Архивариус

Глава первая: Архивные тени

Воздух в подземном комплексе «Архив №22» всегда имел одну температуру – +17°С, и один запах – смесь старой бумаги, пыли от серверных кулеров и слабого, едва уловимого озона, будто от давно погасшей молнии. Алексей Горский, майор в отставке, если бы такие звания вообще существовали в действующем резерве, сделал ещё один глоток холодного кофе из бумажного стаканчика. На экране его монитора, окружённого баррикадой из папок с грифом «НВФ» (Неопознанные Воздушные Феномены), мерцала очередная сводка рапорта.

*«Населенный пункт Усть-Цильма. Со слов пенсионерки М.И. Семяшкиной, 1938 г.р., в ночь на 12 октября наблюдалось “свечение в форме большого креста над кладбищем”. Прибывшая группа ознакомления установила: вероятной причиной явилось отражение света луны на редких перистых облаках. Населению даны разъяснения. Дело подлежит закрытию.»*

Алексей щёлкнул мышкой, поставив цифровую подпись и гриф «МИР» – Миф, Иллюзия, Разработано. Ещё одно привидение отправлено в небытие. Всё по протоколу.

Его кабинет был кельей современного затворника. Ни окон, ни лишних предметов. На стене – схематичная карта России с мерцающими точками, большинство из которых горели успокаивающим зелёным («закрыто») или тревожным, но всё ещё терпимым жёлтым («в работе»). Красных – точек реальных, необъяснимых угроз – не было уже несколько лет. И слава Богу, – мысленно процедил Алексей, хотя давно уже не обращался к Богу даже в мыслях. С того дня.

Он потянулся к сигаретам, забыв, что бросил месяц назад по настоянию врача из медотдела. Вместо пачки пальцы наткнулись на холодный металл рамки. Фотография. Катя, его Катя, смеётся, запрокинув голову, на фоне ещё не покорённой ими тогда горы Фишт. Солнце, жизнь, будущее. Всё это разбилось вдребезги три года назад на трассе М-10. Официальная версия – лобовое столкновение с фурой. Неофициальная, гулявшая в отчётах их же службы, – «воздействие на водителя фуры неизвестного источника ослепительного света, приведшее к временной потере контроля». Версию быстро похоронили. Слишком неудобная. Алексей потребовал расследования, нарывался, бушевал. В итоге получил повышение – до начальника смены Архива №22. Почётная ссылка для неугодного, слишком много знающего офицера.

Он резко отодвинул рамку, будто обжёгшись. Боль была тупой, привычной, как ноющая кость на погоду. Она не парализовала, она просто… была. Фоном ко всему.

На экране всплыло новое уведомление – входящий пакет из отдела полевого сбора по Северо-Западному округу. Приоритет – стандартный. Алексей открыл его, ожидая увидеть очередные рассказы о «тарелках» от фермеров или снимки спутников Starlink, принятых за инопланетный строй.

Но первое же видео заставило его замереть. Качество было плохим, съёмка дрожала, но было видно достаточно. Заснеженная опушка леса где-то под Воркутой. И фигура. Человекоподобная, но словно сотканная из внутреннего, холодного сияния, как люминофор на древних часах. Она не шла – парила в сантиметре над снегом, оставляя за собой не следы, а слабые, тающие узоры инея. Камера приблизила, дрогнула. На мгновение стало видно лицо – вернее, его подобие: гладкий овал без глаз, носа, рта, лишь мерцание, напоминающее биение звёзд. Существо протянуло руку в сторону упавшего дерева, перегородившего дорогу, и ствол, будто размягчённый невидимым пламенем, тихо распался на груду опилок. Затем фигура повернулась, взгляд несуществующих глаз, казалось, упёрся прямо в камеру, в самого Алексея сквозь пространство и время – и растворилась. Не уплыла, не исчезла за деревьями. Просто перестала быть, как выключенный проектор.

В отчёте прилагались показания очевидца – старого ненца-оленевода. Переводчик передавал его слова с явным затруднением: «Это не дух и не человек. Это Страж. Он пришёл поправить то, что сломалось. Лес скрипел болью от свалившейся сосны. Он услышал. Он всегда слышит, когда земля плачет. Но сам он… он не отсюда. Он смотрит на нас, как мы на больного оленёнка: и жалко, и непонятно, почему он такой хрупкий.»

