Адаптация. Трилогия. Путь из темноты

Акт 1

Начало девяностых в небольшом городке Нью-Джерси пахло скошенной травой, дешевым бензином с заправки Texaco и тем специфическим предчувствием перемен, которое бывает только в подростковом возрасте, когда кажется, что мир вот-вот взорвется чем-то грандиозным. Но наш дом на окраине всегда выбивался из этой сонной американской идиллии. Пока соседские отцы по выходным лениво жарили барбекю, потягивая «Будвайзер», и до хрипоты спорили о том, почему «Янкиз» опять слили игру, мой отец вел свою тихую, методичную войну с энтропией.

Я помню его как человека, который жил не в мире слов, а в мире вибраций. Он был похож на затаившегося хищника, но охотился он не на дичь, а на звуки. Он мог часами неподвижно сидеть на веранде, закрыв глаза и слегка наклонив голову, будто прислушиваясь к шепоту, который не был слышен больше никому в этом благополучном пригороде. Его внимание было приковано к монотонному гулу работающего кондиционера или мерному, натужному рокоту старого холодильника «General Electric», который, казалось, вот-вот испустит дух.

— Пап, ну серьезно, почему ты так на него смотришь? — спросил я как-то раз, когда мне было двенадцать. Я как раз пытался выудить из недр этого железного монстра банку колы. — Он же просто шумит. Старый кусок хлама, ему место на свалке.

Отец не обернулся. Его взгляд оставался прикованным к вибрирующей стальной коробке, и в этом взгляде было столько концентрации, что мне стало не по себе. — Механизмы никогда не врут, Джонни, — ответил он своим тяжелым, низким акцентом, который за десятилетия жизни в Штатах так и не смягчился.

Он никогда не говорил, откуда именно он приехал. Когда я спрашивал об этом в школе, я просто врал, что он из Европы. Но внутри я привык считать, что его настоящая родина — это абсолютная тишина. — Если звук чистый, — продолжал он, и его голос вибрировал в унисон с холодильником, — значит, мир вокруг нас еще держится. В нем есть порядок, есть логика. Но если в этот ритм вплетается «зуд»... — он внезапно замолчал, и по моей спине пробежал липкий холодок. — Это значит, земля недовольна тем, что мы с ней делаем. Она начинает стонать, Джонни. Глубоко под нами что-то ворочается, а люди... люди слишком глухи и слишком заняты своим барбекю, чтобы это понять.

Я тогда рассмеялся. Громко, по-детски, пытаясь отогнать странное чувство тревоги. — Земля стонет? Пап, ты пересмотрел комиксов про подземных монстров? Но отец не засмеялся в ответ. Его лицо в тот момент — напряженное, почти застывшее, словно он ждал удара прямо из-под земли, — врезалось мне в память навсегда. В ту секунду между нами пролегла тень чего-то огромного и древнего, чего не мог объяснить ни один учебник физики.

Отец работал обычным механиком в гараже на самой окраине города, в месте, где заканчивался асфальт и начинались пыльные пустыри. Но даже среди запаха старого масла и ржавчины он казался чужаком, существом, заброшенным в наш мир из какой-то другой, более суровой реальности. Его руки были инструментом, который пугал и завораживал меня одновременно.

Я помню, как однажды помогал ему перебирать двигатель старого «Форда». Гараж был залит предгрозовым светом, воздух был тяжелым и липким. Я подавал ему ключи, стараясь не мешать. Когда он вытирал руки ветошью, я заметил, что его ладони были странно гладкими. На них почти не было естественных морщин, а отпечатки пальцев казались стертыми, словно их методично полировали изнутри каким-то невидимым, мягким излучением.

— Пап, у тебя руки как у манекена, — пошутил я, надеясь вызвать у него улыбку. — Как ты вообще удерживаешь гайки? Он бросил на меня быстрый взгляд. В его глазах на мгновение вспыхнуло что-то, напоминающее грусть. — Трение — это тоже вибрация, сын. Нужно просто знать, когда сжать сильнее. Когда он сильно уставал или когда на улице собиралась гроза, от его кожи начинало отчетливо пахнуть озоном. Это был тот самый резкий, металлический аромат, который повисает в воздухе за секунду до того, как небо расколется от удара молнии. Иногда, в густых сумерках гаража, мне чудилось, что его пальцы оставляют в воздухе едва заметный сизый след, похожий на остаточное свечение кинескопа. Я списывал это на усталость, на игру теней, на пары бензина — на что угодно, лишь бы не признавать, что мой отец — не совсем человек.

