«Жизнь на краю обрыва». Истории из практики психотерапевта. 12 реальных историй о пограничном расстройстве личности

«Парень с татуировкой черепа»

Предыстория...

За окном моего кабинета на Ордынке осень кружила свой медленный, печальный вальс. Золото и багрянец, всего неделю назад пылавшие в слепящем солнце, теперь поблёкли и, отрываясь от веток, ложились на асфальт сырым, цветастым саваном. Москва затягивалась плотной пеленой промозглой дымки, и в воздухе висел тот особый, щемящий холод, что пробирается под одежду и заставляет кутаться глубже.

Я оставался в тишине, отгороженный от этого увядания, в перерыве между сессиями. Тишина в кабинете была густой, почти осязаемой — той, которую так ценишь в нашей профессии, редкой паузой, чтобы перевести дух. И вот её разорвал телефонный звонок, резкий и нетерпеливый. На экране — имя старой подруги, с которой когда-то, будто в другой жизни, мы сидели за одной партой в медицинском училище.

— Жень, выручай! — её голос, обычно такой уверенный, сейчас был пронзён тревогой, словно натянутая струна.

Я мысленно приготовился к очередному профессиональному запросу, но её слова легли иначе.

— Что случилось?

— Я знаю, ты любишь такое, — сказала она, и в её интонации сквозило что-то большее, чем просьба. — У коллеги сын... Семнадцать лет. Совсем пропадает пацан. Школу забросил, несчастная любовь, кажется... Режет руки, Женя. Курит, не ночует дома. Мать просто не знает, куда себя деть — сломалась совсем.

Моя профессиональная броня автоматически сработала.

— Но я же не работаю с подростками, ты помнишь?

— Помню, — парировала она без паузы. — Но мне больше некому. Некого посоветовать, кто действительно... справится. Кому я буду доверять.

В её голосе прозвучала мольба, прикрытая показной решимостью.

— А ты уверена, что я справлюсь? — спросил я, давая себе последнюю лазейку.

— Хотя бы попробуй, а? Ну, всё, целую. Я ей твой номер передам. Его зовут Артем. Пока, дорогой, и спасибо!

Она бросила трубку, оставив в воздухе лёгкое эхо чужой тревоги. Я отложил телефон и подошёл к окну. За стеклом, в серой агонии ноября, метались вороньи стаи. «Режет руки...» — эта фраза повисла в тишине кабинета тяжелым, осязаемым грузом. Не крик о помощи, нет. Это был тихий, методичный свист лезвия по коже, заменяющий слова, которые некому было сказать. Я не врал: я тогда не брал подростков. Слишком хрупкая, слишком горючая материя. Но в её голосе звучала та безошибочная нота, которую я научился слышать за годы практики — нота последней надежды.

Его мама позвонила через час. Голос у неё был тонкий, простуженный от бессонных ночей, и она говорила так, словно боялась разбудить в квартире что-то страшное, притаившееся за дверью его комнаты. Она рассказала, что Артем толком не ночует дома, а если приходит, то почти не выходит из своей «берлоги». Что он покрыл стены мрачными рисунками, а две недели назад явился домой с новой татуировкой — грубым черепом на плече. «Он как будто хоронит себя заживо, а мы, родители, просто смотрим на это из-за стекла и не можем разбить его».

Она умоляла принять его хотя бы раз. «Он не агрессивный, он... исчезающий», — сказала она, и это слово врезалось в память. Исчезающий.

Я согласился. Не из-за старой дружбы, а из-за этого образа — парня, который в семнадцать лет уже нарисовал на себе символ смерти и резал собственную кожу, чтобы, быть может, просто почувствовать, что она ещё жива. Мне прислали его фотографию, которую мама тайком сделала в его же комнате. Спина к объективу, сгорбленная фигура в чёрной толстовке. И на стене над столом — его рисунок. Не череп. А идеально прорисованная, одинокая роза, растущая из трещины в бетоне...