Алексей откинулся на спинку кресла. В ушах зазвенела тишина, густая и тяжёлая. Его мозг, вышколенный годами аналитики, тут же начал генерировать варианты: продвинутый голографический дрон, массовая галлюцинация на фоне геомагнитной аномалии, чья-то крайне изощрённая провокация. Но что-то цеплялось. Что-то в этой… эстетике явления. В его неестественной, пугающе-узнаваемой иконографии.

Он машинально потянулся к нижнему ящику стола, где хранились не рабочие файлы, а его личный, тихий бунт – оцифрованные копии древних фресок, икон, манускриптов. Наугад открыл папку «Серафимы. Видения пророков». И замер.

На экране монитора, разделённом пополам, слева всё ещё висел стоп-кадр из видео с Воркуты. Справа – фреска XVI века из собора в Великом Устюге. «Явление ангела пророку Илии в пустыне». Огненная, сияющая фигура с крыльями из сплошного света, без четких черт лица. Та же аура трансцендентного, безличного могущества. Та же поза – жест руки, не повелевающий, а… исправляющий.

Лёд тронулся где-то глубоко внутри, в той части его сознания, которую он давно замуровал бетоном рационализма и служебных инструкций. Сердце, казалось, пропустило удар, а потом забилось чаще, глухо, как барабан в подземелье.

«МИР», – автоматически подсказал внутренний голос, голос генерала Соколова, голос системы. Поставить гриф, забыть, двигаться дальше.

Его пальцы зависли над клавиатурой. Курсор мигал в поле для итогового заключения.

Но вместо привычных букв «М-И-Р» Алексей вдруг выдохнул и медленно, с сопротивлением, будто клавиши весили тонну каждая, напечатал три других слова:

«ТРЕБУЕТ ДОПОЛНИТЕЛЬНОГО АНАЛИЗА. ПАТТЕРН.»

Он отправил запрос, не дав себе передумать. А потом снова взглянул на фотографию Кати. На её смех. На то самое солнце. И впервые за долгие годы задал вопрос не как офицер, а как человек, у которого отняли всё:

А что, если это не авария? Что, если этот «ослепительный свет»… был чем-то иным?

Снаружи, за дверью его кабинета, гудели серверы, хранящие миллионы тайн. Но самая страшная и великая из них только что шевельнулась в глубине, и Алексей Горский, невольный страж этого склепа, невольно сделал первый шаг ей навстречу.

Глава вторая: Паттерн на пергаменте

Три дня. Семьдесят два часа, которые растянулись в плотную, тягучую субстанцию, похожую на смолу. Запрос Алексея висел в системе, как неразорвавшийся снаряд – не отклонённый, но и не одобренный. Молчание начальства было красноречивее любой отповеди. Это означало: «Разбирайся сам, но, если накосячишь – виноват будешь единолично».

Алексей не спал. Он жил в свете мониторов, окружённый призраками. На огромном экране, который он теперь использовал как монтажную панель сумасшедшего учёного, царил цифровой хаос. Слева – фрагменты видео с Воркуты, Ямала, Мурманской области. Посередине – сканы древних рукописей, икон, наскальных рисунков с плато Путорана. Справа – строгие колонки данных: спектральный анализ «свечения», показания магнитометров, записи аномального фонового гула в диапазоне 1-40 Гц.

Он уже не видел ни ангелов, ни НЛО. Он видел сигнал. И этот сигнал говорил на одном и том же языке, сквозь века и культуры.

Папка «Крылья».

Видео: Сущность под Кандалакшой. Два «крыла» – не перья, а пучки сходящихся и расходящихся лучей света, напоминающих лезвия или энергетические лопасти.

Икона: Архангел Михаил, XV век. Крылья – не анатомические, а геометрические, составленные из концентрических кругов света, «очей».

Вывод: Крылья – не орган полёта, а побочный эффект работы силового поля или проекция в наше пространство многомерной структуры.

Папка «Лик».

Видео: Воркута, Ямал, Териберка. Во всех случаях – отсутствие черт, гладкая светящаяся поверхность, иногда с намёком на симметричные углубления.

Фреска: «Спас Нерукотворный» из новгородской церкви. Лик Христа, но изображённый как чистый свет, без бороды и усов, почти инопланетный в своей отстранённой строгости.

Наскальный рисунок: Ангарские петроглифы. «Шаманы с сияющими головами и большими глазами».

