- -
- 100%
- +
Светлой памяти моей жены Лоры посвящается
Главный редактор журнала светской жизни и новостей Жерар Дюваль – человек, обладающий профессиональным чутьем и хваткой, находился в состоянии некоторого замешательства в принятии необходимого решения. За долгие годы руководства журналом ему многое доводилось видеть и через многое пройти. И, как правило, тщательно взвешенные решения позволяли достойно находить пути выхода из непростых ситуаций и оставаться на плаву. Однако нынешняя ситуация, которую предстояло разрешить, вызывала определенные опасения. В случае удачи, рейтинг журнала, несомненно, взлетел бы вверх на зависть конкурентам. В противном же случае, тем же конкурентам представится отличный повод от души повеселиться и поёрничать, а это уже стало бы профессиональной пощёчиной. Поэтому требовалось понять, что является более благоразумным – пойти на риск или отказаться? Дюваль, ещё какое‑то время наполнял кабинет ароматом трубочного табака и барабанил костяшками пальцев о столешницу, прежде чем решил нажать кнопку и вызвать секретаршу.
–
Вот что, – задумчиво произнёс главред, – Выясните, где сейчас находится э‑э‑э…,
–
он бросил взгляд на лист бумаги, лежащий на столе, – Лорена Девис. Вам известно, кто это?
Секретарша неуверенно кивнула. Она видела, что шеф сегодня заметно нервничает или явно не в духе.
–
Кажется, это новенькая из отдела… Я уточню в службе персо
нала.
–
Кажется?! Казаться может скорая прибавка к жалованию или нежелательная
беременность.
А
у
себя
здесь
я
хочу
видеть
конкретику, чёткость, определённость и минимум галлюцинаций! Так вот, немедленно её ко мне! Если она на редакционном задании или ещё где, то пусть бросает всё и живо сюда! Немедленно!!
Примерно через десять минут в большом светлом кабинете появилась невысокая молоденькая женщина с перепуганным лицом и бледная как мел. Бледность её лица особенно сильно выделялась в обрамлении густых золотистых волос, перехваченных на затылке и спадающих
вниз почти до поясницы «конским хвостом». Путь от своего рабочего места до кабинета главного редактора показался ей восхождением на Голгофу. Её – начинающую сотрудницу срочно требовал к себе шеф влиятельного парижского глянцевого журнала, который даже никогда не видел её в глаза. Напрямую с ним контактировали лишь начальники отделов или именитые, матёрые журналисты, которые на своём поприще давно съели всех собак. Пока она поднималась на лифте и шла по коридорам, прокрутила в голове все возможные варианты того, за что её сейчас уволят. И только возле самой двери вдруг промелькнула разумная мысль: «Не льсти, девочка, и успокойся. Кто ты такая, чтобы сам Дюваль снизошёл до того, чтобы лично указать тебе на дверь? Нет, здесь что‑то другое…»
–
Добрый
день,
месье
Дюваль,
–
едва
слышно
промолвила
сотруд-
ница.
Тот вскинул голову и жестом пригласил сесть. После чего каким‑то странным сверлящим взглядом в течение четверти минуты просвечивал её, словно рентгеном. От сильного смятения она не знала, как вести себя. Сразу захотелось машинально и виновато опустить глаза в пол и признаться во всём. Неважно, в чём. И даже неожиданно захотелось в туалет.
–
Вы
догадываетесь
о
причине,
по
которой
я
пригласил
вас?
–
Нет,
месье
Дюваль,
–
ответила
девушка,
слегка
мотнув
головой.
И снова пронизывающий взгляд погнал стайку мурашек по её спине.
–
Хорошо. Пусть так. У меня нет ни времени, ни желания играть
в
какие‑то
игры,
поэтому
я
спрашиваю
прямо.
Вы
знакомы
с
Рихардом
Вернером?
На лбу у девушки появились складки, она мучительно силилась понять, что от неё хотят. Однако явная нетривиальность всей ситуации не позволяла молниеносно сообразить, а тем более изречь что‑то внятное. И она снова растерянно повела головой из стороны в сторону.
