Песнь наковальни

ПРОЛОГ: Кровь на карте мира

(От лица Летописца Ордена Грифона, фрагмент свитка CLXII)

«Знай, читающий эти строки: Асхан не всегда был полем битвы. Когда-то Драконы-Созидатели — Асха, Сильван, Иррил и прочие — пели миру колыбельную из звёздной пыли и первородного огня. Но песня давно оборвалась. Сегодня мир поёт только сталью и стонами умирающих.

Восьмой год. Восьмой год с того дня, как Архидьявол Кар-Белег разорвал печать Бездны. Говорят, его клинок был выкован из проклятия, которое маги Академии произнесли в шутку. Говорят, он носит корону из черепов девяти драконов. Говорят, он всё ещё помнит своё человеческое имя.

Но я, летописец Годфри, скажу вам правду: демонов не остановить клинком. Их не остановить молитвой. Единственное, что держит их у ворот Империи — это надежда. А надежда, как известно, умирает последней... и рождается в самых грязных руках».

(На полях свитка приписка красными чернилами, сделанная дрожащей рукой чуть позже):

«Год 512-й от основания Империи Грифона. Сегодня Изабель, вдова короля Николая, покинула столицу с двадцатью рыцарями. На север. К варварам. К эльфам. К тем, кто называет себя "вольными людьми". Говорят, она везёт древний артефакт — Слезу Дракона. Говорят, её отряд сопровождает какой-то кузнец. Глупости. Какая леди возьмёт в спутники кузнеца?

Но если вы читаете это — значит, Свеча Империи ещё не погасла. Молитесь не за Изабель. Молитесь за тех, кто идёт с ней».

ГЛАВА ПЕРВАЯ: Песнь наковальни

(Деревня Три Дуба, окраина Империи Грифона. За три дня до начала вторжения.)

Михель проснулся от того, что угли в печи шептали его имя. Это было не в первый раз. Старая кузница его отца, пережившая три набега разбойников и один пожар, всегда казалась живой. Каменный горн, выложенный ещё прадедом, дышал жаром даже в лютый холод. Кожаные меха хрипели, как больные псы. А наковальня — тяжёлая, в полчеловеческого роста, выломанная когда-то из руин древнего храма — помнила удары молотов, которых не слышал никто из живых.

— Тш-ш-ш, — прошептал Михель, потирая затекшую шею. — Рано, кузня. Солнце ещё не встало.

Угли заворчали, но затихли. Он жил один. После того как брата забрали в Орден — а потом принесли весть, что он «пал смертью храбрых» на южных рубежах, — мать угасла за зиму. Отец ушёл искать правду в столицу и не вернулся. Говорили, его зарезали в переулке серебряные маски — Инквизиторы, которые очищают улицы от «недовольных». Михелю тогда было шестнадцать. Он взял молот отца, поднял меха и сказал кузне:

— Теперь мы работаем вдвоём.

Кузня, кажется, согласилась. Он встал, накинул промасленную рубаху. На деревянном стуле лежал кусок чёрствого хлеба и кружка кислого молока — вчерашнее подношение старой Мег, чью крышу он починил за два медяка. Михель ел не глядя, слушая утренние звуки деревни Три Дуба. Петухи не пели.

Это было странно. Второе утро подряд. Он выглянул в щель ставня. Над восточным лесом, там, где начинались земли барона Альдрика, небо было не серым — оно было рваным. Словно кто-то гигантской метлой размазал зарю, оставив за собой багровые полосы. И пахло... пахло не лесом. Не утренней росой. Пахло гарью. Но не той, которую оставляет хороший, правильный огонь — дрова в камине, угли в кузне. Это была кислая, тошнотворная вонь, от которой першило в горле.

— Гарпии? — прошептал Михель, но сам не поверил.

Гарпии не жгут. Гарпии воруют скот и детей. А это... это пахло тем, о чём шептались старики в таверне, когда думали, что молодые не слышат. «Рогатые», — называли они их. — «Те, кто пришёл из-за Кровавого разлома».