Вывод: Отсутствие черт – не примитивизм художника, а точность наблюдения. Они не имеют лиц в нашем понимании. «Большие глаза» – возможно, сенсорные органы или излучатели.

Папка «Способ передвижения».

Отчёты: «Исчезновение без следа», «Появление из пустоты», «Движение сквозь твёрдые объекты».

Житие преподобного Сергия Радонежского: «И видел он свет неизреченный, и в свете том мужа в одеждах блистающих, не идущего, но словно несомого невидимой силой, и прошедшего сквозь стену келейную…»

Вывод: Не телепортация в научно-фантастическом смысле. Скорее, «переключение» между слоями реальности. Стена для них – не преграда.

Алексей встал, его кости затрещали. Он подошёл к стеклянной стене, за которой мерцали стеллажи с физическими носителями – позор архива, его «могильник». Там, в картонных коробках, лежали вещественные доказательства: обугленные камни с мест «посадок» 70-х, гильзы с истёкшим сроком годности от оружия, которое не пригодилось, фотоальбомы с заретушированными пятнами на небе.

«Культурное кодирование», – прошептал он сам себе, глядя на своё отражение в стекле – уставшее лицо с тёмными кругами под глазами. Слова Дэвида Граша, бывшего американского разоблачителя, чьи интервью он когда-то изучал как материал о западной дезинформации, теперь звучали в голове с пугающей убедительностью. Древний человек, увидев вертолёт, описал бы его как «огненную колесницу с гремящими крыльями». А что, если видевший херувима в храме видел… то же самое, что и оленевод с Воркуты? Просто его словарь был другим. Его реальность описывалась категориями чуда, а не технологии.

Он вернулся к компьютеру и открыл личный файл. Тот, что не имел грифа. Там лежало одно-единственное изображение: любительская фотография с места аварии Кати. Смазанный, дрожащий кадр, сделанный кем-то из первых на месте. На нём было небо, затянутое дымом, обломки их машины. И на самом краю кадра, в левом верхнем углу – странное, размытое пятно света. Не на небе. А над полем, метров в пятидесяти от дороги. Следователи назвали его «бликом от объектива». Алексей тогда, в оцепенении от горя, согласился. Сейчас он увеличил изображение до предела, применяя фильтры.

Пятно обрело контуры. Смутные, но… знакомые. Овальная форма. Сгущение света в верхней части, напоминающее… нимб? Или энергетический кокон? От него в сторону дороги шёл едва заметный, волнистый след, словно от теплового излучения, искажающего воздух. Прямо на траекторию их автомобиля.

В ушах зазвенело. Сердце застучало так, что стало трудно дышать.

«Он всегда слышит, когда земля плачет», – вспомнились слова ненца.

А если не земля? Если… человек? Если острая, внезапная вспышка чужой, смертельной паники? Как сигнал бедствия.

Что, если это был не несчастный случай? Что, если кто-то… или что-то… попыталось вмешаться? Спасти? Или… наблюдать? И их машина попала в эпицентр этого вмешательства, как муравей под сапогом человека, пытающегося разнять дерущихся сородичей?

Ледяная волна прокатилась по его спине. Гипотеза из абстрактной, почти интеллектуальной игры превращалась во что-то чудовищно личное. Он не просто изучал феномен. Он, возможно, изучал причину смерти своей жены.

Внезапный резкий звук заставил его вздрогнуть. На экране всплыло системное оповещение: «Входящий запрос. Кабинет 001. Генерал Соколов. Немедленно.»

Время истекло. Молчание закончилось.

Алексей потушил главный экран, оставив в темноте лишь слабую подсветку клавиатуры. Он медленно поднялся, поправил воротник кителя. В глазах его, ещё минуту назад полных смятения и боли, теперь зажёгся холодный, острый огонёк. Огонёк не фанатика, а охотника, наконец-то учуявшего зверя. Он посмотрел на фотографию Кати.

«Прости», – мысленно сказал он, хотя не знал, за что просит прощения. За то, что не мог защитить тогда? Или за то, что собирался сделать сейчас?

Он выпрямился и шагнул из полумрака своей цифровой пещеры навстречу генеральскому гневу, неся в голове не отчёт, а бомбу замедленного действия. Бомбу под названием «правда».

