Когда исчезли цикады

Глава 1 С ароматом магнолии

30 апреля 1955 года

Джозеф

Некоторые города не хранят свои тайны — они переваривают их в толще земли, год за годом, пока правда не проступит на поверхность не с дождём, а с первой серебристой пыльцой на подушке ребёнка. Именно с её появления Джозеф осознал, что стал невольным свидетелем того, как медленно умирает его город.

Он знал его с детства, этот захолустный Сан-Мартинью-ду-Абрансу. Знал, как узкие улочки Кальсадас вились серпантином, сбегая с вершины холма прямиком в крепкие объятия порта, потому что это и был Порт Объятий. Знал, что в довоенное время беленые фасады домов слепили глаза в полдень и голубели в сумерках, а теперь покрылись тонким, как преждевременная седина, слоем пыли, грязи и копоти. Знал — но только спустя долгие годы понял, что ненавидит его.

Воздух в городе всегда был густым коктейлем из запахов. Снизу, с порта, тянуло тиной, свежей и тухлой рыбой, ржавым железом и горечью кофе. Сверху, с холма, спускались тонкие нити жасмина и запах влажного камня. По вечерам, когда в бухте Порту-ду-Абрансу зажигались огни паромов, баркасов и рыбацких судов, казалось, будто город медленно сползает в тёплые, чёрные воды, чтобы исчезнуть до утра. Параллельно тому, как порт поглощал в себе город, центром неспешной жизни для всех страждущих по вечерам становился проспект Возвращения, тянувшийся от самой воды до черепиц городских трущоб.

Иная, роскошная жизнь пульсировала на вершинах холма, где вальяжно и никуда не спеша разлеглись статные виллы, резиденции и особняки невыразимой, почти болезненной красоты. К ним вели бульвары, утопающие в зелени бесконечных скверов, и широкие вымощенные улицы. На самом высоком пике, словно сторожевые псы, вонзались в небо острые шпили церкви Святого Мартина. А напротив, на отшибе, вглубь полуострова уходил парк Сомбра. Поначалу аккуратными аллеями, затем — липким от влаги и древнего мха лесом, где свет глох, не долетев до земли.

Бесконечные бомбёжки вынудили Марка Фостера и его жену Лэйн переехать из оккупированной Франции подальше от тягот войны. Выбор пал на город, стоящий у самого отшиба вселенной на Пиренейском полуострове. Для портового города и центра рыболовли Португалии это был, пожалуй, самый голодный и серый год. Тогда их сыну Джозефу было всего два. Ввиду своего возраста он не до конца мог осознать, как ему относиться к этому месту. К его вечной духоте, сырости и запаху тухлой рыбы. Спустя четыре года после переезда он полюбит его — ведь именно тогда, незадолго до шестого дня рождения Джозефа, в семье Фостеров произошло пополнение. Он воспринял это как подарок Господа. Девочку назвали Ана София.

Но, как зачастую говорят, от любви до ненависти один шаг. Так и произошло у Джозефа. Не успело ему исполниться восемь, как случилось событие, заставившее его на долгие годы топить жгучую злость на город, отобравший у него мать.

Когда злость спала до скулящей обиды и постепенно сошла на нет, город Объятий снова напомнил о себе, но уже иначе и не так, как хотелось бы ему. Семь лет спустя Сан-Мартинью открылся Джозефу совершенно с другой стороны. Нет, за годы взросления юноши город не стал чище и не избавился от запаха водорослей и немытых рыбаков. Он обнажил древние тайны, долгое время спавшие глубоко в жилах полуострова, на котором стоял.

Весной 1955 года Джозеф как раз приступил к реализации проекта, который обдумывал всю зиму, ища необходимое место и прорабатывая макет. Ему (хотя тут уместно было сказать «им») нужно было укрытие — своеобразный штаб, где можно будет обсудить школьные предметы, разгадать пару-тройку необъяснимых дел и посмеяться над одноглазым сторожем. А также дать клятву на крови, попутно дополнив свод обязательных правил их тайного клуба, — который они не так давно создали — несколькими новыми пунктами. Впоследствии Джозеф поймёт, насколько крепкими окажутся связанные узы.

Работал он всегда один — так уж сложилось. Позови он Лемиста — и тот будет бубнить весь день, что не плотник, не слесарь и вообще пора бы готовиться к выпускным экзаменам. Вообще его друг был тем ещё занудой, но его знаниям касаемо ботаники и биологии могли позавидовать и учителя. А ещё он носил смешные усы — первые, что появляются у юношей его возраста, — и не менее смешные очки.

