Песнь наковальни

Я сидел на камне и смотрел на воду — она была чёрной, ночной, непроглядной, как чернила, которыми летописцы пишут свои свитки, и я пытался разглядеть в ней своё отражение, но видел только тень — не свою, чужую, тень того, кем я стал за эти дни: не кузнецом, не солдатом, не заложником, а кем-то между, кем-то, у кого нет имени, но есть молот, и есть звезда в груди, и есть память о том, как я прижигал рану эльфийской княжны, и она кричала, и я не мог остановиться, потому что если остановлюсь — она умрёт, а если не остановлюсь — она умрёт от боли, и я выбирал меньшее из зол, как выбирают все, кто стоит на пороге выбора, и выбор этот всегда — между плохим и очень плохим, и очень плохое — это всегда чуть лучше, чем плохое, или чуть хуже, ты никогда не знаешь, и узнаешь только потом, когда уже поздно, когда выбор сделан, и назад дороги нет, и ты идёшь дальше, сжимая в руке молот, и смотришь вперёд, не оглядываясь, потому что оглядываться — значит признать, что ты сомневаешься, а сомневаться — значит проиграть, а проигрывать он не умеет, он умеет только ковать и убивать, и иногда — спасать.

— Ты не спишь, — сказала Эллана, и это был не вопрос, потому что ответ был очевиден — я сидел у ручья, смотрел на воду, и глаза мои были открыты, и звезда пульсировала, и я не мог спать, потому что каждый раз, когда закрывал глаза, видел её рану, её кровь, её крик, и этот крик застревал в ушах, и я не мог от него избавиться, даже когда открывал глаза, даже когда смотрел на воду, даже когда слушал, как ветер шумит в ветвях деревьев, и ветер этот был похож на её крик — тихий, далёкий, но от этого не менее страшный, потому что тишина иногда страшнее крика, а крик — страшнее тишины, и ты не знаешь, что выбирать, и не выбираешь ничего, просто сидишь и смотришь на воду, и вода смотрит на тебя, и вы смотрите друг на друга, и никто из вас не мигает, потому что вода не умеет мигать, а ты забыл, как это делается, после того как увидел столько смерти, столько крови, столько боли, что глаза твои стали сухими, как пустыня, и ты уже не можешь плакать, даже когда хочется, даже когда внутри всё кричит, и ты знаешь, что слёзы бы помогли, но их нет, и ты стоишь сухой, как колодец, в котором закончилась вода, и ждёшь дождя, но дождя нет, и не будет, потому что небеса тоже иссохли от боли и смотрят на мир пустыми, белыми глазами, и в этих глазах — ничего, кроме пустоты, и пустота — это проклятие, и проклятие — это жизнь, и жизнь — это ручей, чёрный, холодный, и он течёт, и ты сидишь на камне, смотришь на него и думаешь: «Куда он течёт? Зачем? И есть ли у него цель, или он просто течёт, потому что не умеет стоять на месте, потому что стоять на месте — значит умереть, а он не хочет умирать, он хочет течь, и течь, и течь, пока не впадет в море, и море — это смерть, и в смерти — покой, и покой — это конец, и конца нет, есть только течение, и течение — это жизнь, и жизнь — это ручей, и ручей — это я, и я — это ручей, и я — это Михель, кузнец, заложник, убийца демонов, человек, который не умеет спать, потому что его преследуют крики тех, кого он не смог спасти, и тех, кого спас, но спас слишком поздно, или слишком рано, или слишком неправильно, и они всё равно умрут, потому что все мы умрём, рано или поздно, и неважно, как — важно, что мы сделали до того, как умерли, и я сделал достаточно, или недостаточно, или слишком много, и я не знаю, и никогда не узнаю, потому что узнать — значит умереть, а я не хочу умирать, я хочу жить, и я живу, и я дышу, и я сражаюсь, и я — кузнец, и это — моя жизнь, и она — здесь, у ручья, в темноте, с эльфийской княжной, которая села рядом, на соседний камень, и смотрит на воду, и молчит, и молчание её — тяжелее, чем любой крик, потому что в её молчании — всё: и страх, и боль, и надежда, и отчаяние, и любовь, и ненависть, и всё, что между ними, и я не