Он никогда не носил часов. Это было нашей семейной шуткой, над которой мы с мамой смеялись за ужином. Механические часы на его запястье вставали через день, превращаясь в бесполезные браслеты, а электронные начинали неистово пищать, сбрасывать настройки или просто «сходить с ума», стоило ему прикоснуться к пластиковому корпусу. — Папа просто слишком энергичный, — говорила мама, но в её голосе я иногда слышал странную нотку, которую тогда не мог расшифровать. Это был скрытый, запрятанный глубоко внутри ужас.

В гараже у него был свой негласный закон: никто, даже хозяин заведения, не имел права подходить к его личному верстаку. Там, среди промасленных ветошей и гаечных ключей, он становился другим человеком. Его движения обретали пугающую, почти сверхъестественную точность. Его взгляд становился холодным и прозрачным, как хирургическая сталь.

Я часто наблюдал из тени штабеля покрышек, как он замирает над разобранным карбюратором. В эти моменты тишина в гараже становилась плотной, почти осязаемой, как желе. Он словно вел бесшумный диалог с металлом. Я готов был поклясться, что старая машина под его руками начинала мелко вибрировать в ответ, подчиняясь воле человека, который явно прибыл сюда с иного берега и привез в сонный Нью-Джерси секреты, способные взорвать этот мир изнутри.

Тот самый старый сейф стоял в самом дальнем углу нашего гаража, заваленный пустыми канистрами, старой резиной и прочим хламом, который отец копил годами. Это был массивный куб из черной стали, казавшийся инородным телом в нашем доме. Отец никогда не терял ключ от него — он носил его на толстой стальной цепочке под рубашкой, прямо на груди, как некоторые носят религиозные медальоны.

Однажды, когда мне было двенадцать, я задержался в гараже позже обычного. Отец думал, что я давно ушел домой смотреть мультфильмы, и я, затаив дыхание, наблюдал из-за штабеля старых покрышек, как он открывает тяжелую дверцу. Я ожидал увидеть там золото, пачки стодолларовых купюр или хотя бы дедушкин пистолет. Но внутри лежала лишь пожелтевшая тетрадь в дешевом дерматиновом переплете. Она была исписана мелким, убористым почерком и странными схемами, которые напоминали не то внутренности компьютера, не то чертежи какой-то адской машины.

Я выждал момент и, когда отец увлекся изучением разворота, выскочил из тени прямо у него за спиной. На странице был изображен гигантский бур, уходящий в бесконечную черную воронку, вокруг которой роились странные символы. — Это что, чертеж гигантского сверла? Мы будем искать сокровища в центре Земли? — мой голос прозвучал слишком звонко, и я сам испугался своего нахальства.

Реакция отца была мгновенной и пугающей. Он захлопнул сейф с таким грохотом, что у меня заложило уши. Он развернулся ко мне, и в его взгляде не было злости. Там был первобытный, ледяной ужас. Его лицо за секунду осунулось, став похожим на серую посмертную маску. — Ты не должен был этого видеть, Джонни, — прошептал он. — Никогда.

Он схватил меня за плечи, и его пальцы, пахнущие озоном, больно впились в мою кожу. Его трясло. — Это прошлое, сын. Оно мертво. Я сбежал от него через океан, я сменил имя, я стер свою жизнь, чтобы ты никогда, слышишь, никогда не слышал этого звука. — Какого звука, пап? О чем ты? — я почти плакал от страха.

Он наклонился к моему уху, и его шепот был холоднее арктического льда: — Пообещай мне... Если когда-нибудь тишина в доме станет странной... Если она начнет «булькать», как будто внизу, под фундаментом, закипает густая смола... Если услышишь этот хлюпающий стон из-под земли — не спрашивай, что это. Не пытайся помочь. Не оборачивайся. Просто беги. Беги на Север, Джонни. К самой глубокой точке, где холод сковывает землю. Только там у тебя будет шанс.

В ту ночь я не мог уснуть. Число «12 262», выведенное в тетради жирным шрифтом, и этот странный, колючий язык символов казались мне порталом в ад. Я чувствовал себя так, будто мой отец — невольный тюремщик, который отчаянно пытается удержать дверь, в которую уже начали бешено стучать с той стороны. Я смеялся над его «причудами» днем, но ночью, прислушиваясь к шорохам старого дома, я впервые в жизни ощутил настоящий, липкий страх перед бездной, которая всегда была у нас под ногами.