Мари Джозеф звать тоже не любил, потому что их время проходило всегда одинаково — Джозеф без умолку болтал, а мари в противовес ему — молчала. И постоянно рисовала. В такой помощи он точно не нуждался.

Место было выбрано не случайно — густой мрачный лес на склоне горы, который плавно начинался на границе парка Теней. Протоптанных тропинок туда не было, а те, что Джозеф оставлял, таская доски, он за особой тщательностью заметал.

Спустя несколько недель их тайный мир медленно вырастал среди ветвей векового дуба — там, где три толстых сука расходились, будто сама природа предлагала ему основу. Пол, сколоченный крест-накрест на семиметровой высоте, уже не скрипел и уверенно принимал его вес, а ветер нисколько не тревожил доски. Снизу этот уголок почти не просматривался, зато с него открывался дерзкий вид на крыши Абрансу и сизую полоску моря.

С самого рассвета ему предстояло устанавливать вертикальные стойки и приколачивать первые щиты стен будущей базы. Хорошо бы ещё обтянуть всё брезентом — ведь сутра по радио вновь передавали штормовое предупреждение.

За работой время проходило незаметно. Самой трудоёмкой задачей было погрузить материалы и доставить их до начала леса. В этом Джозеф благодарил отца за предоставленный ему старенький мотороллер. А вот дальше, чуть больше километра, доски и брезент приходилось тащить на своём горбу.

Погода испортилась мгновенно — Джозеф понял это лишь тогда, когда почувствовал леденящие капли дождя, забарабанившие по макушке. Мрачный весенний лес сгустился до полной темноты, а тишину разорвал шум воды, потоком хлынувшей по ранним листьям.

Он спрятал доски под брезентом и рванул в ту же секунду, не разбирая дороги. Ноги путались и скользили по мокрой гнили, а ветки хлестали по лицу, оставляя следы порезов. Когда до парка оставалось несколько сотен метров, позади, в глубине чащи, с глухим треском рухнуло громадное дерево. Ветер взвыл, став вдруг беспощадным ко всему, что не успело укрыться.

У мотороллера фирмы Казаль был скверный характер: в самый неподходящий момент он отказывался заводиться. Джозеф давил на педаль зажигания, пока не понял, что это бесполезно. Бросать под дождём его тоже было нельзя — отец точно снимет с него шкуру. Он покатил его вниз по склону, пытаясь завести с толкача. На уклоне градусов в пятнадцать двигатель наконец рявкнул, откашлялся клубом плотного дыма и затарахтел.

Дорога через парк к бульвару Пасо виляла бесконечными серпантинами. Дождь накрывал всё сплошной стеной, и в этом водном хаосе парк казался непривычно пустым и мертвым. Ветер бросал в лицо песок, комья земли и обломки веток. Тусклая фара старого мотороллера едва пробивала мрак, и на помощь ей, как по заказу, ударила молния. За ней ещё одна, буквально в нескольких метрах над головой. Треск гнущихся деревьев соревновался с грохотом грома за право быть лидером в этом буйстве стихии.

На выезде из парка Джозеф поддал газу. Казаль взревел и в груди всё сжалось от одной только мысли о том, что он повредит отцовский мотороллер. Плакал тогда и проект домика на дереве, и прогулки с друзьями. Ещё и по шее от отца получит.

Дорога круто уходила влево, через насаждение сосен перед бульваром Пасо — оттуда уже можно было скользнуть во дворы и выскочить на проспект Возвращения. Сердце замерло в ту секунду, когда он пронёсся в нескольких сантиметрах от фонарного столба, и остановилось вовсе, когда на скользкой траве старичок Казаль дёрнулся, подпрыгнул и его резко понесло вправо, к каменному парапету.

Джозеф вырулил чудом и влетел на проспект на скорости, недоступной этому агрегату, удивившись безлюдности дорог. Даже в самую глухую ночь тут можно было встретить пьяниц, рыбаков и женщин лёгкого поведения. Но сейчас проспект затаился в ужасе. Лишь потоки воды хлестали по брусчатке, кружился мусор и ветки, с корнем вырывались профлисты.

Он практически не разбирал дороги: ливень стирал мир до размеров щели в дверном проёме. Вокруг всё было чёрным. Он просто не мог поверить, что по его скромным подсчётам было всего начало шестого. Внезапно молния рассекла тьму в нескольких десятках метров перед мотороллером, выхватив из мрака неестественно скрюченный силуэт под навесом бутика.