И вдруг, от этого беззвучного крика, в памяти, как отмычкой, сорвало давний, тщательно запертый засов. Не Артем. Сергей. Мой одноклассник, Серега с первого подъезда, с которым мы гоняли в футбол во дворе до темноты. У него были смешливые глаза и родинка на скуле, которую он всегда пытался скрыть, откидывая чуб. А потом в восьмом классе он влюбился. Впервые, по-взрослому, до потери пульса. И его бросили. Мы, пацаны, видели, как он тушуется, как ходит сам не свой. Видели странные, тонкие шрамы на запястьях, похожие на следы от кошачьих когтей. «Серега, ты чего это?» — «Да так, веткой оцарапался». Мы посмеялись. «Дурак, не вешай нос, других девчонок полно!»

Мы были слепы. Мы не видели в этих царапинах азбуку Морзе, его последние попытки крикнуть: «Посмотрите на меня! Я истекаю болью!» Мы видели лишь ветки, царапины, дурацкую любовь. А однажды утром его просто не стало. Он вышел в окно своей комнаты на девятом этаже, будто шагнул в ту самую пустоту, которую так долго и молча носил внутри, оставив после себя записку всего лишь с одним словом: «Простите...»

Я до сих пор помню, как дрожала нижняя губа нашей классной руководительницы, когда она нам это сообщала. И до сих пор меня пронзает ледяной стрелой тот самый вопрос, на который нет ответа: «А что, если бы тогда кто-то не отмахнулся? Что, если бы кто-то просто спросил: «Серега, как твои дела на самом деле?"»

И вот я ждал его. Сидел в своей тишине, ставшей вдруг звенящей от призраков прошлого, и смотрел на дверь, за которой слышался лишь глухой гул лифта. Два имени — Сергей и Артем — сплелись в сознании в один тугой узел. Две разные жизни, разделённые годами, но связанные одним и тем же безмолвным языком отчаяния. Я думал о том, какая бездна должна зиять в душе ребёнка, чтобы в семнадцать лет выбрать себе такой мрачный талисман на плечо. И какая неистовая, упрямая сила должна была таиться в нем, чтобы в этой тьме нарисовать одинокую, но идеальную розу. Я ждал парня с татуировкой черепа. А в глубине души надеялся увидеть того, кто нарисовал цветок... Но вдруг в дверь постучали.

Сессия 1. Знакомство

Стук в дверь прозвучал не как настойчивое требование, а как робкая просьба о допуске в чужое пространство. Я отозвался, и дверь приоткрылась, впустив в тишину кабинета сначала нерешительную тень, а затем и его самого.

«Здраааавствуйте...» — его голос был мягким, немного протяжным, и в нем жила улыбка, которая, казалось, не касалась ничего, кроме губ.

Он вошёл, и на мгновение его фигура заслонила собой яркий свет из коридора. Я не сразу смог разглядеть его лицо — сначала лишь общее впечатление: высокая, чуть сутулая фигура в чёрном худи, мешковатых штанах, запах осенней улицы и лёгкий дымок.

Но затем он поднял взгляд, и у меня на секунду перехватило дыхание. Передо мной стоял не просто красивый, а по-настоящему прекрасный юноша. В своей молодости я немало проработал в ночных клубах Москвы и повидал всякую красоту — выхоленную, броскую, холодную. Ею было трудно удивить. Но это было иное.

Его волосы, цвета спелой пшеницы, падали на лоб мягкими, чуть небрежными прядями. Черты лица были утончёнными, почти хрупкими. Однако всё это меркло перед его глазами. Они были не просто синими. Это были два тёмно-синих океана, глубоких и бездонных. А в их глубине таилась тихая, недетская грусть, которую не могли скрыть даже длинные, опущенные вниз ресницы, делавшие его взгляд трогательным и беззащитным. Всё вместе — светлые кудри, ясный лоб, этот пронзительный взгляд — создавало странное, ангельское впечатление. Облик, полный какой-то нездешней, хрустальной чистоты.

И этот образ с такой силой, с такой жестокой несообразностью противоречил тому, что я знал о нем. Тому черепу, что скрывался под рукавом толстовки. Тому отчаянию, что царапало его кожу лезвием. Казалось невероятным, что в этом юном теле, столь совершенном снаружи, могла бушевать та самая тьма, о которой шептала его мама. Я ждал парня с татуировкой черепа, а передо мной стоял тот, кто нарисовал одинокую розу. И в этом диссонансе заключалась вся загадка, с которой мне теперь предстояло иметь дело.

