Дети Пирамиды 1. Время, которого нет

Глава 7. Ай-да Пушкин!..

Её звали Василиса. Так она мне представилась, как только перешагнула порог дома. Просто — Василиса.

На вид ей было не больше 30 лет. Яркие зелёные глаза смотрели на меня внимательно и как-то напряжённо. Густые рыжие волосы спадали на её плечи, а непослушная чёлка норовила прикрыть глаза, и Василиса время от времени автоматически поправляла её рукой. На девушке был чёрный мотоциклетный комбинезон, очень плотно обтягивающий стройную фигуру.

Красивая девушка. И ведь я её совсем недавно видел! Она была той самой девушкой со старой фотографии!

Василиса, изучив моё лицо, кивнула каким-то своим мыслям, скосила глаза на неубранный кухонный столик, брезгливо наморщила носик и скомандовала:

— Забирайте все свои вещи, нам надо ехать!

Я суетливо начал было прибираться на столе, но она меня остановила.

— Оставьте это как есть! У нас мало времени! Главное — не забудьте снимок, который дал вам мой дедушка! — с этими словами Василиса выскочила из дома.

Дедушка? Вот же… Это что же получается, доктор-старичок — её дедушка, что ли?

Я забросил все свои вещи в рюкзак и, в последний раз окинув взглядом приютивший меня дом, дабы ничего не забыть, погасил свет и вышел вслед за Василисой.

На улице нас ждал байк. Меня сложно назвать специалистом в мотоциклах, максимум, что я могу, так это отличить «Урал» от мопеда. Но байк Василисы показался мне чудо-монстром, сошедшим с рекламных щитов, демонстрирующих самые дорогие мотоциклы для истинных ценителей гармоничного сочетания технической красоты и скорости. Чёрно-серебристый, сверкающий, поражающий плавностью и изяществом своих конструкций. И непропорционально огромный для такой девушки, как Василиса.

Девушка молча протянула мне шлем, и я попытался надеть его на свою голову, но мне мешали то рюкзак, то очки, поэтому проходил этот процесс крайне неловко. Василиса что-то пробурчала и принялась мне помогать. Наши глаза на несколько секунд встретились, и я снова заметил напряжённость в её взгляде. Она была сильно обеспокоена, и предметом её беспокойства наверняка был я.

Наконец, совместными усилиями нам удалось водрузить шлем на мою голову.

— А куда мы… — попытался я задать волнующий меня вопрос.

— Садитесь позади меня и крепко обхватите меня за талию! — перебив меня, скомандовала Василиса.

Хорошо. Позади так позади. За талию — так за талию! Сделал как было приказано. Мотор байка взревел, и мы помчались по сельской улице…

Я крепко держался за талию Василисы, прижавшись к её спине, и, слегка повернув голову в сторону, с ужасом смотрел на мелькающие в утреннем свете стволы деревьев, дорожные знаки, машины и какие-то строения. Скорость у мотоцикла была просто бешеной. Однако минут через пять мой страх вылететь из седла отступил, уступив место умиротворению. Управляла своим байком Василиса мастерски, это надо было признать. Двигались мы быстро, но мягко, мотор гудел без кряхтения и надрыва, вибрация телом почти не ощущалась. От девушки пахло моторным маслом и ещё чем-то цветочным. И эта смесь абсолютно разных ароматов мне очень нравилась. И вскоре я внезапно для себя осознал, что мне это нравится — лететь вот так вот на огромной скорости неизвестно куда, прижимаясь к телу девушки, от которого веяло теплом и надёжностью… Тут же скользнули мысли крамольного содержания, и я, почему-то испугавшись того, что их может прочесть Василиса, поспешно попытался усмирить своё разыгравшееся мужское воображение. Удалось мне это не очень…

Тем временем мы уже въехали в пригород, и скорость байка заметно снизилась. Ещё несколько минут петляний по второстепенным улочкам и дворам, и мы оказались во дворе трёхэтажного дома, возле небольшого сквера. Василиса подъехала к припаркованным машинам, остановилась и заглушила своего механического коня.