–
Я‑я‑я…
не
знаю
такого
человека.
–
Поразительно!
Вы
не
знаете
писателя
Рихарда
Вернера?
–
Писателя?
Писателя,
конечно,
знаю.
Но…
–
А лично его вы откуда знаете? Девушка испуганно захлопала глазами.
–
Кем он вам доводиться?
–
напористо продолжал главный редактор, – Троюродным дедушкой? Соседом? Знакомым знакомых?
В руке Дюваля появилась трубка, которую он принялся раску‑ривать.
–
Простите,
но
здесь
какая‑то
ошибка,
месье
Дюваль.
Я
совершенно не понимаю, о чём идёт речь.
Главред поднялся из своего кресла и с нескрываемым раздражением принялся вышагивать возле широкого панорамного окна, за которым вдали виднелся тёмный пенал башни Монпарнас.
–
Я
тоже
пока
мало
что
понимаю,
если
честно!
Поэтому,
раз
уж
вы работаете
здесь,
я
вправе
требовать
ясности.
Спрошу
ещё
раз.
Знакомы ли вы лично с Рихардом Вернером?
–
Конечно,
нет.
Откуда
у
меня
могут
быть
такие
знакомства?
–
И я о том же. Но, тем не менее… Если вы лично с
ним не знакомы, как вы можете тогда объяснить, что он знает вас?! И это выглядит определённо и достаточно убедительно!
Бедная девушка совершенно перестала что‑либо понимать. Ну да, этот день с самого начала как‑то не заладился. Закончился кофе, под-горела яичница с беконом, а в почтовом ящике обнаружилось уведомление о повышении арендной платы за жильё. А в качестве апофеоза –нежданно и негаданно она сейчас находится в кабинете небожителя, который высказывает претензии и подозрения в несуществующем зна-комстве с другим, ещё более известным небожителем! Сущий бред, возведённый в квадрат!!! В куб!!!
–
Меня‑я?!
–
Именно
так,
мадмуазель!
Лорена Девис собрала в кулак всё своё самообладание.
–
Месье
Дюваль,
я
по‑прежнему
ничего
не
могу
понять.
Явно,
что здесь какая‑то нелепая ошибка. Если я в чём‑то виновата, пожалуйста, скажите
об
этом
прямо.
Прошу
прощения,
но
у
меня
такое
чувство,
что я нахожусь на допросе, и меня подозревают в шпионаже!
«А она, похоже, не из робких и не лишена достоинства», – подумал Дюваль.
–
Простите мою излишнюю напористость. «Как давно вы у нас работаете и чем занимаетесь?» –чуть более доброжелательно спросил главный шеф.
–
Я
подбираю
материал
о
домашних
питомцах
знаменитостей
и состоятельных людей, а так же об особенностях ухода и кормления. Я на испытательном сроке. Работаю три месяца. Почти три месяца.
–
А я почти в восторге! Гениально! – с заметным сарказмом воскликнул главный редактор.
–
А как же мне в нём не находиться?! Вернер – один из последних живых классиков литературы двадцатого века. Человек, который ведёт, по сути, закрытый образ жизни. Он уже уйму лет не общается с прессой, и не даёт интервью. И вдруг возжелал встретиться для беседы с милой особой, которая рассказывает на последней странице нашего издания о шиншиллах, лоснящихся кош-ках, корме для попугайчиков и прочей ерунде! Вам не кажется это, по крайней мере, чем‑то странным, мадмуазель Девис?!
–
Я…я
не
знаю,
что
вам
ответить.
Всё
это
вообще
более
чем
странно. Это просто безумие какое‑то…
–
Вам
нравится
ваша
работа?
Только
честно.
–
На
данном
этапе
нравится.
–
Хорошо.
Если
предположить…
чисто
гипотетически,
что
вы и
вправду
ни
сном,
ни
духом,
я
бы
тоже
не
знал,
что
ответить.
Но в это как‑то очень слабо верится. Впрочем, всякая случайная ошибка исключена. Его секретарь, помощница, нянька или кем там она ему приходится, несколько раз подтвердила информацию о его намерениях. Признаюсь, что я сперва не придал всему этому особого значения. Скорее всего, подумал о какой‑то схеме шарлатанства, махинации по выуживанию
денег
и
тому
подобное.