— «Присаживайтесь», — вежливо, слегка улыбнувшись, сказал я, указав на диван возле моего стола.

Он проскользнул на указанное место плавно и слегка небрежно, откинувшись на спинку, словно его кости были тяжелее свинца. Глубокий выдох, с которым он, казалось, выпустил из лёгких весь холодный осенний воздух, прозвучал как стон невыносимой усталости. Он на секунду закрыл глаза, а когда медленно открыл их, это было похоже на пробуждение от тяжёлого, десятилетнего сна.

Наша разница в возрасте позволила уточнить, могу ли я называть его на «ты». Он посмотрел мне в глаза, и его улыбка стала чуть живее, словно этот простой вопрос был каплей вежливости в пустыне его одиночества.

— «Конечно», — сказал он, и в голосе послышалась тень облегчения.

— «Как самочувствие?» — неожиданно для себя спросил я, позволив интуиции обойти протокол.

— «Устал... очень устал», — произнёс он, снова прикрывая веки, но продолжая улыбаться. Эта улыбка была похожа на трещину на фарфоре — тонкая, беспомощная и говорящая о надрыве куда красноречивее любых слов.

— «Расскажешь?»

— «Конечно, — он кивнул, и его взгляд скользнул по кабинету, ища точку опоры. — Только... можно попить?»

Я протянул ему стакан воды. Его пальцы, длинные и тонкие, художника или музыканта, дрогнули, принимая его. И в этом движении длинный рукав худи сполз, обнажив худое, почти хрупкое запястье.

И я увидел их. Не просто царапины. Это были аккуратные, параллельные линии, будто нотный стан, на котором была записана немая симфония его боли. Одни — серебристые шрамы прошлого, другие — относительно свежие, розовые, словно он вновь и вновь возвращался к этой жуткой партитуре, пытаясь вывести новый, более выразительный аккорд.

Он перехватил мой взгляд. И случилось это мгновенно — он дёрнул рукав, пряча доказательства, с выражением воришки, пойманного с поличным. Беспомощная улыбка не сходила с его губ, став его единственной, жалкой защитой.

— «Не боись, — мягко сказал я. — Здесь не страшно. И не стыдно».

Он медленно кивнул, глотнул воды, поставил стакан и уставился на свои колени.

— «Простите...»

— «Меня зовут Евгений. И тебе не за что извиняться».

Он кивнул снова, сильнее сжав свои колени пальцами, белыми от напряжения.

— «Просто... иногда всё так сжимается здесь, — он приложил кулак к груди. — Как ком. Дышать нечем. А снаружи... пустота. И ты не чувствуешь ничего. Совсем. Ничего. А потом... потом будто щёлкает что-то. Становится так ясно. Так... спокойно. Когда видишь кровь. Она... она доказывает, что ты ещё тут. Что ты живой».

Он говорил это, глядя в пол, его ангельское лицо исказилось мукой, не имеющей отношения к семнадцати годам. Это была древняя, как мир, боль заблудившейся души.

— «Это похоже на клапан сброса давления, да? — осторожно заметил я. — Когда боль внутри становится сильнее, чем боль снаружи».

Он поднял на меня свои синие океаны, и в них, сквозь стеклянную пелену едва заметных слез, мелькнуло что-то вроде удивления. Кто-то наконец-то перевел его язык. Кто-то понял.

— «Да, — прошептал он. — Именно...».

Я встретил его взгляд, позволив лёгкой, понимающей улыбке тронуть мои губы. В этом жесте не было ни капли осуждения или драмы — лишь тихое принятие. Эта пикантная подробность его бытия не шокировала меня; она была ключом, отпирающим потаённые комнаты его души, и говорила куда красноречивее любых исповедальных монологов.

— «А говорят, у тебя новое тату?» — спросил я, сохраняя тот же неожиданно спокойный, улыбчивый тон.

Он слегка вздрогнул, будто от прикосновения к невидимой струне, и его лицо внезапно озарила улыбка — живая, почти мальчишеская, так контрастирующая с прежней усталой маской.

