённых мелодий, последние слова недосказанных признаний, тихий вопль удивления от того, что всё кончено. Это был не просто архив. Это был организм, питающийся ампутированными будущими.

И в самом центре этого кошмара, как зрачок в исполинском глазу, пульсировала сфера абсолютной, совершенной пустоты. Не тишины Рена – благословенной, святой пустоты. А пустоты выжженной. Обезображенной. Той самой, что оставалась после полного «сбора». Это была чёрная дыра, всасывавшая в себя не только свет, но и саму возможность света.

Мора охватил ужас. Не личный, не человеческий. Вселенский. Он понял, что служил не просто жестокой системе. Он служил этому. Этой вечной, ненасытной агонии, притворяющейся порядком. Его рассудок, такой острый, такой контролируемый, затрещал по швам. Он хотел закричать, бежать, уничтожить эту мерзость даже ценой собственного уничтожения.

И в этот момент пустотный кокон Рена, тонкая оболочка тишины, что окружала сознание Мора, сжалась. Она не стала барьером. Она стала линзой. Она сфокусировала ужас Мора, его отвращение, его вину – и пропустила через призму абсолютного безразличия Рена. И на выходе получился не хаос, а холодный, ясный инструмент.

Знания Элидора, спавшие в памяти Мора, всплыли, кристально чистые. Формулы резонансного подавления. Принципы обратной гармонии. Он увидел не разрушение, а геометрию изоляции.

Его сознание, ведомое нитями Рена, устремилось к той самой чёрной сфере – к источнику команды «Очищения». Он не атаковал. Он обнял. Его воля, обёрнутая тишиной, стала не клинком, а точной, зеркальной копией частоты ядра, но с инвертированной фазой. Он начал строить вокруг сферы саркофаг. Не физический. Резонансный. Сеть из чистых, отрицательных интерференций, которая должна была отражать любой исходящий импульс обратно, внутрь, замыкая его в вечном, бесплодном цикле.

Это была работа, требующая нечеловеческой концентрации. Каждую микросекунду ядро пыталось выбросить приказ, волну зелёного огня. И каждую микросекунду Мор, используя пустоту Рена как щит и проводник, отражал её. Он чувствовал, как его собственная сущность, его воспоминания, его личность начинают стираться об эту ледяную, безэмоциональную работу. Он становился функцией. Алгоритмом сдерживания.

Наверху, в лаборатории, тело Мора покрылось инеем. Из его ноздрей и уголков закрытых глаз выступила тонкая струйка крови – не алая, а тёмная, почти чёрная. Он сидел неподвижно, но внутри него бушевала титаническая битва.

Элис видела это своим даром. Она видела, как серебристые нити от Рена наливаются свинцовой тяжестью. Видела, как аура Мора бледнеет, становится прозрачной, будто его выдувают изнутри. И видела, как в самой глубине, в том месте, куда ушло его сознание, зарождается крошечная, но невероятно плотная точка – зародыш резонансного саркофага.

А снаружи мир сходил с ума.

Зелёный огонь в башне, который пылал ровно, вдруг захлебнулся. Он вспыхнул ослепительной вспышкой, затем погас до тлеющего угля, потом снова рванул вверх – но уже не ровным столбом, а судорожными, рваными всплесками. Цвет из ядовито-зелёного сменился на багрово-чёрный, потом на больной, жёлтый. По всей академии свет в стенах начал мерцать, как плохая люминесцентная лампа. Из динамиков, которых не было, по коридорам прокатился пронзительный, металлический скрежет, сменившийся на оглушительную тишину, а затем на хаотичный гул десятков наложенных друг на друга голосов, плача, смеха, криков.

Система, лишённая чёткой команды, переходила в режим хаотичного автономного иммунного ответа. «Резонансный некроз».

В Западном крыле, в зале «Гармонии», мраморная статуя Орфея, которая века стояла, замерши в жесте игры на лире, вдруг рассыпалась в мелкую, звенящую пыль. Не упала – именно рассыпалась, как будто связующая её магия испарилась. В библиотеке несколько стеллажей с книгами по древней, запретной магии самовоспламенились, выбрасывая не пламя, а сгустки чёрного дыма, который складывался в кричащие лица. В садах каменные птицы над аркой ворот содрогнулись и, одна за другой, стали падать, разбиваясь о плиты, но не с грохотом, а с тихим, жалобным хрустом, будто ломались кости.