— Кирилл, сейчас я попрошу вас не задавать мне никакие вопросы! — снова скомандовала девушка, принимая от меня шлем. — Мне сначала надо кое в чём убедиться! Пойдёмте за мной!

Я поправил рюкзак за спиной и зашагал вслед за Василисой прямиком к скверу. Город уже проснулся, тут и там нам попадались прохожие, спешащие по своим делам, но в самом сквере людей не было.

Мы прошли вдоль зелёных изгородей, обогнули фонтан и вышли к памятнику. Этот памятник я знал, хотя бывал в этом сквере всего пару раз. На нас, сидя на небольшой скамейке, смотрел светило русской поэзии Александр Сергеевич Пушкин. Памятник стоял на небольшом, чуть более метра в высоту, постаменте.

— Кирилл, — заговорила Василиса, сосредоточенно глядя мне в глаза, — Я прошу вас внимательно посмотреть на этот памятник и потом сказать мне, что вы о нём думаете!

Неожиданный вопрос… Что я могу думать о памятнике? Что это памятник великому русскому поэту? Или я должен дать оценку работе скульптора?

— Это… какой-то тест? — спросил я.

— Точно! — с серьёзным видом кивнула Василиса. — Это тест, от которого зависит ваше и, возможно, моё будущее. Итак?

Я присмотрелся к памятнику повнимательней, всё ещё не понимая, что я должен увидеть. И тут я понял! Да это же практически тот же тест, которыми меня мучили в клинике, только там были картинки и тексты, а здесь всё натурально! Тогда меня просили найти какие-то несоответствия. Что ж, попробуем отыскать несоответствия в памятнике…

Александр Сергеевич выглядел вполне себе традиционно: густая шевелюра, бакенбарды, умный и цепкий взгляд. Одежда поэта тоже вполне себе, на мой взгляд, соответствовала его времени. Скамейка, на которой он сидит — ничего особенного. Я медленно обошёл памятник вокруг, пытаясь найти что-то необычное, и всё это время Василиса неотрывно следила за мной. Вот же экзаменаторша! Хоть бы подсказала, на что смотреть…

Перестав разглядывать сам памятник, я переместил внимание на постамент. Взгляд сразу же остановился на информационной табличке. «Памятник русскому поэту А.С. Пушкину. 1799–1839». Вроде всё написано без ошибок. Хотя нет! Как это — без ошибок? Почему год смерти указан как 1839? Не сходится. Насколько я помнил, Пушкин погиб, когда ему было 37 лет. «Погиб поэт, невольник чести…» — сразу же вспомнились мне строки из стихотворения Михаила Лермонтова. А по датам на табличке получалось, что Александр Сергеевич прожил до сорока лет. Или это я ошибаюсь? Хотя вряд ли. Я хоть и учитель математики, но русскую литературу любил, и в школе проходил её не по кратким описаниям и видеообзорам от всяких доморощенных помогаек для лентяев, готовящихся к сдаче ЕГЭ, а как положено — читая произведения целиком и обсуждая потом всё с преподавателем. А что говорить о биографиях поэтов — да, помнил далеко не всё, но уж даты жизни Пушкина, это же и современная молодёжь должна знать!

Пушкин погиб в феврале 1837 года! Нескладушка… И как это понимать? Неграмотность заказчиков? Но общественность бы уже давно обратила внимание на такой вопиющий факт искажения биографии поэта. Чья-то шутка, и табличку прикрутили специально? Непохоже, табличка по виду неновая, местами уже имеющая царапины, с позеленевшими от времени краями, примыкающими к постаменту.

— Что-то заметили? — прервала мои размышления Василиса.

— Дата. Дата смерти поэта не та…

— Фух!.. — облегчённо выдохнула Василиса, и я увидел, как напряжение, которое до сих пор сковывало её, сразу же пропало. — Извините, Кирилл, это была проверка. Я должна была убедиться…

— Убедиться в чём?

— Что вы — такой же, как и я! — девушка смущённо улыбнулась.

— Такой же, как и вы? — я непонимающе смотрел на неё.