— «Да, — выдохнул он. — Хотите посмотреть!?»

Вопрос застал меня врасплох. Согласиться — означало вторгнуться в интимное пространство, заставить его снять толстовку, эту броню из хлопка. Но любопытство, смешанное с профессиональным интересом, перевесило.

— Конечно, — кивнул я, слегка улыбнувшись.

В одно мгновение он сбросил толстовку и оказался в тонкой майке, облегающей худое, слегка смугловатое тело. Оно представляло собой настоящую карту внутренних бурь — покрытую россыпью татуировок. Мелькали непонятные символы, причудливые узоры, фрагменты цитат, выведенные изящным шрифтом — целый мир, выплеснувшийся на кожу.

— Смотрите, — сказал он, мягко отвлекая меня от невольного изучения этой нательной живописи.

И я увидел. На его худом плече, чуть выше середины, красовался череп. Но не грубый и пугающий, а прорисованный с удивительным, почти ювелирным изяществом. Каждая линия была тонкой и точной, а глазницы, оттенённые лёгкой синевой, смотрели в никуда с леденящим спокойствием. И этот синий цвет... он был точь-в-точь как в его глазах — те же два тёмных, бездонных океана. По спине пробежал лёгкий холодок от этого странного, многозначительного совпадения. Было ли оно случайным?

— Вам нравится? — спросил он, и в его голосе слышалась затаённая надежда.

И хотя я не был поклонником нательного искусства, я не мог не признать: работа была первоклассной. Её не портили даже тонкие алые линии слегка кровоточащей, не до конца зажившей кожи — последние следы боли, принесённой в жертву этому мрачному, но столь совершенному символу.

— Потрясающе! — сорвалось с моих губ прежде, чем я успел облечь оценку в более сдержанные, профессиональные рамки.

И в ответ его лицо расцвело. Артем улыбнулся во все свои тридцать два белоснежных зуба, и в этой улыбке была такая детская, незамутнённая радость, словно моё признание было не мимолётной фразой, а долгожданным актом признания его существования, его выбора. В этот миг я вдруг с абсолютной ясностью осознал: мы поладим. Сквозь броню отчуждения и боли проступило простое, человеческое желание быть увиденным и принятым. Парень, казалось, изголодался по пониманию.

— У тебя столько татуировок! — заметил я, и в моем голосе прозвучало неподдельное, слегка восклицательное любопытство.

— Да, — кивнул он, снова становясь серьёзным. — Но ещё полно свободного места...

Пауза повисла в воздухе, наполненная шепотом иглы и запахом краски. Я решился на осторожный шаг вглубь.

— Скажи, а когда ты идёшь набивать тату... эта боль... ты тоже тайно надеешься почувствовать себя живым?

Вопрос, казалось, на мгновение парализовал его. Он резко отпрянул, будто от прикосновения к раскалённому металлу. Его взгляд ушел куда-то внутрь себя, а затем он выпалил, почти не переводя дух:

— Не! Вернее... и да, и нет.

—Что ты имеешь в виду? — мягко подтолкнул я.

Он быстро, почти лихорадочно, натянул толстовку, снова укрывшись в своём привычном коконе. Его взгляд скользнул по оконному стеклу, за которым кружился осенний листопад, а затем вернулся ко мне. И когда он заговорил, его голос был тихим, но невероятно плотным, словно высеченным из камня.

— Каждый раз, когда набиваю тату... Тут он посмотрел мне прямо в глаза... из меня словно выходит дьявол!

Ответ прозвучал с такой первозданной, языческой убедительностью, что я почувствовал, как по моей спине пробежал тот самый, знакомый холодок. Это была не метафора. Это было свидетельство из самого сердца тьмы.

После некоторого молчания я спросил:

— Хорошо, но ведь ты явно пришел сюда не о татуировках говорить? — мягко улыбнулся я, возвращая нас к сути. И задал наш классический, открывающий все двери вопрос: — Что привело тебя ко мне, Артём?

Я занял своё место в кресле, а мой юный, загадочный пациент откинулся на спинку дивана, словно собирая воедино все свои разрозненные силы перед прыжком в неизвестность.