То, что это был человек, Джозеф понял слишком поздно. Попытавшись на ходу вывернуть руль и затормозить, он лишь опрокинул мотороллер. Тот проехался по мокрой брусчатке, придавив Джозефу ногу от бедра до лодыжки. Боль вспыхнула белым светом в глазах, он сдавленно закричал, не в силах сделать вдох. Изо всех сил Джозеф дёрнул ногой, оставив скутер в свободном скольжении ещё на несколько метров. Механически осмотрел разодранные спортивные брюки, под которыми уже проступало тёмное, вязкое пятно. Затем обернулся.

Человек на дороге был без сознания, освещаемый тонкой полоской света из-под козырька бутика с модной одеждой. Преодолевая жгучую боль и хромая, он подскочил к лежащему человеку. Им оказалась молодая девушка лет тридцати, возможно, хозяйка магазинчика.

Сердце прыгало в груди, как загнанный зверь, глаза оказывались видеть то, что видят. А видели они ещё два тела внутри ветрины: один — у зеркала, другой — рядом. И все — женщины.

Ужас парализовал тело. Руки затряслись — то ли от страха, то ли от того, что последние несколько минут не ощущались телом. Джозеф оглянулся. Должна же быть хоть где-то помощь? Хоть чья-то тень в окне, хоть кто-то, несущийся на всех парах домой. Но проспект был мёртв.

Заглушив первобытный инстинкт бежать, он втащил девушку в магазин. Подбежал к остальным, сунув пальцы под челюсть, ища пульс. Казалось, всё кончено. Но вдруг — глухой, редкий удар отозвался на теплые пальцы Джозефа. Затем ещё один. Удары сердца были угасающими, не больше двадцати ударов в минуту, но они были.

Он не знал, что делать, полностью растерялся. В такой ситуации прежний Джозеф давно бы уже мчался прочь. Но прежним он перестал быть, когда вывернул руль старого Казаля и упал. В голове крутились мысли: «Где найти помощь? Что можно сделать?»

Убрав от белёсого лица девушки прядь волос, он зажал её нос. Ничего не оставалось, кроме как сделать искусственное дыхание. Но стоило наклониться — и он тут же отшатнулся, попятился назад, наткнувшись на стойку с одеждой.

Одна маленькая деталь выбивалась из общей картины кошмара: концы прядей у всех трёх девушек блестели неестественной белизной и ломались, словно иней. Под головой одной из них он заметил тонкий слой переливающейся пыли. Она была осязаемой и струилась сквозь пальцы, как жидкий свет, растворяясь в воздухе. Оставляя витать флёр, похожий на запах сгнивших магнолий. Запах ударил в нос, и где-то на задворках памяти, глубоко и болезненно, дрогнуло что-то знакомое, тут же ускользнув.

Что-то глубоко внутри подсказало Джозефу поднять голову, оторвать взгляд и руки от неизвестной болезни. В этот миг очередная вспышка молнии подсветила фигуру, закутанную в тёмное пальто до пола. Человек быстро приблизился к стеклу витрины и стал внимательно изучать происходящее. Из-под широкополой шляпы, натянутой на глаза, было не видно ничего, кроме острых черт нездорового лица и тонких губ, изогнутых в странной и неестественной улыбке.

— Помогите! — закричал из последних сил Джозеф, поднимая взгляд полный мольбы в сторону незнакомца. — Они ещё живы!

Очередная вспышка боли в ноге напомнила о себе эхом, заставив Джозефа на секунду опустить взгляд на ногу, вокруг которой расползалась тёмно-бордовая лужица. Этой секунды хватило, и, когда Джозеф вновь посмотрел сквозь витрину, его встретил лишь спина незнакомца, растворяющегося в тени. Щурясь от боли, он не замечал, как проваливается в беспамятство.

Резкая полоса жжения вернула Джозефа в сознание, вырывая его из болезненных воспоминаний о матери. Он не до конца мог понять почему они решили нахлынуть именно сейчас. Вокруг творилась что-то несуразное, наполненное суетой и насильно ускоренное. Причём своё состояние он осознавал, словно был в густом слое желе, что противоречило безумству вокруг. Обнаружил Джозеф себя прислонённым к стойке ресепшена бутика, в мельтешении спасателя, больше похожего на докера. Одет тот был в клетчатую рубаху и трико, а также неприметную фуражку не по погоде и тонкую суконную куртку.