И повсюду, из щелей между камней, из темноты за зеркалами, из самой толщи воздуха, начали выползать фантомы. Не призраки людей. Призраки несостоявшихся событий. Смутные тени картин, которые никогда не были дописаны. Искажённые эхо симфоний, прерванных на диссонансе. Геометрические фигуры, пытающиеся сложиться в невозможные архитектурные формы и рассыпающиеся от боли. Академия извергала из себя всю подавленную, неконтролируемую, больную энергию, которую веками копила и пыталась использовать.

В лаборатории задрожали стены. С потолка посыпалась пыль. Элис прижалась спиной к холодному камню, не в силах оторвать взгляд от двух сидящих фигур – одной, тающей на глазах, и другой, становящейся ледяным монолитом.

Рен вдруг закинул голову. Его рот, обычно плотно сжатый, приоткрылся. Из него не вырвалось ни звука. Но Элис услышала. Внутри своего черепа. Один-единственный, чистый, невыразимо печальный звук. Как лопнувшая струна. Или как последний вздох.

Нить, связывающая его с Мором, натянулась до предела – и порвалась.

Тело Мора рухнуло на бок, как тряпичная кукла. Из его горла вырвался хриплый, бессмысленный звук. Его глаза открылись. Они были пусты. Не как у Рена – с отражением сети. А просто пусты. Как окна брошенного дома.

А Рен… Рен медленно опустил голову. Он посмотрел на свои руки, потом на Камнепев. Скульптура пульсировала тревожным, алым светом. Он снова стал пустым. Но эта пустота была иной. Непричастной. Отделённой. Он выполнил свою функцию. Он провёл, защитил, отдал часть своей тишины для строительства саркофага. И теперь эта часть была там, внизу, заперта вместе с ядром.

Он был свободен. И бесконечно одинок.

Элис бросилась к Мору. Его пульс был слабым, нитевидным, дыхание поверхностным. Он жил. Но того, кто был профессором Кассианом Мором, деканом факультета Скорби, архитектором сделок и носителем холодной логики – того больше не было. Осталась только оболочка, измученная и сломленная.

Она подняла голову, встречая взгляд Рена. В его пустоте она прочла сообщение, более страшное, чем любой звук:

Саркофаг держится. Но он хрупок. Система ранена и безумна. Очищение не началось. Но началось нечто худшее. Распад.

Снаружи, в коридорах «Крыла Спящих Камней», послышались первые крики. И топот бегущих ног. Хаос вырвался на свободу. А в сердце академии, в ядре, питавшем её веками, теперь тихо пульсировала инородная, пустотная клетка, сдерживающая безумие. И наверху, в этой пыльной комнате, лежал его создатель, ставший немым свидетелем, а их творение – Камнепев – впервые издало звук, похожий не на гармонию, а на предостерегающий, скорбный вой.

Глава первая закончилась. Война только что перешла из фахи скрытого противостояния в фазу открытого, тотального апокалипсиса. Нервная система камня была задета, и теперь всё тело Сильвана билось в агонии.

Глава 2: Пробуждение призраков

Тишина после обрыва связи была хуже любого звука. Она была липкой, неестественной, как паутина, натянутая над пропастью крика. Элис, прижав ухо к груди Мора, ловила слабые удары его сердца – неровные, как барабанная дробь отступающей армии. Его дыхание пахло медью и озоном, а открытые глаза отражали только пыльный свод лаборатории. Не сознание. Даже не безумие. Отсутствие. Саркофаг, который он помог возвести вокруг Сердца Скверны, возвёл и вокруг своего собственного «я».

Она отпрянула, вытирая с губ солоноватую влагу – слёзы или пот, она не знала. Её взгляд метнулся к Рену. Он сидел в той же позе, но теперь напоминал не человека, а изваяние, посвящённое概念 "истощение". Его пустота стала физической, осязаемой; казалось, воздух вокруг него холоднее, а свет избегает его кожи. Камнепев у его ног пульсировал тревожным, болезненно-алым свечением, от которого в глазах стояли пятна.

И тут стена лаборатории вздохнула.