Михель перекрестился на старый алтарь в углу — ржавый символ Дракона Света, от которого отец когда-то хотел избавиться, но мать не позволила. Молитва вышла корявой и сбитой. Он не умел молиться. Как просить Дракона о помощи, если ты никогда не видел ничего светлее собственного горна?

— Мне нужна сталь, — сказал он вслух, услышав свой голос. — Не молитва. Сталь.

Он взял молот. Спустя три часа, когда солнце наконец поднялось над лесом — бледное, больное, похожее на глаз умирающего дракона — в деревню прискакал всадник. Это был не гонец Империи. У того было бы знамя с грифоном. Не разбойник — у того была бы банда.

Это был просто человек на мёртвой лошади. Михель увидел его из кузни. Всадник шатался в седле, лицо его было серым, как старая зола, а правая рука... правой руки не было. Только чёрный обрубок, перетянутый грязной тряпкой, из которой сочилась сукровица.

— Воды... — прохрипел всадник, когда лошадь рухнула на колени на деревенской площади. — Имени... имени Дракона... воды...

Сбежались люди. Старая Мег принесла ковш. Кузнец Торман — толстый, ленивый мужик, которого Михель презирал — перекрестился и что-то забормотал. А всадник пил, давился, а потом отбросил ковш и заговорил. Быстро. Сбивчиво. Со страхом, который делал его голос похожим на скрип несмазанной телеги.

— Крепость пала, — сказал он. — Барон Альдрик... его голова на пике. Их ворота... они открылись изнутри. Кто-то... кто-то помолился не тому богу. А потом пришли они... с красными глазами и с серпами вместо рук... они не бегут, не прячутся... они...

Он замолчал. Навсегда. Глаза его остекленели. Рот открылся, и оттуда выползло что-то чёрное, похожее на жирную гусеницу. Городские женщины завизжали. Мужчины попятились. Михель шагнул вперёд. Он не знал, что делает. Просто подошёл, выхватил из-за пояса кинжал (овощной, тупой, он точил его только вчера) и одним движением отсек тварь от лица мёртвого. Гусеница забилась на земле, зашипела и сгорела, оставив пятно жирного дыма.

— Порча, — прошептал кто-то сзади.

Кузнец Торман заревел благим матом:

— Нужно бежать! Ко всем драконам! К столице! К...

— Поздно, — сказал Михель.

Он смотрел на восток. Там, за лесом, над тем местом, где вчера ещё виднелись башни крепости барона Альдрика, поднимался не дым.

Поднимался пепел. Мелкий, серый, невесомый. Он летел по ветру, оседал на крышах, на лицах, на хлебе, который кто-то выронил из рук.

А за пеплом шёл звук.

Михель слышал его раньше — один раз, два года назад, когда медведь забрёл в деревню и разорвал свинарник. Это был рык. Но не медвежий. Ниже. Глубже. Так рычит земля перед тем, как расколоться надвое.

— Берите детей, — сказал Михель, но его не слушали. — БЕРИТЕ ДЕТЕЙ И БЕГИТЕ К ЛЕСУ!

И тут из леса, с восточной стороны, вышли они.

Михель видел демонов только на картинках в старых книгах брата — грубые гравюры, где рогатые твари пожирали младенцев. Он думал, что это выдумки. Что настоящий враг — это человек. Разбойник. Королевский сборщик налогов. Сосед, который завидует твоему плугу.

Он ошибался. Первое, что он понял, увидев демона: они красивые. Это была неправильная, больная красота. Кожа — тёмно-красная, будто спекшаяся кровь. Рога — изогнутые, как корона, из них сочился пар. Глаза — без белков, без зрачков, просто два горящих угля. И улыбка. У каждого была одинаковая улыбка — широкая, человеческая, почти дружелюбная. У того, что шёл первым, в руке был не серп. Был клинок, выкованный из того же материала, что и их кожа — живой, пульсирующий, с каплями крови, которые не падали на землю, а втягивались обратно в лезвие.