Позади спасателя, усердно перевязывающего ногу Джозефа, суетились ещё двое мужчин. Они выносили последнюю женщину из магазинчика. Её рука, казалось, безжизненно свисала с носилок. На мгновение Джозеф попытался вглядеться в лицо женщины, но в ту же секунду вскрикнул, зашипев от боли, когда спасатель затянул до отказа узел.

— Вот так, парень, спокойно. Главное — не дёргайся пока. Вроде царапина, но ты умудрился залить всё кровью. Ничего, через несколько дней будешь как новенький.

— У этих женщин… Что с ними случилось? — спросил Джозеф, подтягиваясь здоровой ногой ближе к стойке.

— Ничего серьёзного, парень, — ответил спасатель, поднимаясь. — Вроде как живы. Если бы не тот странный человек, разгуливавший под проливным дождём в пальто, мы могли бы не успеть. И к тебе в том числе.

— Вы про высокого мужчину в шляпе? — спросил Джозеф, и его брови подскочили.

Спасатель принялся собирать чемодан, наполненный средствами первой помощи. Ему не терпелось покинуть это помещение и вернуться к себе, чтобы продолжить играть с напарниками в карты и, возможно, даже выпивать.

— Да, про него. Наглый такой, даже не представился, — он выдержал паузу, поднимая взгляд на Джозефа. — Ты его знаешь?

Джозеф нахмурился, пытаясь вспомнить черты незнакомца. Сознание отозвалось ноющей болью. Он отрицательно помотал головой.

— Мы-то вообще все удивились, — продолжил возмущаться спасатель, — когда тот стал стучать по окнам. На улице — жуть, а не погода, уух. Я бы и додуматься не мог, что кому-то взбредёт в голову прогуливаться в такой шторм. А этот припёрся, да ещё и нас выдернул… — он громко выдохнул, запаковав последние медикаменты. — Слушай, мы бы тебя подбросили, но в карете и без того места мало. Нас трое, пациенток тоже трое. Ты отсидись тут в тепле…

— А как же мой мотороллер? — прервал его Джозеф взволнованным голосом, посмотрев на проспект. — Его нельзя оставлять под дождём!

— Хорошо, парень, я затащу твой скутер под козырёк. Хотя, если верить этому странному типу, дождь должен кончиться в течение десяти минут. Я лично в этом ой как сомневаюсь.

Послышался перезвон колокольчиков, висевших у двери, и через несколько минут машина скорой помощи удалилась, забирая с собой шум мигалок. Дождь вновь принялся с той же силой обрушиваться на козырёк. Даже за закрытой дверью отчётливо слышался гром и стук разбрасываемого железа. Джозеф схватился за голову, терзаемый нестерпимым гулом внутри черепа. Стоило ему переключится на головную боль, как раненым волком начинала выть нога.

Когда от потери крови повело создание, ему всплыл образ матери, семилетней давности. Сейчас же Джозеф сидел, склонив голову, и пытался проанализировать видение. Вспомнить до конца фрагмент прошлого, терзавший его, словно скребущийся котёнок. Какая-то деталь явно ускользнула от его пытливого ума.

Джозефу тогда было семь. В городе случилась катастрофа небывалых масштабов — загорелся лес, окружавший церковь Святого Мартина. Он точно помнил, что это было воскресенье, общий выходной семьи Фостеров. Ане Софии тогда только-только исполнился годик, и после воскресной мессы они направлялись на площадь ду Мотри, чтобы попробовать модных в то время жареных анчоусов и бутербродов с чоризо.

Летом 1948 года в Абрансу стояла невероятно жаркая и засушливая погода. Морской воздух оседал соляными панцирями на стенах домов и улочках города, а воздух прогревался до чудовищных тридцати восьми градусов и прожигал лёгкие, словно дышишь раскалённым песком.

Спускаясь по петляющему серпантину со склона, где возвышалась церковь, глава семейства услышал зловещий треск, а уже через несколько минут вниз потянул удушливый, сладковатый запах горящей смолы и хвои. Глухо завыли сирены гражданской обороны.

Марк Фостер никогда не отличался слепым рвением к спасению и защите чего-либо, что не касалось его семьи. Но именно в этот день его альтруизм и напускное геройство похоже вырвались наружу. На это было много причин, и одна из них — пожар, который мог запросто перекинуться на город. А из-за плотности построения домов и адских температур, он выжег бы город в считанные часы.