К тому времени, как я решил уйти в морскую пехоту, отец уже почти не вставал. Болезнь, которая его точила, не была похожа ни на одну медицинскую страшилку из справочников. Врачи в местной больнице только разводили руками и бормотали что-то про «нетипичный дегенеративный процесс», но я видел правду. Та самая «незначительная мутация», о которой он в бреду шептал ночами, начала выжигать его изнутри, перестраивая его плоть по какому-то чужому, кошмарному шаблону.

В его комнате теперь постоянно стоял невыносимо густой запах озона, перемешанный с ароматом застоявшейся морской воды и чего-то металлического. Его кожа стала полупрозрачной, как пергамент, а под ней, вместо привычных вен, начали пульсировать тонкие лазурные нити. Они светились тусклым, ровным светом и были подозрительно похожи на те схемы из его секретной тетради.

— Пап, ты как? — спросил я в один из наших последних вечеров. Солнце уже садилось, заливая комнату багровым светом. Он открыл глаза, и я едва не закричал от ужаса. В сумерках его глаза светились ровным алым светом. В них не осталось ничего человеческого — только бесконечная, холодная глубина.

— Джон... — прошептал он, впиваясь своими сухими пальцами в мою ладонь. Его хватка была неестественно мощной для умирающего. — Они не забывают. Мы пробили в земле дыру, которую нельзя заклеить пластырем. Я думал, что океан спрячет нас, что расстояние сотрет след. Я ошибся. Я передал тебе что-то... Прости меня, сынок. Это не дар. Это страховка. Он закашлялся, и на его губах появилась странная, лазурная пена. — Если мир начнет вибрировать... Если небо станет цвета сырой нефти — ищи путь на Север. К самой глубокой точке. Там начало. Там ответ. Твой код... он в твоей крови.

Он умер через неделю после моей отправки в учебку. Мама прислала мне его личные вещи. Среди старых ключей и квитанций я нашел крохотный обрывок бумаги. На нем была кривая надпись тем самым угловатым шифром, а ниже — дрожащий перевод: «Когда океан загорится — беги к истоку. Код доступа в твоей крови».

В казарме, под гогот сослуживцев и крики сержанта, я просто скомкал эту записку и выбросил её. Я хотел быть обычным парнем, Джоном Кингом, морпехом, у которого есть будущее, а не сумасшедшее наследство. Я смеялся над этой запиской, сидя в баре и потягивая пиво. Я еще не знал, что «страховка» уже активирована, и мой обратный отсчет начал свой бег в ту самую секунду, когда его сердце перестало биться. Я чувствовал себя свободным, не подозревая, что бездна уже смотрит мне в спину.

Годы службы в морской пехоте и постоянный гул иракской пустыни постепенно выветрили из моей головы запах озона и бредни умирающего отца. Война — отличное средство от фантазий; когда вокруг свистят пули, тебе некогда думать о «вибрациях земли». Я научился игнорировать тихий зуд в костях, списывая его на старые контузии, недосып и привычку всегда быть начеку.

Вернувшись домой, я окончательно похоронил образ «безумного механика» и стал частью бригады в HILTON GRIN HOUSE. Это была честная, тяжелая работа на высоте. Бетон, арматура, пот — всё это давало мне то, чего так не хватало в детстве: ощущение твердой, непоколебимой почвы под ногами.

Было 17 апреля. Один из тех редких весенних дней в Нью-Джерси, когда воздух настолько прозрачен, что кажется, будто можно дотянуться до горизонта. Мы с ребятами сидели на крыше строящегося объекта, свесив ноги над краем тридцатиэтажной бездны. Мы жевали сэндвичи с пережаренной курицей и запивали их ледяным пивом «Duff». Черт, сейчас, глядя на дымящиеся руины Бруклина, я бы отдал почку за тот паршивый сэндвич и глоток холодного лагера.

По радио на фоне бормотали обычную ерунду. Диктор с фальшивым энтузиазмом рассказывал о пробках на выезде из города и об очередной нелепой попытке ограбления инкассаторского броневика GMC. — Вы только вдумайтесь в тупость этих парней, — усмехнулся я, кивая на приемник. — Пойти на бронированный танк впятером с одним паршивым револьвером? Насмотрелись кино, идиоты. — Эй, Кинг, в этой стране каждый верит, что он главный герой боевика, пока не словит пулю в колено, — отозвался Сэм Смит. Он крутил в руках свою старую зажигалку Zippo, пытаясь высечь искру. Сэм был нашим технарем — он мог починить что угодно с помощью изоленты и пары крепких слов.