— Смотрите! — Василиса достала смартфон и, полистав приложения, показала мне экран.

На экране я увидел окно мобильного браузера, выдающего списком ссылки на запрос «годы жизни А.С. Пушкина». И под каждой ссылкой я увидел те же самые даты, что были и на табличке памятника.

— Видите? Для всех, кроме нас с вами, это — факт! И не смотрите вы на меня так! Да, я тоже, как выражается дедушка, «скользнула». И не один раз. Но об этом потом! Это изменение я зафиксировала в мае этого года, когда появились анонсы мероприятий, посвящённых дню рождения Пушкина. В сети публиковались разные материалы о жизни и творчестве Александра Сергеевича, и я сразу же обратила внимание на это несоответствие. Я перерыла кучу источников, и везде, понимаете, абсолютно везде годы жизни Пушкина — именно такие! Скажу больше — есть даже описание его жизни в эти три года! Да, дуэль была, но Пушкин был только ранен! Ранение оказалось серьёзным, но он прожил ещё три года! И написал за это время ещё около сотни произведений! Стихи, сказки, повести. Часть этих произведений была даже экранизирована! А среди всемирно известных его произведений на полке мировой литературы рядом с «Евгением Онегиным» теперь стоит ещё и его роман «Любовь, стреляющая в нас»! А в 1838 году у Пушкина родилась дочь, Мария…

Девушка продолжала говорить и говорить, перечислять многие и многие события, которые были связаны с изменениями в истории жизни Александра Сергеевича, а я, наблюдая за ней, вдруг почувствовал, что холодок неуверенности и какого-то тоскливого отчаяния внутри меня, с которым я жил последние дни, постепенно тает. Я смотрел на девушку, которая, как и я, столкнулась с изменениями своей реальности. Нет, не так! Она столкнулась с изменениями НАШЕЙ с ней реальности! И она, как и я, видит эти изменения и живёт с этим! Да, ведь есть ещё и старая фотография, на которой мы с ней вместе в далёком 1924 году…

Девушка заметила, что я её не слушаю, находясь в своих мыслях, и умолкла.

— Кирилл, вы… в порядке?

— Василиса, — улыбнулся я девушке, — поверьте мне, в таком порядке, как сейчас, я не был уже несколько дней! Я не думал, что есть ещё кто-то, такой же, как и я…

— А я знала что есть! Я верила в то, что найду вас! — девушка гордо посмотрела на меня и вдруг рассмеялась. — Пафосно получилось, да?

— Есть немного, — улыбаясь, согласился я. — А если к этому моменту ещё добавить какую-нибудь эпическую музыку...

— Между прочим, у вас, судя по рассказам дедушки, всё ЭТО началось не так давно. А я живу с этим уже 20 лет! Так что без пафоса тут никак!

— Ничего себе… — я даже не знал, что ответить на это. Двадцать лет в изменяющемся мире? С ума сойти…

— Нам надо многое обсудить, — заявила Василиса. — Но я очень хочу кофе! Дедушка сообщил мне о вас два дня назад, когда я находилась в Москве, в командировке. Вылететь удалось только вчера, так что я сегодня прямо с самолёта сразу домой, переоделась, забрала на стоянке свою «стрекозу» и рванула к вам. Даже вещи оставила в камере хранения, чтобы время не терять…

— «Стрекозу»? — спросил я.

— Да, так я зову свой байк. Подарок дедушки на мой день рождения. Уже два года на ней летаю. Так что, угостите девушку кофе?

— Конечно! Но для начала предлагаю перейти на «ты»…

Глава 8. История Василисы

— …так что насчёт этих маски-шоу в клинике можешь особо не переживать! — закончила свой рассказ Василиса, отвечая на терзавший меня вопрос о событиях вчерашнего дня.

Мы сидели в кафе с очень милым названием «Розовый пони», неподалёку от сквера, и пили уже по третьему стаканчику кофе. Говорила в основном Василиса.