Не метафорически. Каменная кладка между полками с реагентами Элидора выпучилась внутрь, как грудь гиганта под давлением, и с глухим, влажным хрустом покрылась паутиной трещин. Из щелей выполз не дым и не свет. Выполз цвет. Но не тот, что видят глаза. Это был цвет для внутреннего зрения, для её дара – гниюще-лиловый, шипящий ядовитой желтизной по краям, цвет тоски, доведённой до точки кипения и взорвавшейся немым психозом. Он растекался по стене, формируя не фигуру, а ощущение – клубок спутанных, невысказанных мыслей, удушающей неловкости, ярости, обращённой внутрь себя.

Призрак. Но не человеческий. Призрак несостоявшегося диалога, может, первой ссоры влюблённых, может, несказанного признания ученика учителю. Эхо события, которое никогда не материализовалось, но эмоциональный заряд которого был настолько силён, что вбился в камень, как гвоздь. А теперь, с ослаблением общих резонансных полей, он вырвался на свободу, слепой и опасный в своей безпредметной ярости.

Элис инстинктивно зажмурилась, пытаясь отсечь внутреннее зрение, но было поздно. Краешек того лилово-жёлтого клубка зацепился за край её сознания. В горле встал ком отчаяния и беспричинного стыда, пальцы задрожали. Она поняла: эти фантомы не атакуют тело. Они заражают душу.

Рен пошевелился. Он медленно, будто против огромного сопротивления, поднял руку и протянул её к стене. Не для того, чтобы коснуться. Он развернул ладонь, как будто раскрывая невидимый веер. И из центра его пустоты, из того места, где когда-то был его дар, полилось… ничто. Абсолютное, чистое отсутствие резонанса.

Лилово-жёлтое пятно на стене встрепенулось, как живое. Оно не отступило. Оно уставилось на эту пустоту слепыми очами цвета. И стало медленно сжиматься, уплотняться, будто ядро его бесформенной агонии наталкивалось на непостижимый барьер – не стену, а пропасть. Пропасть, в которой не было ничего, что могло бы резонировать, заражаться, питаться. Фантом, лишённый возможности отразиться в чужой эмоции, начал гаснуть. Не с исчезновением, а с тихим, жалобным шипением, будто лопался мыльный пузырь, наполненный ядом.

Когда пятно окончательно растворилось, оставив после себя лишь влажное, тёмное пятно на камне, Рен опустил руку. Он дышал чуть чаще. Его пустота сработала как иммунитет. Но Элис видела – каждый такой акт стоил ему частицы того немногого, что у него оставалось. Он был живым щитом, но щитом, который стирался при каждом ударе.

Снаружи крики приближались. Не крики ужаса – хотя и они тоже. Это были крики озарения, внезапной, мучительной ясности. Чей-то голос, сорванный до хрипа, выкрикивал обрывки стихотворения на забытом языке. Другой – рыдал, смеялся и снова рыдал. Третий – монотонно повторял одну и ту же фразу из учебника по архитектурной статике, с каждым разом всё громче, всё истеричнее. Система, державшая психики учеников в жёстких рамках допустимых эмоций и творческих импульсов, дала трещину. И наружу хлынуло всё: и подавленное вдохновение, и скрытый ужас, и банальная, человеческая истерика от многолетнего напряжения.

Элис вскочила на ноги. Страх отступил перед леденящей, чистой необходимостью. Лаборатория Элидора была не просто мастерской. Она была крепостью. И сейчас в неё могли ворваться как безумные фантомы, так и обезумевшие люди. А ещё сюда мог прийти Лиам со своими «садовниками», чтобы найти источник катастрофы и «прополоть» его.

– Рен, – её голос прозвучал хрипло, но твёрдо. – Дверь. Нужно её забаррикадировать. Не только физически. Ты… ты можешь создать завесу? Тишины? Чтобы то, что снаружи, не чувствовало того, что внутри?

Рен посмотрел на неё. В его пустых глазах промелькнула тень чего-то, что можно было принять за одобрение. Он кивнул. Медленно поднялся и подошёл к массивной дубовой двери. Он не стал двигать мебель. Он положил ладони на тёплую, испещрённую древними царапинами древесину. И начал настраиваться.

Элис видела, как его аура – та самая, что была похожа на стабильную, холодную тень, – начала растекаться по поверхности двери, проникать в её волокна. Он не просто блокировал звук или сигнал. Он создавал зону эмоциональной и резонансной нейтральности. Место, которое для бушующей снаружи стихии Эхо должно было стать невидимым, скучным, неинтересным пятном. Как белый шум. Как тихий угол в бушующем урагане.