Рядом Рауль Санчес, наш вечный двигатель, возился с сумкой-холодильником. — Кинг, попробуй буррито. Моя старуха добавила туда столько перца, что ты забудешь, как тебя зовут, — Рауль засмеялся, обнажая белоснежные зубы. — Этот соус — настоящее оружие массового поражения. Мы все были бывшими военными, выходцами из разных миров, но здесь, на высоте птичьего полета, мы были одной семьей. Мы смеялись, шутили над Чаком Митчеллом, который опять покраснел, когда мы спросили про его пятого ребенка.

— Заткнитесь оба, — добродушно проворчал Чак. — Слушайте лучше, что говорят. Диктор сообщил о финальной стадии испытаний глубоководного гипер-коллайдера «Аид» где-то в самом сердце Тихого океана. Ученые обещали революцию в энергетике. — «Аид»... — Чак покачал головой, откусывая кусок сэндвича. — Название как из фильма про конец света. Увидите, эти яйцеголовые когда-нибудь доиграются. Мы лезем туда, где нам быть не положено. Океан — это не бассейн на заднем дворе. Я в шутку ударил его в плечо: — Расслабься, Чак. Это просто наука. Бесплатное электричество, бесконечные ресурсы. Скоро будем жить как в «Стартреке».

Мы все рассмеялись, наслаждаясь теплым солнцем и вкусом дешевого пива. Мы были полны планов: Сэм хотел купить лодку, Рауль мечтал о своем ресторанчике, а я... я просто хотел, чтобы этот день не заканчивался. Боже, как же Чак был прав. В тот момент мы не могли представить, что наш смех — это лишь прелюдия к крикам, и что пророчество моего отца сбудется с такой кошмарной скоростью, что мы даже не успеем допить свое пиво. Бездна уже начала открывать глаза.

Прошло ровно два месяца с того памятного обеда на крыше, когда мы лениво попивали «Duff» и спорили о бейсболе. Был июнь, и жара в Нью-Джерси стояла такая, что казалось, будто сам дьявол решил переехать к нам поближе. Асфальт под подошвами моих рабочих ботинок «Timberland» превращался в липкую, пахучую кашу, а воздух дрожал от марева, превращая очертания строящегося комплекса «HILTON GRIN HOUSE» в нечто зыбкое и нереальное.

Мы заканчивали заливку фундамента. Это была тяжелая, грязная работа, но она приносила чертово удовлетворение. Видеть, как на пустом месте вырастает нечто монументальное — в этом была своя магия. Рауль Санчес, наш вечный двигатель, носился по площадке с плеером «Sony Walkman» на поясе, из наушников которого доносился глухой ритм чего-то латинского. — Кинг, амиго! — крикнул он, вытирая пот со лба. — Слышишь этот гул? Это не бетономешалки, это звук моих будущих миллионов! Я вчера присмотрел место под ресторан. «У Рауля». Там будут лучшие тако на всем Восточном побережье. Никакого цемента, только запах жареного мяса и лайм. — Ты сначала этот фундамент долей, миллионер, — усмехнулся я, поправляя каску. — А то твой ресторан откроется прямо в котловане. Чак Митчелл, самый старший из нас, улыбнулся, глядя на Рауля. Чак всегда был якорем нашей бригады. Он вкалывал в две смены не ради абстрактных миллионов, а ради пятого ребенка, которого со дня на день ждала его жена. — Дай ему помечтать, Джонни, — пробасил Чак, бережно вытирая мастерок. — Мечты — это то, что помогает нам не сдохнуть в этой пыли. Я вот мечтаю, чтобы мой младший стал врачом. Чтобы у него руки были в антисептике, а не в мазуте, как у меня.

Мы смеялись, обсуждали планы на выходные, когда по радио объявили о запуске «Аида». Первые часы мир просто ликовал. Дикторы захлебывались от восторга, называя это «новой эрой человечества». Но к вечеру эра начала попахивать тухлятиной. Сначала забарахлила рация у прораба. Вместо привычного мата и указаний из динамика донеслось ритмичное, влажное хлюпанье. Звук был таким... органическим, что у меня внутри всё сжалось. Словно кто-то огромный пережевывал мокрую губку прямо у меня в ухе.