Как выяснилось из рассказа Василисы, Архипу Захаровичу удалось этот вопрос решить. Оказалось, что контора сама часто обращается к нему с разного рода деликатными просьбами, и потому в этот раз списали всё на неподтвердившийся сигнал, ну, а общественности появление сотрудников в масках преподнесли как плановые учения. А автором сигнала оказался некто доктор Гаврилов — тот самый молодой доктор, что вёл моё дело в клинике и которого доктор Блюмштейн обломил с докторской.

— Этот Гаврилов умный, но — дурак дураком! — дала молодому доктору свою характеристику Василиса. — Умный как профессионал, специалист он действительно хороший, дедушка его хвалит. А дурак потому, что слишком обидчивый и во всём видит заговоры против себя. Ну, и вечно норовит влезть со своими претензиями и жалобами в какую-нибудь разборку. Его никто не любит в коллективе, — душнила он!

— Душнила или не душнила, но конторе он меня сдал…

— Не сдал. Просто просигнализировал о «странном пациенте», без подробностей. Для него вы — всего лишь любопытный материал для исследований. Хотя врать не буду… Кирилл, всё могло быть куда хуже! Контора неоднородна. Дедушку прикрывает один из отделов, который занимает, как бы это сказать… мягкую позицию по отношению к его исследованиям, и к таким, как я и ты. Но есть в конторе и люди, которые хотели бы применить к нам более кардинальные методы. Пару раз они уже вмешались, и ни к чему хорошему это не привело. А тут ещё недавнее исчезновение Сергея Панкратова. Тебе дедушка про него точно должен был рассказать. Панкратов был крутым айтишником, пока его не перекинуло.

— Это который вдруг стал владельцем строительной компании? Да, Архип Захарович рассказывал мне о нём. Он вроде как работал на правительство и потом пропал из виду.

— Угу, если бы просто пропал, — буркнула со злостью Василиса. — Это всё конторские. Точнее — отдел «Ф». А руководит им некий Харитон. Не знаю, это его имя, или прозвище, о нём вообще мало что известно. Но даже дедушка его опасается. Короче, если бы они перехватили сигнал Гаврилова, мы бы с тобой, наверное, уже не встретились. Дедушка говорит, что сейчас внутри конторы назревает раскол, и неясно, какой из отделов в итоге займёт более сильную позицию. Так что сейчас нам лучше сидеть тихо, и не отсвечивать!..

Василису прервал зазвонивший сотовый телефон. Девушка глянула на его экран, извинилась и вышла на улицу, чтобы поговорить без моих лишних ушей.

А я стал прокручивать в голове всё, что услышал от неё за этот час. А информации было с избытком. Все эти конторские секреты, тайные комбинации… А чего стоила история самой Василисы! По сравнению с ней мои приключения уже не казались мне чем-то особенным и невероятным.

Родилась Василиса в начале девяностых в семье молодых специалистов, встретивших свою любовь в крупном посёлке городского типа на Камчатке. Мама Василисы работала тогда в детском саду воспитательницей, а отец — крановщиком на стройке.

Первые изменения реальности Василиса заметила, когда ей исполнилось шесть лет…

…Василиса рисовала своего зайчонка. Девочка сидела на ковре в гостиной, поджав под себя ноги, положив альбомный лист на большую книгу с картинками, которую мама разрешала использовать вместо подставки. Цветных карандашей было двенадцать, но Василиса пользовалась в основном тремя: розовым — для тела, чёрным — для глаз и носика, и красным — для улыбки. Улыбка у зайчонка на рисунке всегда получалась кривоватой, съезжающей куда-то вбок. Но это было даже хорошо, потому что у настоящего зайчонка — того, что сидел рядом на ковре и смотрел на Василису своими круглыми стеклянными глазами — улыбка тоже была немного кривая. Нитка на мордочке распустилась ещё в январе, после того как зайчонок зацепился за ручку двери в подъезд, и мама зашивала его вечером, прикусив губу от старания. С тех пор у зайчонка была именно такая улыбка — чуть набок. Василиса считала, что так даже лучше. Особенная.

Мир Василисе казался большим, невероятно чудесным и при этом простым и понятным.