Но
вчера
он
связался
со
мной
лично. Вернеру уже далеко за девяносто лет. У любого человека в таком возрасте,
даже
у
самого
выдающегося,
чаще
может
происходить
общение
с
болезнью
Альцгеймера
или
деменцией
в
обнимку
с
Паркинсоном, чем
с
музой
или
жеребцом
по
прозвищу
Пегас.
У
писателей
или
поэтов, тем
более.
Этот
народ
даже
в
общепринятом,
адекватном
состоянии
всё равно живёт в своём особом мире и в общепринятом понимании считается лишь условно нормальными. Спасибо, конечно, им за это. Без них этот бестолковый мир был бы вдвойне бестолковее. Да, впрочем, при личном общении я не услышал и не почувствовал ничего такого, чтобы меня как‑то насторожило. Он настойчиво и внятно подтвердил своё
желание
иметь
дело
именно
с
вами
и
ни
с
кем
более.
Как
вам
это?! А когда я напрямую спросил, чем обусловлен такой категоричный выбор,
то
он
ответил
настолько
уклончиво,
что
не
ответил,
можно
сказать, ничего, мол, не ваше дело. Хотите, соглашайтесь, а хотите – нет.
Разговор, который и впрямь больше походил на процедуру дознания, продолжался ещё минут сорок. За это время главный редактор почти уверовал в непричастность Лорены Девис в какой‑либо интриге или про-вокации. Его – человека, до мозга костей прагматично мыслящего, подх-лёстывало и неудержимо влекло желание сыграть с фортуной в рулетку. Сыграть не просто очертя голову, но имея за своей спиной многолетний опыт, особый нюх на подобные дела и команду профессионалов.
–
И всё же совпадений слишком много, чтобы считать вашу полную неосведомлённость за чистую правду, – сказал Дюваль, невольно наблюдая, как солнечный свет играет в волосах девушки медно‑золотыми отблесками. – Вы читали что‑нибудь из Вернера?
–
Да,
конечно,
читала.
–
А что можете сказать о его последнем, недавно вышедшем ро
мане?
–
Пока ничего. Как раз его я ещё не читала, а может быть, и читала. А последний… это какой?
–
С
ума
сойти,
ей
Богу!
Оказывается,
о
самом
любопытном
вы и
не
в
курсе!
–
ухмыльнулся
Дюваль,
качая
головой.
–
Представьте
себе, издательство
«Галлимар»,
которое
издавало
и
печатало
этот
роман,
насколько мне известно, приложило немало усилий, чтобы заполучить интервью, организовать презентацию и прочее, прочее. Он отказал всем. И, как теперь выясняется, ради вас. Можете себе представить?
–
Больше,
чем
не
могу!
–
И если вы, действительно, не читали, то самое время это сделать,
ибо
главную
героиню
романа
зовут,
как
и
вас,
а
описание
её
внешности
точь‑в‑точь
совпадает
с
вашей!
Как
такое
возможно?!
–
редактор эмоционально вскинул вверх руки.
–
Мне кажется, я схожу с ума, – промолвила девушка, подперев ладонью голову.
–
И всё, о чём я сейчас слышу
–
это какой‑то сюрреа-лизм или чья‑то злая шутка. Но почему‑то не смешно.
–
Возможно.
И
точно
не
смешно!
Однако
и
перст
судьбы
так
же
не исключается,
хотя
я
и
не
фаталист.
Во
всяком
случае,
для
вас
это
могло бы
стать
замечательным
трамплином,
о
котором
многие
могли
бы
только мечтать. Сенсация на обложке и первых страницах журнала! Игра стоит свеч, не правда ли, мадмуазель Девис?
В глазах девушки внезапно вспыхнул огонёк решимости. Это было свидетельство того, что ощущение собственного достоинства и пресло-вутой справедливости взяло верх над первоначальным страхом и не-уверенностью.