— Привет, — сказал демон. Человеческим голосом. Почти ласково. — Мы ищем вашу леди. Ту, что с короной. Вы не видели?

Никто не ответил.

— Жаль, — вздохнул демон. — Тогда вы — просто мясо.

Он взмахнул клинком. И мир вокруг Михеля взорвался криком.

Осталось воспоминание. Обрывки. Картинки.

Пламя, которое горит не так — чёрное по краям, зелёное в середине.

Старая Мег, ползущая по земле с перерезанным горлом, а её внучка — пятилетняя Лина — висит на руке демона и кричит так, что у Михеля закладывает уши.

Кузнец Торман, который пытается ударить демона молотом, но его голова летит в одну сторону, а тело в другую, а молот почему-то всё ещё сжимает мёртвая рука.

И тишина. В какой-то момент крики стихают. Потому что некому кричать.

Михель стоит у входа в свою кузницу. В руках — ничего. Он выронил кинжал, когда увидел, как демон засмеялся.

«Трус, — говорит ему внутренний голос голосом брата. — Ты всегда был трусом. Поэтому ты жив. А я мёртв».

Демоны его не замечают. Для них он — мебель. Крестьянин в грязной рубахе без оружия.

И тогда Михель делает шаг назад. В кузницу.

Он не думает. Он действует. Руки сами находят кочергу — длинную, железную, с крюком на конце. Она была в печи всё утро. Она раскалена добела.

Михель выдыхает. И выходит обратно.

Демон, убивший Тормана, стоит к нему спиной. Всего в трёх шагах. Его клинок поднят над головой женщины, которую Михель не знает по имени — просто чья-то мать.

— Эй, — говорит Михель. Голос не дрожит. Странно.

Демон оборачивается. Улыбается.

И получает раскалённой кочергой прямо в глаз.

Звук, который издала тварь, не был похож на крик. Это была песнь. Высокая, чистая нота, такая, какой Михель не слышал никогда в жизни. Демон упал на колени, зажав лицо руками. Из-под пальцев текла не кровь — текла лава.

Кочерга выпала из ослабевшей руки Михеля. Он смотрел, как наконечник плавится, как железо становится жидким, как сама кузница... поёт? Или это просто кровь стучит в висках?

Второй демон, тот, что пришёл первым, медленно повернул голову на звук.

— О, — сказал он с интересом. — А этот забавный. Не убегает. Даже оружие нашёл. — Он наклонил голову, и его угольные глаза впервые замерли на Михеле. — Знаешь, парень... у нас есть работа для таких, как ты. Шакалы. Прихвостни. Те, кто выживает под новым солнцем.

Он протянул руку. Ладонь раскрылась, и из неё вырос цветок — чёрный, колючий, с лепестками из тени.

— Возьми. И ты будешь жить.

Михель посмотрел на цветок. Потом — на женщину, которую демон собирался убить. Потом — на кучу пепла, которая ещё минуту назад была его кузницей.

— Я кузнец, — сказал он. — Я не беру в руки того, что не сделано из железа.

Демон, казалось, удивился. А потом засмеялся — громко, раскатисто, и все остальные твари подхватили его смех.

— Тогда умри, кузнец.

Он взмахнул клинком...

...и в этот момент небо над Тремя Дубами разорвал крик живого грифона.

Это было не животное. Это был символ. Настоящий грифон из императорских конюшен — белый, как первый снег, с золотыми глазами и когтями, которые вспарывали камень. На его спине сидела фигура в сияющих доспехах.

— Именем Дракона Света, отойдите от людей, отродья Бездны! — голос был женским. Звонким. Но в нём не было страха.

Демон замер. Его улыбка сползла.

— О, — сказал он. — А вот и та, кого мы искали.

Фигура спрыгнула с грифона. Приземлилась между Михелем и демоном. Меч, выкованный из чистого света, вспыхнул в её руке.