Папа работал далеко, но скоро он приедет и дома опять будет праздник.

Мама пахнет шампунем и тёплым молоком. И завтра купит мороженое, потому что завтра — суббота.

А зайчонок — самая лучшая, самая любимая, самая важная игрушка на свете — сегодня ночью опять будет рядом, охраняя её сон. Он всегда был рядом — ходил с ней в детский сад и даже купался вместе с ней в снегу, после чего его надо было долго сушить феном, и от этого становился ещё пушистее

Василиса закончила рисунок, подняла его на вытянутых руках, критически прищурилась — и осталась довольна. Потом обняла настоящего зайчонка, прижала к щеке и прошептала ему на ухо:

— Смотри, это ты! Красивый, правда?

Зайчонок ничего не ответил. Но Василиса точно знала, что ему понравилось.

В ту ночь Василиса, как обычно, уложила его рядом с собой, подоткнула ему одеяло под плюшевый бок и пожелала спокойной ночи. И уснула, чувствуя щекой его мягкое, чуть шершавое ухо.

А утром проснулась — и мир сломался.

Она ещё не открыла глаза, когда пальцы привычно нащупали рядом мягкое тело. Знакомый размер, знакомая тяжесть. Но — не та форма. Не те уши. Что-то круглое. И гладкое. Не плюшевое.

Василиса открыла глаза.

На неё смотрел медвежонок. Коричневый, с коротким хвостиком и глупой нашитой улыбкой. Пуговичные глаза были равнодушными и совершенно чужими.

Василиса закричала.

Крик разнёсся по квартире, и через несколько секунд в комнату вбежала мама — босая, в халате, с мокрыми после душа волосами.

— Доченька, что случилось? Что с тобой?

Василиса показывала на медвежонка и не могла остановиться — слёзы, крик, всхлипы. Мама подхватила её на руки, стала укачивать, гладить по голове, приговаривать что-то ласковое.

— Это же твой мишка, маленькая! Твой любимый мишка! Что тебя так напугало?

— Нет, это не моё! Мама! Где зайчонок? Мама, где мой зайчонок?!

Мама не понимала. Она достала из ящика комода конверт с фотографиями — новогодними, ещё не разложенными по альбому. Вот Василиса в костюме Снежинки, вот большая ёлка с золотыми шарами, вот папа в смешной шапке Деда Мороза. А вот Василиса — счастливая, зарёванная от радости — прижимает к себе подарок. Медвежонка. На всех фотографиях был медвежонок!

Василиса перестала плакать. Она смотрела на фотографии и молчала. Потому что она помнила. Помнила не медвежонка, а зайчонка — розового, с длинными ушами, с кривой улыбкой из-за распустившейся нитки. Помнила, как пах его плюш после сушки феном, помнила тепло его уха у себя на щеке, помнила, как шептала ему перед сном: «Спокойной ночи, зайчонок мой…»

Зайца ей купили нового. Другого цвета, другого размера, с другими глазами. Василиса посмотрела на него и отвернулась. Потому что это был не он…

…Лиза Овсянкина была её лучшей подругой.

Они познакомились ещё в детском саду — в старшей группе, когда воспитательница посадила их рядом на полдник, и Лиза, ни слова не говоря, придвинула к Василисе свою тарелку с творожной запеканкой, которую сама терпеть не могла.

— Будешь? Я её не люблю.

С тех пор они стали неразлучны.

В школе они сидели за одной партой, в первом ряду у окна. Каждое утро Василиса ждала Лизу у входа в школу — та всегда прибегала в последнюю минуту, запыхавшаяся, с развязавшимися шнурками и торчащими в разные стороны короткими косичками, которые её мама заплетала так, чтобы «не мешали», но которые всё равно мешали и торчали. На переменах они рисовали вместе, придумывали истории про летающих собак и подводные замки, делились бутербродами. У Лизы всегда были бутерброды с плавленым сыром — «Дружба», в серебристой фольге, — и она всегда разламывала свой пополам и молча протягивала половину Василисе. Просто так.