— Обещайте, что не расскажете маме ничего из того, что я скажу вам, — вдруг выпалил он, и в его глазах мелькнула тень настоящего страха.

— Конечно. Конфиденциальность — это святое. Это даже не обсуждается, — я сказал это максимально твердо, чтобы не осталось ни капли сомнения.

— Хорошо, — он выдохнул с облегчением, и его плечи немного опустились.

Помолчав, он начал, глядя куда-то в пространство за моей спиной.

— В общем... Мне кажется, меня никто не понимает. Вообще никто. Вся моя жизнь — это какой-то сплошной ад.

Он говорил тихо, но каждое слово было тяжёлым, как камень.

— У меня есть девушка. Её зовут Юля, ей тоже семнадцать. Мы часто зависаем у неё... Мама постоянно давит на меня с учебой, а отчим... отчим почти перестал со мной разговаривать. Смотрит на меня исподлобья и говорит, что я — груз на его шее...

— Вы живёте с отчимом и мамой? — уточнил я.

— Да. И с младшей сестрой.

— Это его дочь?

— Да, — он кивнул, и в этом «да» прозвучала целая история отчуждения. — Они хотят, чтобы я поступил в универ.

— А ты?

— А мне пофиг.

— Не хочешь учиться дальше?

— Хочу... но не знаю на кого. Вообще не представляю.

Его растерянность была такой искренней, такой обнажённой.

— Такое часто бывает. Это абсолютно нормально, — сказал я. — У меня в твоём возрасте в голове был такой бардак... — я закатил глаза с улыбкой, стараясь немного разрядить обстановку.

Моя небольшая самоирония явно сработала. Уголки губ Артёма дрогнули в ответ, в его взгляде мелькнуло что-то тёплое, почти родственное.

— А когда же вы решили стать психологом? — с внезапным любопытством спросил он.

— Ой, значительно позже. Значительно, — усмехнулся я. — Уже когда закончил психфак.

— То есть... — его будто осенило, — вы сначала закончили, а потом решили? То есть поступали наугад?

— Что-то типа того. Не наугад, а скорее... за компанию с другом.

— Ого...

Парень улыбнулся и о чем-то задумался, будто в его картине мира только что рухнула одна из важных опор.

— Я думал, все нормальные люди сразу знают, куда хотят поступить и кем стать...

— Ага, это в книжках и сказках, — улыбнулся я. — Но в жизни все часто бывает не так. И про себя добавил: ты даже не представляешь, насколько все в жизни бывает не так.

Мы помолчали, дав этим мыслям просочиться вглубь. Затем я мягко вернул нас к теме.

— Хорошо, Артем. Давай вернёмся к тебе. В чем твоя главная проблема сейчас?

Повисла пауза. Он перевёл дух, повернулся ко мне, и, как это часто бывает с клиентами, после долгого перечисления всего, что их гнетёт, выдал на поверхность то, что жгло сильнее всего:

— Я хочу расстаться с девушкой!

Проговаривая это, он выглядел почти испуганным.

— Неожиданный поворот. А что тебе мешает?

— Понимаете, она сумасшедшая! — выдохнул он, и в его глазах читался настоящий ужас.

— В каком смысле? — я сохранял спокойствие.

— Ну, в смысле, она ходит к психиатру. Ей выписывают препараты.

— Какие?

— Не знаю точно... но антидепрессанты точно.

— И что именно тебя пугает в этом?

— Она может покончить с собой! — он произнёс это почти шёпотом, но с такой интенсивностью, что слова повисли в воздухе тяжёлым грузом. — Она уже пыталась. И если я уйду, она это сделает. Наверняка.

Интересненько, — промелькнуло у меня в голове. Он режет себе руки, живёт в атмосфере, где то и дело угрожает суицидом, а сам пытается вырваться из отношений, где его держат точно таким же заложником — угрозой самоуничтожения.

— А в чем именно проявляется это... её состояние? — продолжил я, стараясь, чтобы мой голос звучал как можно более нейтрально и безопасно.

Он вздохнул, и его взгляд снова ушёл в пол, в тот безопасный ковёр, где не было осуждающих глаз.