А потом всё погасло. И это не был обычный скачок напряжения. Электричество не просто исчезло — оно словно испугалось и спряталось. Бетономешалки замерли, как огромные стальные трупы доисторических тварей. — Какого черта, Сэм? — крикнул я, чувствуя, как по спине пополз холодный пот. — Посмотри щиток! Сэм Смит возился с проводами в техническом помещении, его верная зажигалка «Zippo» чиркала, бросая короткие, нервные вспышки. — Кинг, тут бред какой-то! — донесся его голос, в котором впервые прорезалась паника. — Напряжение в сети есть! Стрелки зашкаливают, но приборы его просто... не видят. Будто ток стал другим. Будто электроны сменили полярность или просто сошли с ума!

Я вышел на улицу и замер. Весь горизонт над Атлантикой затянуло неестественным, фосфоресцирующим туманом цвета ядовитой плесени. Птицы замолчали разом. Это была самая страшная тишина в моей жизни — тишина перед казнью. Рауль стоял неподалеку, его буррито выпало из рук прямо в грязь, но он даже не заметил. — Парни, посмотрите на чаек... — тихо, почти шепотом сказал он. Сотни птиц просто падали в воду. Без единого взмаха крыльев, без крика. Они падали камнем, словно воздух внезапно перестал их держать. В этот момент мой «зуд» в костях, который я так старательно игнорировал годами, превратился в невыносимый, режущий мозг звон. Я посмотрел на свои ладони — под кожей, прямо под свежим загаром, начали отчетливо проступать лазурные нити. Они пульсировали в такт какому-то подземному сердцу, которое начало биться глубоко под нашими ногами. Чак стоял рядом со мной, его лицо было белым, как мел в школьном классе. — Они доигрались, Джонни, — прошептал он, и его голос дрожал так, что мне стало по-настоящему страшно. — Слышишь? Это не ветер. Из-за горизонта донесся звук, который невозможно забыть. Это был не взрыв и не гром. Это был глубокий, утробный стон самой Земли, смешанный с тем самым «бульканьем», о котором предупреждал отец. Планета начала захлебываться чем-то, что мы сами в неё вкачали.

В ту ночь Нью-Джерси окончательно перестал спать. Город превратился в сумасшедший дом, залитый неоновым кошмаром. Электричество жило своей собственной, безумной жизнью: оно то вспыхивало ослепительным синеватым светом, выжигая телевизоры «GoldStar» и микроволновки, то пропадало вовсе, оставляя улицы в липкой, неестественной темноте, в которой тени казались живыми.

Из окон соседних домов доносился звон разбитого стекла — мародеры, эти гиены любого хаоса, почуяли кровь раньше остальных. Я сидел на крыльце своего дома, сжимая в ладонях кружку с остывшим кофе. Зуд в костях стал ровным, фоновым гулом, похожим на работу работающего трансформатора. Чтобы скрыть пульсирующие лазурью вены, я натянул старую рабочую куртку, хотя ночь была удушливой и тяжелой, как мокрое одеяло.

По телевизору, пока еще работали вышки, крутили одни и те же кадры, от которых волосы вставали дыбом. Тихий океан, который из бирюзового превратился в светящееся ртутное болото. Дикторы несли чушь про «атмосферные аномалии» и «солнечные вспышки», но их дрожащие руки и бегающие глаза выдавали правду: они были напуганы до усрачки. — Идиоты... — прошептал я, глядя на экран. — Это не небо падает. Это мы проваливаемся вниз.

В голове всплыл флешбэк — отец, стоящий в гараже, когда мне было десять. Он тогда разозлился на соседа, который слишком громко включил радио. — Джонни, люди думают, что они хозяева, потому что умеют нажимать на кнопки, — сказал он тогда, глядя на свои руки. — Но они не понимают, что кнопки — это лишь иллюзия контроля. Когда земля начнет петь свою настоящую песню, все их игрушки превратятся в мусор. Тогда я подумал, что он просто старый ворчун. Сейчас я понял, что он был единственным зрячим среди слепых.

В три часа ночи к моему подъезду, взвизгнув тормозами, подкатил армейский «Хамви». Его фары резали туман, как два лазерных луча. Из машины вышел офицер в полевой форме — капитан Льюис. Я знал его по учебке, это был суровый мужик, которого сложно было пронять даже обстрелом. Но сейчас он выглядел так, будто не спал неделю и только что вернулся с похорон собственной матери: глаза красные, воротник расстегнут, руки мелко дрожат. — Сержант Кинг, — он не стал тратить время на приветствия. — Твой контракт резервиста активирован. Уровень угрозы «Омега». Собирай манатки, через час ты должен быть на базе Форт-Дикс.