Глава третья: Скепсис генерала

Кабинет 001. Это была не комната, а демонстрация вертикали власти, вырубленная в скальной породе. Стены облицованы тёмным, отполированным до зеркального блеска лабрадоритом, в котором тускло отражались огни светодиодных панелей. Воздух был стерилен и прохладен, как в операционной. За массивным столом из карельской берёзы, больше похожем на саркофаг, сидел генерал-лейтенант Аркадий Петрович Соколов. Человек, чьё имя редко всплывало даже в самых секретных приказах, но чья тень накрывала все проекты, связанные с непознанным.

Алексей, стоя по стойке «смирно», ощущал на себе взгляд, лишённый всякой теплоты. Взгляд хирурга, оценивающего аномалию на теле пациента.

– Вольно, Горский, – голос у Соколова был ровным, низким, без эмоций. – Садитесь. Потратили три дня на… «дополнительный анализ». Просветите.

Алексей сел на холодный кожаный стул. Он положил перед собой планшет, но генерал даже не посмотрел на него.

– Товарищ генерал, я выявил устойчивые паттерны, повторяющиеся в современных наблюдениях и…

– Паттерны, – Соколов перебил его, мягко, как бы исправляя ребёнка. – Словечко модное. В моё время говорили «совпадение». Или «галлюцинация».

– Слишком много совпадений, чтобы быть случайностью, – Алексей почувствовал, как внутри всё сжимается в холодный ком. Он запускал презентацию на большом экране позади генерала. Появились сопоставления: видео и иконы. – Обратите внимание на морфологию…

– Я обратил внимание, майор, – Соколов не повернул головы. Он взял в руки старинный, ядовито-зелёный пресс-папье в виде грифона и медленно перекладывал его с ладони на ладонь. – Вы сопоставляете данные полевых наблюдений, которые сами по себе недостоверны, с… предметами культа. С фантазиями монахов, которые верили, что солнце вращается вокруг Земли. Это не анализ. Это спекуляция.

– Это свидетельства, – возразил Алексей, и его собственный голос прозвучал чужим. – Разнесённые во времени и пространстве. Ненецкий шаман в тундре и византийский иконописец не могли сговориться. Но они описывают одно и то же: высокое, светящееся, лишённое черт существо, способное влиять на материю. Разница лишь в интерпретации.

Соколов наконец поднял глаза. Его взгляд был плоским, как лезвие.

– Интерпретация – это всё, Горский. Один назовёт грозу гневом богов, другой – электрическим разрядом в атмосфере. Ваша ошибка в том, что вы пытаетесь придать статус реальности древним сказкам, вместо того чтобы искать рациональное объяснение для современных аномалий. У нас на это есть отделы: метеорологи, психологи, специалисты по радиоэлектронной борьбе. Ваш отдел – архив. Вы – уборщик. Вы должны не строить теории, а подметать мусор. Зачищать информационное поле.

Алексей почувствовал, как подступает волна гнева, едкая и горькая.

– А что, если этот «мусор» является свидетельством присутствия на планете иного, технологически непостижимого разума? Что, если мы не одни? И эти… существа, «Хранители», как их называет один из свидетелей, наблюдают за нами тысячелетиями?

В кабинете повисла тишина, настолько густая, что в ушах зазвенело.

– «Хранители», – Соколов произнёс слово с лёгкой, язвительной усмешкой. – Очень поэтично. Знаете, что я вижу, Горский? Я вижу офицера, пережившего личную трагедию. Офицера, который отчаянно ищет смысл в бессмысленной жестокости случая. И нашёл его в… в летающих ангелах. Это понятно. Человечно. Но неприемлемо для службы.

Удар был точен и беспощаден. Алексей почувствовал, будто генерал дотронулся раскалённым прутом до незажившей раны.

– Это не имеет отношения к…

– Имеет, – Соколов отрезал. – Прямое. Вы проецируете свою боль на рабочий материал. Вы хотите верить, что смерть вашей жены была не случайностью, а частью некоего… космического плана. Чтобы было не так больно. Чтобы была некая высшая причина. Но её нет, майор. Была авария. Трагическая, ужасная, но – авария.

Алексей сжал кулаки. Ногти впились в ладони.

– У меня есть данные со спектральным анализом. Аномальные частоты…

– Есть инструкции, Горский! – голос генерала впервые приобрёл металлическую жёсткость. Он поставил пресс-папье на стол с тихим, но весомым стуком. – Инструкции, написанные кровью и ошибками. Наша задача – не познать тайны мироздания. Наша задача – обеспечить стабильность. Представьте, что будет, если ваши «паттерны» утекут в прессу? «В ФСБ подтвердили существование ангелов»? Общественный порядок, идеологические устои, религиозные конфессии – всё рухнет в хаосе спекуляций. Мы – не учёные. Мы – врачи, делающие тихую, незаметную операцию по удалению раковой опухоли сомнений из тела государства. Ваша гипотеза – не открытие. Она – угроза национальной безопасности. Чётко поняли?