— Во всем. Она ревнует меня ко всему подряд. К однокласснице, с которой я просто переписывался по учебе, к продавщице в магазине... Ей постоянно мерещится, что я ей изменяю. Полный бред, — он горько усмехнулся, но в этой усмешке не было ни капли веселья.

— А ты? — мягко, но с лёгкой настороженностью уточнил я.

— Изменяю ли я? — он поднял на меня свои синие океаны, и в них читалась чистая, почти детская обида. — Нет, вы что... Да и когда бы я успел? Я либо дома, под вздохи родителей, либо... с ней. Я почти всегда у неё. Но я же говорю, она... не в себе.

— Представляю, как это изматывает, — заметил я, давая ему понять, что верю его усталости.

— Угу, — он хмыкнул почти безнадежно. — Но я очень боюсь... Я боюсь, что она сделает с собой что-то. Она обещала. Обещала, что напишет записку, что это я во всем виноват... И тогда... тогда мне точно конец.

Ох, уж эти подростковые драмы... — почти рефлекторно мелькнуло у меня в голове. Но следом, холодной струйкой, пробежало едва уловимый трепет сомнения: а по тому ли адресу пришёл этот синеглазый юноша? Не является ли его история лишь верхушкой айсберга, где основная масса скрыта в тёмной, ледяной воде?

Я поднял взгляд на часы, висевшие на стене прямо над его головой. Стрелки безжалостно указывали, что у нас осталось всего пять минут.

— Хорошо, Артем, нам уже пора закругляться, — сказал я и вкратце очертил план наших будущих встреч. — В следующий раз, — добавил я, — мне бы очень хотелось, чтобы ты рассказал свою историю. Не только про Юлю, а с самого начала. Чтобы мы смогли понять, что сформировало тебя как личность и что продолжает влиять на тебя сейчас.

Он молча кивнул, соглашаясь. Моё профессиональное чутье, натянутое как струна, подсказывало: меня ждёт не просто «интересная история». Меня ждёт лабиринт, в сердцевине которого скрывается что-то важное, что-то, что он сам, возможно, ещё не осознает.

Он встал, и его движения были по-прежнему плавными и немного небрежными. Протянул мне на прощание свою тонкую, почти хрупкую руку. Его рукопожатие было слабым, как у птицы. Но уже у самой двери он обернулся. Его ангельское лицо, искажённое до этого болью, теперь было спокойным.

— Вы знаете... — он произнес это так тихо, что я чуть не прошептал «Что?», перегибаясь через стол. — Я уже был у трёх психологов и двух психиатров. Но вы... вы первый, кому я по-настоящему смог открыться. Кто вызывает у меня доверие.

Он улыбнулся. И на этот раз улыбка была настоящей, без тени той беспомощной маски, что была вначале.

Я улыбнулся в ответ, чувствуя, как в груди разливается знакомое, драгоценное тепло.

— Мне очень приятно это слышать.

Есть контакт, — пронеслось у меня в голове.

Такие моменты — редкие, выстраданные, — они всегда греют душу и вселяют надежду. Даже когда ты заведомо знаешь, что впереди — долгая, кропотливая работа, полная подводных камней и, возможно, болезненных открытий. Даже когда ты смотришь в эти бездонные синие глаза и понимаешь: за этой первой искренностью скрывается бездна, в которую только предстоит заглянуть. Вместе.

Сессия 2. История Артема

Неделя растаяла за окном, сменив ноябрьскую слякоть на первый, по-настоящему зимний иней, что узором лёг на старые московские карнизы. Ровно в назначенный час, под отбивающую последнюю секунду настенных часов, в дверь моего кабинета постучали.

Он вошёл, принося с собой запах морозного воздуха и едва уловимый аромат недорого табака. Точно в срок. Это простое, казалось бы, обстоятельство заставило меня внутренне насторожиться. В его пунктуальности был вызов. Вызов словам матери, что сын её «ко всему относится спустя рукава», и тому образу безалаберного подростка, который так старательно проецировал наружу. Нет, он пришёл минута в минуту, словно боясь опоздать на самое важное свидание в своей жизни. Или боясь, что дверь захлопнется перед его носом, если он позволит себе малейшую слабину. Однако, забегая вперёд, скажу, что я рано радовался...