знаю, что она чувствует, и не спрашиваю, потому что спрашивать — значит вмешиваться, а вмешиваться — значит разрушать, а разрушать я умею лучше, чем строить, и я не хочу разрушать ту хрупкую нить, которая возникла между нами после того, как я прижёг её рану калёным железом, и она выжила, и смотрит на меня своими пустыми глазами, и в этой пустоте — не пустота, а что-то другое, что-то, что я не могу назвать, потому что нет слов, и даже если бы были — я не знал бы, как их сказать, потому что я кузнец, а не поэт, и моё дело — ковать железо, а не говорить о чувствах, и чувства — это не железо, их не ударишь молотом, не прижжёшь, не закалишь, они просто есть, и ты с ними живёшь, или не живёшь, или живёшь, но плохо, и я живу плохо, и она живёт плохо, и мы оба это знаем, и молчим, и смотрим на воду, и вода течёт, и чёрная она, как наша жизнь, и холодная, как наша смерть, и мы смотрим, и не видим дна, потому что дна нет, есть только течение, бесконечное, как Бездна, и Бездна — это мы, и мы — это Бездна, и мы — это ручей, и ручей — это Михель, и Михель — это кузнец, и кузнец — это человек, а человек — это тот, кто сидит у ручья, смотрит на воду и думает о том, как прекрасна жизнь, и как она ужасна одновременно, и как трудно сделать правильный выбор, и как легко ошибиться, и как больно потом жить с ошибкой, и как трудно простить себя, и как легко простить других, и как сложно всё это совместить, и как просто — не совмещать, просто жить, не думая, не выбирая, не сомневаясь, и я живу, и не думаю, и не выбираю, и не сомневаюсь, потому что сомневаться — значит умереть, а я не хочу умирать, я хочу жить, и я живу, и я сижу у ручья, и рядом со мной — Эллана, эльфийская княжна, и она спасла мне жизнь, закрыв собой от демона, а я спас ей жизнь, прижег рану, и теперь мы — одно, или не одно, или почти одно, и я не знаю, что это значит, и не хочу знать, и знать не нужно, нужно просто сидеть и смотреть на воду, и вода течёт, и чёрная она, и мы чёрные, и мир чёрный, и только звёзды на небе — белые, как кости, и они смотрят на нас, и мы смотрим на них, и они — далеко, очень далеко, и мы — близко, очень близко, и между нами — ручей, и ручей — это граница, и граница — это жизнь, и жизнь — это смерть, и смерть — это звёзды, и звёзды — это надежда, и надежда — это мы, и мы — это звёзды, и звёзды — это ручей, и ручей — это Михель, и Михель — это кузнец, и кузнец — это тот, кто спас эльфийскую княжну, и эльфийская княжна — это та, кто закрыла его от демона, и он не понимает, зачем она это сделала, и она сама не понимает, или понимает, но не говорит, или говорит, но не словами, а молчанием, и молчание — это язык, и язык этот — древний, как мир, и я не знаю его, но учусь, и учусь, и учусь, и, может быть, когда-нибудь выучу, и тогда пойму, что она хотела сказать, когда легла на землю, и кровь её текла, и я прижигал рану, и она кричала, и в крике её была не только боль, но и что-то ещё, что-то, что я не могу назвать, потому что нет слов, и даже если бы были — я не знал бы, как их сказать, потому что я кузнец, а не поэт, и моё дело — ковать железо, а не читать чужие мысли, и мысли её — тёмные, как вода в ручье, и холодные, как ветер, и я не хочу в них заглядывать, потому что боюсь увидеть то, что не хочу видеть: себя — не таким, каким я себя считаю, а таким, каким я есть на самом деле — слабым, трусливым, сомневающимся, и эти сомнения — моя Звезда, и она может взорваться в любой момент, если я позволю себе усомниться, и я не позволяю, я сижу и смотрю на воду, и думаю о том, что завтра будет новый день, и в этом новом дне — новая битва, и в этой битве — новые смерти, и среди этих смертей, может быть, будет и моя, и если я умру, то не увижу, как заканчивается эта история, и это — хорошо, а если не умру — увижу, и это — плохо, или хорошо, или и то, и другое, и я не знаю, и никогда не узнаю.