Алексей смотрел в плоские, холодные глаза начальника. Он понял всё. Понял, что истина здесь – не цель, а побочный продукт, который нужно утилизировать. Что этот блестящий кабинет – самая глубокая часть архива, склеп, куда хоронят не документы, а саму возможность иного взгляда на мир.

– Чётко, товарищ генерал, – сказал он механически.

– Отлично. Ваш отчёт закрыт. Все материалы по «паттернам» – удалить из активной базы и перенести в основной криптоархив. Доступ по спецразрешению, которое вы не получите. Ваша задача – вернуться к плановой работе. Классифицировать, закрывать, забывать. Это приказ.

Соколов снова взял в руки пресс-папье, его внимание уже переключилось на следующий монитор. Аудиенция была окончена.

Алексей поднялся. Ноги были ватными. Он сделал безупречную строевую стойку, повернулся и вышел.

Дверь кабинета 001, массивная, обитая звукопоглощающим материалом, закрылась за ним беззвучно, словно захлопнулась крышка гроба.

Он стоял в пустом, освещённом холодным светом коридоре, опираясь ладонью о гладкую стену. Внутри бушевала тихая буря. Унижение. Ярость. Отчаяние. И странное, ледяное спокойствие где-то в самой сердцевине.

«Вы хотите верить… чтобы было не так больно».

Но что, если боль – это не следствие поиска смысла, а его источник? Что, если правда, сколь бы чудовищной она ни была, – единственное, что может эту боль остановить?

Он посмотрел на свои руки. Ладони были испещрены красными полумесяцами от ногтей. Он медленно разжал пальцы.

Он не вернётся к плановой работе. Не сможет. Дверь только что захлопнулась не перед ним. Она захлопнулась между ним и всем, во что он раньше верил: в систему, в приказы, в рациональный, уютно устроенный мир.

Генерал Соколов ошибался. Алексей Горский больше не искал смысл для себя. Он нашел цель.

Он шагнул в сторону своего отсека, но походка его была уже иной. Не походкой уставшего архивариуса, а твёрдой, решительной поступью человека, который только что получил боевую задачу. Задачу против всей своей службы. Он шёл не удалять файлы. Он шёл их спасать.

А в голове, преодолевая гул адреналина, чётко и ясно прозвучала мысль, холодная и острая, как клинок:

«Хорошо, Аркадий Петрович. Вы хотите стабильности. А я хочу правды. Посмотрим, чья воля окажется крепче».

Но первой, самой срочной задачей было другое: найти того, кто говорил о «Хранителях». Найти ненца-оленевода. Пока его показания не «зачистили» окончательно. Это была ниточка. И Алексей был готов ухватиться за неё, даже если она вела в самое сердце тьмы.

Глава четвёртая: Личная синхронизация

Архив №22 жил по своему времени. Здесь не было дня и ночи, лишь плавная смена дежурных смен, отмечаемая мерцанием синих ламп «дежурного освещения». Алексей остался после всех. Его кабинет погрузился в полумрак, нарушаемый только холодным свечением трёх основных мониторов. На одном – интерфейс закрытого криптоархива с красной надписью: «ДОСТУП ЗАПРЕЩЁН». На другом – тихий, автоматический поиск по базам данных МВД, ФМС и архивов ЗАГСов северных регионов: он искал следы того самого ненца-оленевода. Третий монитор был пуст.

Физическое удаление файлов, как приказал Соколов, было ритуалом самоубийства. Но Алексей знал, что простое неповиновение его не спасёт. Генерал рано или поздно проверит. Нужно было действовать тоньше. Он создал в недрах сервера слепую зону – виртуальный «сейф», зашифрованный каскадом старых, полузабытых алгоритмов КГБ. Туда, порциями, утекали самые важные данные: стоп-кадры с Воркуты, спектрограммы, его сопоставительные таблицы. Это была цифровая могила для улик, которые должны были остаться живыми.