–
Месье
Дюваль,
мне
нет
никакой
необходимости
искать
оправданий ни перед вами, ни перед собой. Я знаю и понимаю обо всём этом не больше, чем вы и…
–
Ладно, ладно,
–
Дюваль выставил ладони перед собой, давая понять,
что
тема
разговора
исчерпана.
–
Меня
теперь
другое
больше
зани
мает.
В
его
возрасте
«родить»
настоящий
бестселлер
–
вот
что,
пожалуй,
удивительно. Такое ощущение, что он долгие годы где‑то прятал его, потом забыл, куда спрятал и вот случайно отыскал на дальней полке, чтобы
удивить
всех
напоследок.
Справедливости
ради,
роман
действительно
того
стоит.
И
название
более
чем
оригинальное.
Вернее,
его
просто нет. На обложке лишь открытые кавычки и многоточие, ни единой буквы.
Такие
выкрутасы
могут
себе
позволить
именитые
люди
творче
ства. Представьте себе, к примеру, Ван Гога, который просыпается утром
после
хорошей
пьянки
и
от
нечего
делать
швыряет
в
чистый
холст
кисти,
выпачканные краской. И, конечно же, спустя время, об этом шедевре, так
сказать,
будут
спорить
искусствоведы,
искать
и
находить
в
нём
некий тайный и неимоверно глубокий смысл. Однако вернёмся к нашим
баранам.
Я
не
спрашиваю,
готовы
ли
вы
рискнуть.
Слово
«готовы»
к
вам
априори
не
применимо.
Вам‑то
как
раз
особо
и
нечем
рисковать.
На
са-
мом деле это я рискую своей репутацией, влезая в авантюру. Я спрошу так: хотелось бы вам рискнуть? Ответить вы должны, прежде всего, себе и предельно честно. Перебьёт ли это авантюрное желание все страхи, неопытность и сомнения? Если да, то мы думаем и решаем, как быть дальше. Если нет, то вам разумнее будет прямо сейчас вернуться к своим виртуальным зверушкам, уткнуться в компьютер и забыть про этот разговор. Встреча назначена на послезавтра, и времени на долгое обдумывание, как вы понимаете, нет. Ваш ответ, мадмуазель Девис? У вас есть время что‑то решить пока нам готовят кофе.
В её голове в одночасье разыгрались вихри, цунами и прочие сти-хийные бедствия. Сам мэтр Дюваль собирается за чашкой кофе обсуждать с ней нечто важное! Почему‑то очень захотелось сейчас очутиться дома на диване перед телевизором с мирно урчащим персидским котом на коленях, в привычной и понятной атмосфере. Но это был лишь сию-минутный посыл, который подсознательно пытался увести её в сторону от внезапно навалившихся треволнений. Вместо кофе она попросила стакан воды.
–
Месье Дюваль, – сказала она, сделав несколько больших глотков, – я не знаю, как это всё воспринимать, как всё это назвать – насмешка судьбы или счастливый билет, но я хочу рискнуть и сделаю
всё от меня зависящее. Если это и правда, шанс, то я не собираюсь его
упускать.
Шеф тяжело опустился в кресло. Пыхнув трубкой и глядя в широкий створ окна, прищурился.
–
Ну, что ж… В таком случае, не будем терять времени. У нас
его мало, а работы много. Разумеется, мы всё обсудим. Не обольщай-тесь, что это будет вашей сольной партией. Вы получите подробный инструктаж, список вопросов и тем для беседы. Но, в любом случае, если возникнут какие‑то отступления, любые внезапности, вы должны будете действовать по обстоятельствам. Именно в этом случае вам и надлежит показать себя как профессионала своего дела. За оставшееся
время
вы
должны
не
просто
прочитать
его
последний
роман,
но и разобрать его по косточкам, как запечённого карпа. Завтра я жду вас с
утра
просветлённой
и
целеустремлённой.
А
заодно,
может
быть,
в
вашей памяти всё же всплывет что‑то важное, что мне было бы крайне необходимо знать. Удачи.