Выражение его лица хоть и испускало решимость, но становилось бледнее мрамора, глядя на жирные клубы дыма, пожирающие небо над холмом. Марк резко схватил Лэйн за плечи.

— Дорогая, беги домой, укройся и собери на всякий случай вещи.

Затем он развернулся к сыну и, опустившись на колено, сказал:

— Сынок, пообещай мне, что доставишь маму и свою сестрёнку домой живыми и невредимыми.

В ответ Джозеф кивнул.

— Этого недостаточно, Джозеф, — не унимался Фостер старший. — Ты должен поклясться.

— Папа, я клянусь! — выпалил Джозеф, сжав скулы.

Марк Фостер облегчённо улыбнулся, приняв из уст сына клятву, и бросился в сторону нарастающего гула пожара.

Уносимый под руку всё дальше от отца, Джозеф поначалу запаниковал. Но, вспомнив клятву и строгое лицо отца, вверившего ему, семилетнему, жизни двух самых близких людей, он переключил всё своё внимание на них. Ведь теперь именно от него зависела их безопасность.

Мимо юного Джозефа проносились, крича и спотыкаясь другие мужчины, спешившие на спасение города. Одни ехали на ржавых велосипедах, другие — в проржавевших грузовиках или на телегах. Многие шли пешком, таща за собой бочки с водой, тележки с песком и едва ли работающие огнетушители. Пожарная станция была лишь одна, и та оставляла желать лучшего, от чего тушение такого пожара было равносильно войне со стихией.

Страх впился когтями в грудь Джозефа, когда он увидел поднявшиеся на горизонте первые языки пламени, с диким голодом лижущие кроны сосен. Единственной отдушиной в этом аду служили густые непроницаемые тучи, надвигающиеся со стороны Порту-ду-Абрансу. Когда склон уступил место северным улицам городка Объятий и площади ду Мотри, на которой, несмотря на воскресенье, царила гнетущая пустота, тучи уже были практически на линии берега, над самой бухтой. Спасение — а тогда надвигающийся шторм показался ему именно спасением — приближалось с катастрофической и неизбежной молниеносностью.

Лэйн, следуя заветам Марка, неслась, разрезая площадь поперёк. Свежий ветер дул в лицо, неся с собой тяжёлый коктейль портовых запахов и смешиваясь с гарью. Дом был уже близко. Одной рукой она прижимала изо всех любящих сил свёрток мягкого хлопка с дочкой, другой — вцеплялась в руку сына. Слабость в ногах накатила внезапно; она споткнулась первый раз. Спустя несколько метров судорога повторилась.

Рука, удерживающая Джозефа, стала слабеть, бег замедлился. И уже он бежал впереди, утаскивая за собой мать в безопасное место. Солнце на площади, где кроме короткой тени от бронзовой статуи рыбака с сетью, не было никакого укрытия, жарило с невероятной силой. Не спасал даже ветер надвигающихся туч.

— Мама, осталось немного, поспешим! — задыхаясь, говорил Джозеф.

— Сынок, мне становится тяжело, — прерывисто ответила мама. — Возьми Ану Софию. Возьми свою сестрёнку.

Джозеф подхватил из её рук свёрток и каждой клеткой тела ощутил тяжесть этой драгоценной ноши, и тревожное тепло, исходившее от ткани.

— Идём, мама, нужно хотя бы уйти в тень, — продолжал тащить он её за руку.

— Сейчас… подожди…

Она не договорила. Ноги, казалось, не имели больше опоры и провалились в пустоту. Лэйн рухнула на раскалённую брусчатку. Джозеф чудом успел подставить ладонь, чтобы мать не ударилась об камень.

— Мама! — закричал Джозеф, рукой тряся её за плечи.

Ана София пронзительно закричала. Так, как могут кричать только младенцы, которых насильно отрывают от материнского сердца.

В ту же секунду к ним подбежали несколько женщин с соседних улиц. Они почти вырвали ребёнка из оцепеневших рук кричащего Джозефа. В голове у него уже звучал леденящий голос отца: «Тебе скоро восемь, сын, а ты даже не в силах справиться с простой просьбой. Опять ты оказался ни на что не годен».

Женщины окружили Лэйн, пытаясь привести её в чувство. Ана София кричала. Кто-то что-то говорил и самому Джозефу, но он не слышал. В ушах стоял лишь вой сестры и собственное сердцебиение.