Она сняла шлем.

Михель увидел лицо Леди Изабель. Не с гравюр, не из слухов. Живое. Бледное. С усталыми глазами цвета серого стекла. С родинкой над левой бровью. С губами, которые уже знали вкус поражений.

— Ты жив, кузнец? — спросила она, не оборачиваясь.

— Д... да, — выдавил Михель.

— Хорошо. — Она улыбнулась — той улыбкой, которую дают тем, на кого уже не надеялись. — Держись за мной.

И свет меча смешался с болью старых ран.

ГЛАВА ВТОРАЯ: СЕРЕБРЯНЫЕ МАСКИ

(Три дня спустя после битвы у Трёх Дубов. Лесная дорога к северу.)

Я никогда не думал, что смерть может быть такой тихой. В моей деревне, когда кто-то умирал, плакали женщины, мужчины пили горькое вино, а старухи причитали так громко, что слышно было на трёх дворах. Смерть была шумной. Она врывалась в дом, как непрошеный гость, и требовала к себе внимания. Помню, как умер старый кузнец Эвальд — так соседка-травница заголосила, что у моего отца рассыпались по полу все угли. Смерть на войне оказалась другой. Она была шепотом.

— Михель... Михель, ты слышишь меня?

Голос шёл откуда-то издалека, продираясь сквозь вату в ушах. Я слышал. Но не мог ответить. Мои губы слиплись от крови — не моей, чужой. Демонической. Та тварь, которую я забил кочергой, в агонии выплюнула мне в лицо что-то чёрное и липкое. На вкус это было как пепел, смешанный с железом и прогорклым маслом. Оно засохло коркой, и теперь каждый раз, когда я пытался открыть рот, кожа на губах трескалась и начинала сочиться сукровицей. Тонкие, горячие струйки стекали по подбородку и щекотали шею.

— Он не может говорить, миледи. Язык цел, но губы... нужно промыть святой водой.

Это сказал рыцарь в плаще цвета запёкшейся крови. Я запомнил его лицо: изуродованное старыми ожогами, с провалом вместо носа и глазами, которые смотрели в двух направлениях сразу. Один глаз — на меня, другой — на мою правую руку, и это раздвоенное внимание казалось одновременно пугающим и забавным. Его звали... кажется, сэр Альберих. Или сэр Альдерик. Я плохо запоминал имена рыцарей. Они все казались мне одинаковыми — высокомерные, злые, с идеально выбритыми подбородками и мечами, которые никогда не знали тяжести крестьянской работы. Но этот был другим. Он не смотрел на меня свысока. Он смотрел сбоку, своим вывернутым глазом, и в этом взгляде не было презрения. Было что-то похожее на... узнавание. Словно он когда-то сам лежал так же — на сырой земле, с запёкшимися губами и чувством, что тело перестало быть твоим.

— Святой воды нет, — ответила Изабель.

Её голос прозвучал совсем рядом. Я повернул голову — и чуть не вскрикнул от боли в шее. Леди сидела на корточках в трёх шагах, опершись спиной о берёзу. Её лицо было серым — не бледным, а именно серым, как зола, которую перемешали с глиной. Под глазами залегли фиолетовые тени, а губы потрескались. Она уже два дня почти не спала. — Бернар забрал весь запас, когда уходил. Бернар. Я слышал это имя уже трижды за последние часы, и каждый раз — с ноткой страха, которая поднималась откуда-то из живота и сжимала желудок в холодный комок. Даже рыцари, которые не боялись демонов, прикусывали язык, когда произносили «инквизитор Бернар». Я видел его мельком — высокий, сутулый, в белом, пахнет ладаном и чем-то кислым. Он не смотрел на людей. Он смотрел сквозь них, как смотрят в окно на пустую улицу.

— Тогда мочу, — пожал плечами изуродованный рыцарь. — Подойдёт. Убивает заразу не хуже святой воды. Вернее, даже лучше. Святая вода убивает веру в заразу, а моча убивает саму заразу. Я проверял.