* * *
Тяжёлый бомбардировщик британских Королевских ВВС «Лан-кастер», в момент второго захода на цель неожиданно попался в перекрестье мощных лучей, как муха в паутину. Ведомый по небу снопами
света самолет надрывно ревел всеми четырьмя моторами, стремясь вырваться из губительных объятий прожекторов. Ощетинившие-ся зенитки, в истерике, плевались в пространство с земли, гвоздили снарядами черноту августовской ночи. В мирное время всё это могло бы напоминать фейерверк, если бы осколки от близких разрывов не осыпали фюзеляж, дырявя местами обшивку, как банку сардин; если бы не обмякшая фигура радиста с поникшей, мотающейся из стороны в сторону головой… Радиостанция сбилась с рабочей частоты и теперь, вместо позывных в наушниках жестокой насмешкой звучал зажигатель-ный фокстрот, как издевательское напоминание, что где‑то «там» есть иная жизнь. Радист, безвольно мотая головой, уже будучи смертельно раненным, как бы не соглашался с таким положением вещей, отрицая всё и, в первую очередь, собственную смерть.
Тяжело поднимаясь, словно насосавшийся нектара шмель, об-лепленный с ног до головы пыльцой, «Ланкастер» рвался ввысь. Сейчас, как никогда, требовалась концентрация сил, внимания, профессионального мастерства, а более всего – удачи. Нервы экипажа были натянуты до предела. Весь этот кошмар длился приблизительно четверть минуты, но растянулся в целую вечность. И, тем не менее, это была малая толика того, что сейчас испытывали те, кто находился внизу, на земле…
Низкая облачность с 29 на 30 августа 1944 года, которая предше-ствовала налёту, к полуночи постепенно рассеялась, обнажив город для второго за минувшие три дня и самого страшного удара с воздуха. Удара, от которого Кёнигсберг уже никогда не оправится. По мере того, как гул приближающейся армады сливался с воем сирен воздушной тревоги, над центром города зависли на парашютах десятки осветитель-ных ракет. Вероятно, с земли это выглядело даже красиво, если можно было бы не думать об истинном назначении «китайских фонариков». Подсветка предательски выхватила из темноты тесные кварталы Аль-тштадта 1, шпили и башенки, величественную громаду Королевского замка, невероятной плотности жилую застройку и кафедральный собор острова Кнайпхоф 2 в объятии двух рукавов реки. Для летчиков собор служил прекрасным ориентиром. Из кабин бомбардировщиков город выглядел, как размытый, бледный игрушечный макет, безжизненный и чужой, уместившийся в одно краткое, неодушевлённое понятие –
«цель».
1 Исторический район Кёнигсберга (ныне – Калининград), поселение немецких колонистов, возникшее у стен рыцарского замка Кёнигсберг.
2 Историческое место в центре Кёнигсберга, расположенное на реке Преголя. Ранее известный как самостоятельный город до 1724 года.
Не делая особых акцентов на уничтожение именно военных объектов, сотни самолётов прошлись фронтом от Нордбанхоф 3 до Хауптбан-хоф 4. Крылатые сеялки «ковровым методом» вбивали фугасные и за-жигательные зёрна в самую старую и уязвимую историческую часть города – в то, что создавалось веками и многими поколениями. Не требовалось особой военной хитрости, изощрённой тактики, чтобы спалить дотла средневековые улочки, где дома с деревянными перекрытиями и тростниковой начинкой внутри стен глазели окнами друг на друга с расстояния десяти шагов. Фугасы сносили крыши, вышибали двери и окна в радиусе нескольких сотен метров, а фосфорные зажигалки (ми-лейшее человеческое изобретение, впервые опробованное в Кёнигсберге) вкупе с бочками напалма, не оставляли шансов ни строениям, ни их обитателям, которые искали спасения в подвалах своих обречённых чертогов. Огненный смерч, как гигантский пылесос, всасывая в себя кислород, разрастался с неистовой силой и скоростью, пожирая дом за домом, улицу за улицей. Город на глазах сгорал заживо. Если бы дома могли кричать от боли и отчаяния, как люди, то разноголосый вопль достиг бы самих небес! Ах, это вечное сослагательное «если бы»! А если бы атмосферный фронт затянул тучами небо на пару недель? А если бы британское командование удовлетворилось тем первым, уже состоявшимся три дня назад налётом? И эти, и многие другие «если бы», могли спасти город, тысячи душ гражданского населения, но Кёнигсберг волей судьбы стоял первым в списке обречённых немецких городов.