Он смахнул ещё не успевшую скатиться слезу. В этом воспоминании всё было точно, как в то воскресенье сорок седьмого. Но один фрагмент выпал, словно выжженная кислотой плёнка. Что-то по-настоящему важное, что пахнет магнолией. Пытаясь вспомнить что именно, он не заметил, как оказался в полной, давящей тишине, нарушаемой лишь тихим жужжанием лампы над головой.

По ощущениям прошло минут десять, и дождь на улице стих так же внезапно, как и начался, — точно, как предсказал незнакомец, разгуливавший в ливень в шерстяном пальто и шляпе.

Глава 2 Кто такой Лумпиану?

13 октября 1954 года

Мари

Прозвенел звонок, и в разрез с ним загрохотали по полу ножки стульев. Класс заполнил несмолкающий галдёж. Вязкая и липкая, наполненная бесконечными зевками, половина дня позади, и настал самый любимый для всех момент в школе — большая перемена. Сколько же можно сделать за целый час: списать домашку к следующему уроку, смести с прилавка буфета все булочки, сыграть в вышибалу или резиночки, да и просто отдохнуть. Некоторым и домой удаётся сбегать.

Мари посмотрела на одноклассника, который проводил этот час одинаково в любой день — спал, — и улыбнулась. Казалось, больше ничего не нужно в жизни, как наверстать тот сон, который у тебя забрали утром. Классная комната почти опустела, за исключением учителя, пары мальчиков и Элзы — подруги Мари. Она сидела, уткнувшись в парту и что-то ковыряла ногтем.

— Элза, идём обедать? — спросила Мари, обнимая рукой подругу.

— Да… эм, — замялась она и, скрывая взгляд, посмотрела за спину.

В дверях класса, опершись о стену стояли две девочки; они кивали, кривились и хмурились, обсуждая что-то, что вычитали в новом выпуске журнала о зарубежной моде. Одна из них — та, что с пышной роскошной причёской и высокомерным взглядом, — оторвалась от беседы и вскинула бровь в сторону Элзы и Мари. Больше всего в этой жизни, помимо надоедливых мальчиков, ежемесячных проблем и учителя по географии, она не любила ждать.

— Элза, ты скоро? — крикнула она, не отрываясь от журнала. — Там сегодня в буфете Паштел-де-ната, м-м… закачаешься.

— И Пао де Ло с маком, — добавила вторая девочка с тёмными вьющимися кудрями, отличающаяся особым, отстранённым безразличием ко всему, кроме маковой выпечки, любовных романов и сплетен.

— Вот именно! И мы обязаны на них успеть!

— В общем, Мари, это… прости, — Элза резко поднялась и обхватила руки Мари, которые уже после первых слов безвольно рухнули. — Я иду обедать с Моникой и Инеш.

Мари робко улыбнулась; в её обсидиановых глазах отражалась неловкость и бесконечное извинение подруги.

— Может, я с вами тогда?

— Ну там… Моника… в общем, они пригласили только меня. Представляешь? Давай после школы встретимся? Расскажу тебе о чём мы болтали.

— Хорошо.

— Вот и славно, — подмигнула Элза.

Схватив портфель, она буквально стрелой вылетела из класса вслед за, как показалось Мари, новыми подругами. И это уже в первый год средней школы? Губы Мари скривились в жгучей зависти, она закусила нижнюю губу. Хотела ли Мари таких подруг или завидовала самим девушкам — она не знала.

Моника и Инеш были самыми популярными и недоступными девушками в средней школе, красотой, как считалось, затмевающие Бриджит Бордо и Софию Лорен, и к тому же не имеющие отбоя от противоположного пола, который, по сложившемуся мнению, был им не интересен.

В груди кто-то с особой жестокостью заменил сердце на что-то тяжёлое и колючее. Возможно, что это был даже живой ёж — ощущение было, что грудную клетку разрывает смешавшееся чувство предательства и боли с ненавистью и завистью.

«Вот это суп из эмоций, — подумала девушка, иронично усмехнувшись.— Хоть приправляй проблемами в семье и украшай комплексами».

Класс опустел и затих. Спустя десять минут после звонка вышел и учитель. Мари осталась одна со своими мыслями. Тишину развеивало сопение и лёгкий храп Жуана, иногда по коридору кто-то шумно пробегал. Она могла сразу дойти до следующего урока и посидеть в классе, наведаться домой, хотя это было не самой лучшей идеей, или попросту погулять вокруг школы, но решение так и не приходило. Настроение в буквальном смысле своровали.