Он отвернулся, чтобы расстегнуть штаны, но Изабель остановила его жестом.

— Я сама.

Она опустилась на колени рядом со мной. Я лежал на сырой земле, прислонившись спиной к стволу дерева — кажется, дуба; его кора впивалась в позвонки через тонкую рубаху. Мои руки дрожали. Молот, который я сжимал ещё час назад, валялся в двух шагах — тяжёлый, окровавленный, с прилипшими к рукояти волосами демона. Волосы были чёрные, жёсткие, как щетина дикого вепря. Леди Изабель сняла перчатку. Её пальцы — тонкие, бледные, с золотыми чешуйками на тыльной стороне (я заметил это только сейчас, и меня передёрнуло) — взяли мою голову и осторожно приподняли.

— Не дёргайся, — сказала она.

И она плюнула мне в лицо. Это было так неожиданно, что я забыл про боль. Слюна леди Империи, вдовы самого короля, смешалась с запёкшейся кровью демона на моём лице. Она тёрла мои губы большим пальцем — грубо, не церемонясь, как крестьянка трёт грязное пятно на рубахе. Её ноготь — обломанный, с чёрной каёмкой — царапал корку, отдирая её пластами. Было больно, но я терпел. Потому что боль была живой, а до этого я чувствовал только онемение.

— Однажды, — сказала она, не глядя мне в глаза, сосредоточившись на своём занятии, — однажды мой муж учил меня, что чистота — это не отсутствие грязи. Чистота — это отсутствие лжи. Слюна не лжёт. Слюна — это тело. А тело никогда не врёт.

Она отстранилась. Я почувствовал, что губы снова стали мягкими. Осторожно приоткрыл рот.

— Спасибо, миледи, — прошептал я. Голос был хриплым, как у старого пса, который перестал лаять, потому что понял — бесполезно.

— Не благодари. — Она поднялась, и я заметил, как сильно дрожат её колени. Изабель устала. Не просто устала — она была пустой. Как выжатый лимон. Как угли, которые отдали весь жар и теперь лежат серыми, мёртвыми комочками. — Ты спас мне жизнь, кузнец. Я всего лишь отмыла твою рожу. Мы не в расчёте.

Я хотел сказать, что мы никогда не будем в расчёте, потому что леди не должна была пачкать пальцы о лицо крестьянина. Но не сказал. Потому что понял: если я это скажу, она обидится. А обиженная леди Изабель — это страшное зрелище.

Я видел её обиженной всего раз — час назад, когда инквизитор Бернар уходил из лагеря.

«Вы пожалеете, миледи, — сказал он тогда, седлая своего коня. Белый конь, белый плащ, серебряная маска на лице. Я заметил, что маска не блестит, а впитывает свет — как лужа масла на дороге. Я не видел его лица — только глаза. Глаза цвета старого льда. — Этот человек (он ткнул пальцем в меня; его палец был в перчатке, но мне показалось, что он обжигает) — порождение Хаоса. Он убил демона. Не молитвой. Не святым оружием. Просто... железом. Знаете, что это значит? Это значит, что он заключил сделку. С Бездной. Или ещё хуже — с самим собой.»

Изабель тогда стояла на пригорке, скрестив руки на груди. Её меч — тот самый, светящийся, которым она разрубила демона пополам — был всё ещё в ножнах, но я видел, как её пальцы поглаживали рукоять.

— Бернар, — сказала она тихо, — этот человек спас мне жизнь. Он закрыл меня от копья. Своим телом. Разве демон так поступает?

— Демоны хитры, — усмехнулся инквизитор (я понял, что он улыбнулся, потому что серебряная маска дрогнула). — Они могут ждать годами. Даже десятилетиями. Внедриться в доверие. А потом — удар в спину. Самый сладкий удар.