«Ланкастер» неожиданно вздрогнул, словно натолкнулся крылом на невидимое препятствие. Правый ближний двигатель поперхнулся и тотчас задымил. Последующий ощутимый толчок пришёлся в хво-стовую часть самолёта. Машина стала плохо слушаться штурвала и постепенно кренилась на искорёженное взрывом крыло. Командир бом-бардировщика прилагал невероятные усилия, чтобы удержать горизонт, увести самолёт в сторону, к окраинам Кёнигсберга, где можно было воспользоваться парашютами и не свалиться прямиком в огненный клокочущий ад, который они сами так грамотно и старательно организовали. Максимально снижая вес, «Ланкастер» открыл бомболюки и опорожнил свою утробу от остатка фугасных бомб, которые упали в респектабельном районе Амалиенау 5 и «пролетарском» Растхофе 6. Один из фугасов угодил между двух домов на Харденбергштрассе 7.
3 Северный вокзал.
4 Главный вокзал.
5 Район улицы Кутузова.
6 Район проспекта Победы.
7 Ул. Пугачева.
* * *
Эрна с трудом открыла налитые свинцом веки. И хотя сознание понемногу возвращалось к ней, но эти первые минуты не давали ровным счётом никаких ощущений – только глаза отстранённо нащупыва-ли тусклые, расплывчатые очертания, которые не могли пока вернуть чёткого понимания того, что произошло и где она находится. Вдобавок ко всему не получалось сконцентрировать взгляд. Всё, на чём она пыталась сосредоточиться, тут же смещалось в сторону, двигаясь хаотично. Вверху, практически над головой, виднелся фрагмент бледного неба, а на его фоне – стропила и перекрытия крыши, которые торчали в стороны, как сломанные рёбра в зияющей ране. Возле двери, ведущей к лестнице, лежало на боку разбитое пианино с оторванной крышкой. Клавишный ряд вывалился наружу, как вставная челюсть. Часть деревянной лестницы обрушилась. Весь пол был устлан слоем пыли,
засыпан штукатуркой, кирпичом и кусками черепицы.
Первое, что она почувствовала, стал сильный шум в ушах и тупая боль в области затылка. Затем Эрна ощутила боль уже в запястье левой руки. Всё тело казалось каким‑то чужим и неимоверно тяжёлым. Было очень трудно дышать – в горле колом стояла мучительная сухость, на зубах скрипело, словно в рот насыпали песка. Пыль осела на лице и стянула его ото лба до шеи, как посмертная маска. Сколько времени она так пролежала? Утро сейчас? День? А может быть, вечер? Вернулось обоняние. Эрна стала отчётливо слышать едкий запах гари. Её уши теперь различали и звуки, что доносились извне. Это была странная какофония, в которой смешалось множество оттенков известных уже и совершенно новых. Но все они в отдельности и в сочетании оз-начали нечто страшное. Наверное, именно так должен звучать хаос. всё это происходило в отдалении. Там же, где она сейчас находилась, один единственный звук, который шёл сверху: приглушённый, спокойный, мерный и очень домашний, мгновенно включил сознание и оживил память. Часы, старинные, огромные напольные часы, те самые, что стояли в гостиной возле камина, со старческой хрипотцой отбили полный час. «Как это возможно? Словно ничего не произошло…» – мелькнуло в её тяжёлой голове. Эрна пошевелилась и сделала попытку припод-няться, опираясь на неповреждённую руку.
Теперь она увидела, как ей, в сущности, повезло. Массивный деревянный брус углом навис прямо над ней, один конец его упёрся в стену, другой – в пол. Сильно закружилась голова и затошнило. Эрна снова откинулась на спину. Поплыли цветные круги, часто зарябило в глазах, точно от облака мошкары. Через какое‑то время, она попыталась позвать на помощь. При этом она злилась на свою неестественную