Работа шла на автомате, руки сами выполняли отработанные движения. А голова была занята другим. Слова Соколова: «Вы хотите верить, что смерть вашей жены была… частью некоего космического плана».

Они жгли, как кислота. Потому что в этом была доля правды. Но не та, что видел генерал.

Чтобы заглушить этот внутренний диалог, Алексей потянулся не к сигаретам, а к нижнему ящику своего стола. Там, под папкой с грифом «Устаревшие методички», лежала маленькая картонная коробка. Его личный «спецхран».

Он вытащил её, поставил на стол. Внутри не было ничего служебного. Зажигалка «Zippo» с гравировкой в виде медведя – подарок коллег когда-то, в бытность его полевым агентом. Несколько морских ракушек – с того единственного отпуска с Катей на Чёрном море. И – толстый альбом в тканевом переплёте, цвета выгоревшей охры.

Блокнот Кати.

Она носила его всегда с собой. Рисовала всё: лица в метро, облака над городом, странные сны. Алексей раньше подтрунивал: «Ты документируешь апокалипсис обыденности». Она смеялась: «Нет, я ищу узоры. Мир состоит из узоров, Леш. Только мы разучились их видеть».

Он не открывал его с тех пор. Больно было. Слишком живо. Теперь же, сжав челюсти, он развязал шнурок и раскрыл тяжёлую обложку.

Первые страницы – наброски их будущей дачи, его портрет, смешной и уютный, пока он спал. Потом – абстракции. Катя увлекалась ими в последний год. Говорила, что пытается изобразить не форму, а чувство, энергию места.

И вот он, рисунок. Датированный за месяц до её смерти. Название: «Видение на дороге. Вариант 4».

Алексей замер. Всё внутри натянулось, как струна.

На бумаге не было ангелов или НЛО. Была композиция из света и давления. В центре – мощный, вертикальный столб сияния, сотканный из тысяч преломленных линий, будто свет проходил сквозь кристалл. Вокруг него – хаотичные, рваные мазки тёмно-синего и чёрного, создававшие ощущение вихря, торнадо, искажения. И в этот вихрь были втянуты схематичные, детские силуэты машинок. Одна из них, самая яркая, красная (у них была красная иномарка), будто разваливалась на части под напором света.

Техника была экспрессивной, почти агрессивной. Это не было мирное видение. Это было изображение катаклизма. Столкновения.

«Сон?» – первая мысль была спасительной. Художница нарисовала страшный сон.

Но он взял планшет, открыл архивное фото с места аварии. То самое, с аномальным световым пятном на краю кадра. И начал сравнивать.

Ракурс. На рисунке – вид как бы сбоку, с пригорка. На фото – съёмка с дороги. Но если мысленно развернуть пространство…

Световой столб на рисунке и аномальное пятно на фото. Их положение относительно условной дороги… совпадало. Слишком, чтобы быть случайным.

Алексей увеличил детали рисунка. Внутри светового столба, если присмотреться, Катя тонкой перьевой ручкой выписала едва видимые структуры. Не лицо. Не символ. А что-то вроде… решётки. Или кристаллической решётки, ячеистой структуры, пульсирующей изнутри.

Он бросился к своему рабочему экрану, к папке «Лик». Увеличил стоп-кадр с Воркуты. Сущность. Её «тело». И там, в области груди, при максимальном увеличении и цифровой проявке, угадывалось нечто подобное: не сплошное свечение, а сложная, геометрическая структура из линий света.

Лёд пробежал по позвоночнику. Это не было доказательством. Это было чем-то хуже. Это было узнаванием.

Он лихорадочно перелистывал страницы дальше. Нашёл ещё несколько набросков, связанных с «видением». Эскизы той же структуры под разными углами. И – на последней странице, относящейся к этой серии, – короткую, торопливую запись, сделанную уже не художническим, а нервным, рваным почерком:

«Опять. На трассе. Не во сне. Миг. Стекло будто растаяло, и за ним – не дорога, а… шахта света. Глубина. И в глубине – движение. Как шестерни. Как мысль. Чувствую на себе ВЗГЛЯД. Тяжёлый, древний, без зрачка. Не страх. Благоговейный ужас. Леша сказал, что я перерабатываю. Возможно. Но узор сходится. Звёзды смотрят вниз. И они не добрые и не злые. Они ДРУГИЕ. И они здесь. Слишком близко. Надо забыть. Надо не думать. А то… а то они ПРИВЛЕКУТ ВНИМАНИЕ.»