— Убирайся, — сказала Изабель. Её голос стал железным. Не громким — железным. Такое бывает только у тех, кто привык отдавать приказы, зная, что их исполнят. — Убирайся, Бернар. И забери своих псов.

Инквизитор поклонился. Насмешливо. Слишком низко для человека его ранга.

— Как прикажете, миледи. Но запомните мои слова. Когда этот кузнец вонзит вам нож в спину — вспомните меня. Я буду в столице. Я буду молиться. За вашу душу.

Он уехал. За ним — три рыцаря в серебряных масках и шесть слуг с заклёпанными ртами (я слышал о таких — еретикам вырывают язык, а потом заковывают рот в железо, чтобы они не могли даже мычать). И двадцать солдат. Хороших солдат. Опытных.

Армия Изабель уменьшилась на треть, даже не сделав ни одного шага к победе.

Никто не произнёс это вслух, но я видел, как рыцари переглядываются. Как один из них — молодой, с рыжей бородой — сплюнул на землю и сказал под нос: «крысы». Как другой — пожилой, со шрамом на щеке — перекрестился неправильной рукой. Лагерь стал тише. Не спокойнее — тише. Как дом, из которого вынесли покойника.

— Расскажи мне о себе, кузнец.

Мы сидели у костра. Ночь была холодной — слишком холодной для конца лета. Я подозревал, что это демоны испортили погоду. Говорят, там, где проходят рогатые, воздух становится кислым, а звёзды меркнут.

— Нечего рассказывать, миледи.

— Врёшь. — Она протянула мне кусок хлеба с салом. Я взял. Есть не хотелось, но я знал: если не поем, то завтра не смогу держать молот. А завтра... завтра, наверное, снова придётся драться. — Врут те, у кого есть тайна. А у тебя есть тайна. Я вижу.

— Моя тайна, миледи, в том, что мой отец ушёл в столицу и не вернулся. А брата убили демоны на южных рубежах. Вот и всё.

— Не всё. — Она вдруг наклонилась ко мне. Её глаза — серые, как зимнее небо — вонзились в мои. Я почувствовал себя булавкой, которую пытаются распрямить. — Ты убил демона. Не обученный воин. Не паладин. Даже не солдат. Ты убил тварь, которая прошивала доспехи рыцарей как бумагу. Как?

Я молчал. Потому что сам не знал ответа.

— Я... я просто ударил, — сказал я наконец. — Он стоял ко мне спиной. У меня была кочерга. Она была горячей. Я ткнул ему в глаз. И всё.

— И всё, — повторила Изабель. Её губы дрогнули. Она хотела сказать что-то ещё, но в этот момент к костру подошёл тот самый изуродованный рыцарь — сэр Альберих, как я понял, потому что другой рыцарь окликнул его по имени.

— Миледи, — сказал он, — дозорные вернулись. На севере — дым. Много дыма. Горит деревня Лисьи Норы.

Изабель закрыла глаза. Всего на секунду. Потом открыла — и я увидел, как в серой зимней пустоте её взгляда зажглась маленькая, злая искра.

— Гномы, — сказала она. — До гномов осталось два дня пути. Если демоны сожгут Лисьи Норы, они перекроют дорогу к Торгалю. Нам нужно успеть.

Она встала. Посмотрела на меня.

— Ты идёшь, кузнец. Ты теперь в моей армии. Будешь чинить оружие. Если сможешь — будешь драться. Если нет — будешь чинить. Я не бросаю тех, кто закрыл меня от копья.

— У меня нет выбора, миледи? — спросил я. Не потому, что хотел уйти. А потому, что хотел понять: она спрашивает или приказывает.

Изабель улыбнулась. Впервые за всё время. Улыбка была горькой, как полынь, и быстрой, как удар кинжала.

— Выбор есть всегда, кузнец. Ты можешь умереть здесь, от ран, которые не успел промыть мочой. Или можешь умереть в горах, от демонского клинка. Или можешь выжить и стать... — она запнулась, — стать кем-то.