Пока он работал, Элис бросилась к Мору. Его нужно было переместить, спрятать. Она схватила его под мышки. Он был удивительно лёгким, будто кости его стали полыми. Его тело безвольно обвисло. Она оттащила его в дальний угол лаборатории, за большой чертёжный стол Элидора, накрыла плащом. Его пустой взгляд упёрся в потолок. Она на мгновение задержалась, глядя на него. Архитектор ада, ставший его первой жертвой. Поэтичная справедливость, от которой тошнило.

Грохот снаружи усилился. Послышались звуки борьбы, звон разбитого стекла, дикий, нечеловеческий вой – возможно, фантом, возможно, человек, окончательно потерявший связь с реальностью. Рен у двери вздрогнул, но не оторвал рук. На его лбу выступили капли пота, смешиваясь с пылью.

Внезапно Камнепев на столе издал новый звук. Не вой, а серию быстрых, трепещущих импульсов – как сигнал тревоги, закодированный в вибрации. Элис почувствовала прилив тревоги, но не своей. Это была тревога сети. Камнепев чувствовал что-то, доносившееся по его корневой системе.

Она подбежала к скульптуре. Положила руки рядом с тем местом, где лежали ладони Рена. Закрыла глаза. И позволила своему дару погрузиться в исходящий от неё поток информации.

Это было похоже на погружение в бурлящую, мутную реку. Она видела вспышки – образы, звуки, тактильные ощущения, проносившиеся с безумной скоростью.

Обломки витража на чёрно-белом мраморном полу. Брызги тёплой жидкости, отдающей железом.

Искажённое лицо девушки с «Палитры», её глаза закатились, а из пальцев, сжимающих кисть, сочится не краска, а густой, синий свет.

Тень, бегущую по коридору «Крыла Отзвука» – не от человека, а от чего-то низкого, стремительного, состоящего из ломаных углов и чувства падения.

И сквозь этот хаос она уловила иное. Узлы. Точки относительного спокойствия. Как островки в потопе. Одна – в глубинах библиотеки, вокруг неё вился запах старого пергамента и ощущение холодного, методичного порядка. Мадам Ирена. Другая – в мастерской «Фундамента», где кто-то, превозмогая панику, пытался строить баррикаду из чертёжных столов, и от этого места исходило Эхо упрямой, тупой решимости. И третья, самая слабая, едва теплящаяся – в одном из общежитий «Крыла Новых Листьев»: страх, но собранный, сжатй в кулак, и обрывок молитвы или детского стишка, повторяемый про себя как мантра.

Камнепев не просто фиксировал хаос. Он картографировал выживших. Тех, чья психика не разорвалась, а защёлкнулась в режим базового survival. И он тянулся к ним своими тихими, гармоничными нитями, предлагая не силу, а стабильность. Тонкий, едва уловимый фон, на котором можно было удержать рассудок.

Элис открыла глаза. – Он находит других, – прошептала она. – Тех, кто ещё в себе. Нам нужно связаться с ними.

Рен у двери кашлянул – сухо, беззвучно. Он снял одну руку с двери и сделал отрывистый жест: Слушай.

За дверью, в коридоре, раздались шаги. Не беспорядочный бег, а тяжёлая, мерная поступь. Несколько пар сапог. И голос, который Элис узнала бы из тысячи – ровный, напористый, лишённый теперь и тени былого добродушия.

– …аномалия явно исходит из этого сектора. Судя по резонансным сбоям, источник – или эпицентр – здесь. Проверьте все помещения. Особое внимание – заброшенным лабораториям. Архивные записи указывают на возможные незаконные исследования.

Лиам. Он был уже здесь. И он вёл «садовников» на охоту.

Рен встретился с Элис взглядом. Его пустота теперь казалась стратегическим ресурсом. Он показал на дверь, потом на Камнепев, а затем приложил палец к губам. Они ищут источник. Ядро сети здесь. Они почуяли Камнепев, когда тот подал сигнал.

Шаги приближались. Загремели дверные ручки соседних помещений, ломаясь под напором. Элис огляделась в панике. Бежать? Но куда? Задний ход в оранжерею с папоротниками был слишком очевиден. Спрятать Камнепев? Он был размером с небольшой сундук и пульсировал светом, как маяк.