— Что происходит, кэп? — я встал, чувствуя, как внутри всё сжимается в ледяной комок. — Это теракт? Чьи-то разработки вышли из-под контроля? Нас атакуют русские или китайцы? Льюис посмотрел на меня, и в свете фар его внедорожника я увидел в его глазах тот же холодный, мертвый блеск, что был у моего отца перед смертью. Взгляд человека, который увидел то, что не предназначенно для человеческих глаз. — Если бы это было так просто, сынок... — выдохнул он, протягивая мне запечатанный конверт с красной полосой. — Это не война, Джон. Это уборка. Океан выплюнул то, что мы туда закопали сорок лет назад, и теперь оно идет сюда, чтобы забрать свое. Твоя бригада со стройки — Чак, Сэм и Рауль — уже получили такие же бумажки. Вы теперь не строители. Вы — «Отряд 76».

Я взял конверт. Бумага пахла озоном и чем-то древним, металлическим. В этот момент небо на востоке осветилось первой вспышкой — не молнией, а чем-то похожим на разряд гигантского конденсатора. Я понял: нормальная жизнь, за которую я так цеплялся, работая на стройке и мечтая о спокойствии, сгорела в ту самую секунду, когда Льюис заглушил мотор. Мы больше не строили будущее. Мы начали готовиться к похоронам настоящего.

База Форт-Дикс напоминала разворошенный муравейник, в который кто-то плеснул бензина. Гул вертолетов «Чинук» и «Апач» перекрывал крики офицеров, а над плацем стояло марево от сотен заведенных дизельных двигателей. Запах гари, солярки и пота смешивался с тем самым озоновым ароматом, который теперь, казалось, пропитал всё вокруг. Это не был организованный сбор — это была лихорадочная попытка собрать кулак перед ударом, который никто не понимал, как отразить.

Я нашел своих парней у склада вооружения. Это было странное и жуткое зрелище. Чак выглядел потерянным — его огромные ладони, привычные к мастерку и теплому кирпичу, неуклюже сжимали холодный ремень новенькой винтовки М4. Он смотрел на оружие с отвращением. — Джонни... Я позвонил Мелиссе, — прошептал он, когда я подошел. Его голос сорвался. — Она плачет. Говорит, что в супермаркетах бойня. Люди дерутся за консервы и батарейки. Полиция... они просто уезжают, Джон. Офицеры бросают значки и едут к своим семьям. А я... я здесь. С этой железкой. — Мы всё уладим, Чак, — я попытался сказать это уверенно, но мой голос прозвучал как фальшивая нота. — Это просто мера предосторожности. Нас выставят в оцепление, и через пару дней мы вернемся к нашему бетону.

Сэм Смит, напротив, был в своей стихии, насколько это было возможно в такой ситуации. Он уже успел где-то раздобыть отвертку и проверял коллиматорный прицел своей винтовки, привычно зажав в зубах незажженную сигарету. — Ну что, Кинг, — Сэм горько усмехнулся, увидев меня. — Кажется, наш отпуск на Карибах немного откладывается. Вместо пляжного волейбола нам выдали это дерьмо. Ты видел эти нашивки? «Территориальная оборона». Нас кидают на берег как пушечное мясо, пока штабные крысы пакуют чемоданы. — Главное, что мы вместе, — отозвался Рауль, натягивая бронежилет. Его вечная улыбка исчезла, взгляд постоянно возвращался к горизонту, где небо окрашивалось в тревожный фиолетовый цвет. — Старик Хилтон подсуетился, выбил нам одно подразделение. Сказал, что если мы умеем держать строй на лесах под штормовым ветром, то и здесь не развалимся.

Нам выдали амуницию. Тяжелые бронежилеты, каски, боезапас. Всё это весило немало, но груз на сердце был тяжелее. Капитан Льюис выгнал нас на инструктаж перед картой побережья. Его палец дрожал, когда он указывал на Атлантик-Сити. — Слушайте сюда, 76-е! — гаркнул он, перекрывая рев турбин. — Никаких официальных данных нет. Радиосвязь с флотом прервана. Последнее, что мы слышали от побережья — это сообщения о «биологической угрозе». Ваша задача — сектор 4. Стройте баррикады, заваривайте люки, ставьте пулеметные гнезда. Делайте то, что умеете лучше всего — превращайте берег в крепость. Используйте бетон, арматуру, стальные балки — всё, что найдете. И помните: если что-то начнет выходить из воды — не ждите приказа. Огонь на поражение. Сразу. Без вопросов.