Она не договорила. Отвернулась и пошла к своему шатру.

Я остался сидеть у костра. Смотрел, как рыцари собирают лагерь, как седлают лошадей, как проверяют доспехи. Среди них я был чужаком. Крестьянин в грязной рубахе, с кузнечным молотом в руке.

Но я почему-то вспомнил бабушкины слова. Она любила говорить перед сном, когда я был маленьким:

«Боги смотрят на мир и смеются, Михель. Потому что мир смешон. Крестьянин хочет стать рыцарем. Рыцарь хочет стать королём. Король хочет стать богом. А бог хочет сдохнуть, потому что ему надоело смотреть на это всё. Но никто ничего не получает. Получают только те, кто вообще ничего не хочет. Кто просто... делает. Стучит молотом по наковальне. И ждёт. Ждёт, когда сталь покорится».

Я взял свой молот. Он был тяжёлым. Гораздо тяжелее, чем я помнил. Я пошёл за Изабель.

Лисьи Норы горели так, как будто сам Ургаш — безумный дракон, из чьих осколков родились демоны — решил устроить себе пир на костях. Я видел пожары и раньше. Когда в деревне соседа загорелся амбар. Когда на мельницу ударила молния. Но этот огонь был живым. Он не просто пожирал дома — он танцевал. Пламя изгибалось дугами, складывалось в фигуры, которых не могло быть. Иногда мне казалось, что я вижу в огне лица. Искажённые. Кричащие. Одно лицо — женщины — смотрело прямо на меня, и его рот открывался и закрывался, как у рыбы, выброшенной на берег. Через несколько мгновений оно рассыпалось в искры. Воздух пах жжёной шерстью, сахаром (почему сахаром? я так и не понял) и чем-то сладковато-гнилостным — тем запахом, которым пахнет мясо, если его оставить на солнце.

— Не смотри, — сказал сэр Альберих, положив мне руку на плечо (у него была странная рука — слишком горячая, слишком тяжёлая, как будто под кожей у него был не мускул, а расплавленный свинец). — В огне демонов нельзя смотреть. Он смотрит в ответ.

Я отвернулся. Мы стояли на холме в полумиле от деревни. Изабель собрала всех, кто мог держать оружие — восемнадцать рыцарей, двадцать три пехотинца (из которых семеро были ранены), трёх эльфов-следопытов, которые нанялись к ней ещё в Лесном Союзе и теперь хмуро смотрели в сторону пожара, и меня. Один кузнец с молотом.

— Их там мало, — сказала эльфийка. Её звали... я не запомнил. У неё были длинные белые волосы и глаза без зрачков, как у всех лесных эльфов. — Я вижу только пять демонов. Может быть, шесть. Остальные ушли вперёд.

— Почему они жгут деревню, если уже ушли? — спросил кто-то из рыцарей.

— Потому что они хотят, чтобы мы отвлеклись, — ответила Изабель. Её голос был спокойным. Слишком спокойным. Я начинал узнавать этот тон — тон, которым она говорила перед тем, как сделать что-то опасное. — Это ловушка. Демоны знают, что мы идём к гномам. Они хотят задержать нас.

— И что мы будем делать, миледи? — спросил сэр Альберих.

Изабель обвела взглядом наши жалкие силы. Я видел, что она считает. Восемнадцать. Двадцать три. Три. Один.

— Мы ударим, — сказала она. — Не потому, что должны. Потому что в той деревне люди. Я слышу их крики.

Я тоже слышал.

Но я также слышал другой звук. Тот, который эльфы не заметили. Тот, который рыцари не услышали за звоном своих доспехов.

Под криками людей был шёпот.

Много голосов. Шелестящих, сухих, похожих на шуршание крыльев мёртвых бабочек. Я слышал этот шёпот однажды — в детстве, когда бабушка вела меня к знахарке. У знахарки в доме были вещи, которые не должны были шевелиться. И они шевелились. И шептали.

— Там не только демоны, — сказал я.