— Не могу, — ответил я, и мой голос прозвучал хрипло, как у человека, который долго молчал и забыл, как звучат слова, и они выходят из горла с трудом, как камни, которые выталкивает вулкан, когда просыпается, и камни эти — горячие, и они обжигают язык, и ты хочешь выплюнуть их, но не можешь, потому что слова — это не камни, слова — это ты, и если ты их выплюнешь — ты выплюнешь себя, и останешься пустым, как тот самый ручей, в который упал камень и утонул, и вода сомкнулась над ним, и его нет, а вода есть, и течёт, и течёт, и не останавливается. — Каждый раз, когда закрываю глаза, я вижу её. Твою рану. Твою кровь. И то, как я прижигаю её молотом. И ты кричишь, и я не могу остановиться, потому что если остановлюсь — ты умрёшь, а если не остановлюсь — ты можешь умереть от боли, и я выбираю, и выбираю, и не знаю, правильно ли выбираю, и никогда не узнаю, пока ты не умрёшь или не выживешь, и ты выжила, и я рад, но страх остался, и он — во мне, и он — моя Звезда, и моя Звезда — это страх, и страх — это я, и я — это страх, и я не знаю, как от него избавиться, и, наверное, не избавлюсь никогда, потому что страх — это не то, от чего можно избавиться, это то, с чем можно научиться жить, и я учусь, и учусь, и учусь, и, может быть, когда-нибудь научусь, и тогда перестану бояться, и тогда звезда перестанет пульсировать, и я стану свободным, или не стану, или стану, но не до конца, и это не-до-конца — хуже всего, потому что оно не даёт покоя, и я сижу у ручья, и смотрю на воду, и рядом со мной — ты, и ты говоришь...

— Это пройдёт, — сказала Эллана, и её голос был тихим, как шёпот листьев, и в этом шёпоте не было уверенности — была надежда, такая же хрупкая, как первый снег, который падает на землю и тает, не успев коснуться, и ты смотришь на него, и думаешь: «Вот он, снег, а через секунду его нет, и не было, и только лужа напоминает о том, что что-то было, но что — не вспомнить».

— Ты уверена? — спросил я, и в моём голосе прозвучало такое отчаяние, что мне стало стыдно, потому что отчаяние — это слабость, а слабость — это смерть, и я не хотел умирать, но не мог сдержать это отчаяние, оно рвалось наружу, как вода из прорванной плотины, и я пытался заткнуть её пальцами, но пальцы — слишком маленькие, а плотина — слишком большая, и вода текла, и текла, и текла, и я тонул в ней, и не мог выплыть, потому что не умел плавать, и умел только ковать, а ковать под водой нельзя, и я тонул, и тонул, и тонул, и вдруг — рука, и рука эта — её, холодная, но тёплая, и она держит меня, и я не тону, я плыву, или не плыву, а просто не падаю дальше, и это — уже что-то, и я держусь за эту руку, как за соломинку, и соломинка не ломается, и я думаю: «Может быть, она — не соломинка, может быть, она — дерево, и дерево это — крепкое, и я могу опереться на него, и не упаду, и выживу, и завтра будет новый день, и в этом новом дне — новая битва, и в этой битве — новая надежда, и надежда — это она, и она — это надежда, и она — это Эллана, и она — эльфийская княжна, и она — та, кто закрыла меня от демона, и я — тот, кто прижёг её рану, и мы — одно, или не одно, или почти одно, и я не знаю, что это значит, и не хочу знать, и знать не нужно, нужно просто держаться за руку, и смотреть на воду, и вода — чёрная, но в ней — звёзды, и звёзды — это свет, и свет — это жизнь, и жизнь — это мы, и мы — это ручей, и ручей — это вечность, и вечность — это тишина, и тишина — это покой, и покой — это конец, и конца нет, есть только мы, и мы — здесь, у ручья, в темноте, и мы — одни, или не одни, или почти одни, и я не знаю, что лучше, и знать не нужно, нужно просто сидеть и смотреть на воду, и она течёт, и течёт, и течёт, и не останавливается.

— Нет, — ответила Эллана, и её голос был твёрдым, как сталь, которую я ковал в своей кузнице, и в этой твёрдости не было жестокости — была честность, такая же редкая, как хороший клинок в руках плохого солдата, и я уважал эту честность, и боялся её, и нуждался в ней, как в воздухе, потому что без честности — ложь, а ложь — это смерть, и я не хотел умирать, я хотел жить, и жить с правдой, даже если правда эта — горькая, как полынь, и противная, как парное молоко, в которое упала муха, и ты пьёшь, и чувствуешь, что что-то не так, но не понимаешь, что именно, пока не выпьешь до дна, и на дне — муха, и ты смотришь на неё, и думаешь: «Вот оно, отравление, и я отравился, и теперь умру, или не умру, или умру, но не сразу, и буду мучиться, и мучиться, и мучиться, и всё это — из-за мухи, которая села в молоко, и муха — это ложь, и ложь — это смерть, и я не хочу умирать, я хочу жить, и я живу, и я пью молоко без мух, или с мухами, но не пью, и выбираю правду, и правда — это она, и она — это Эллана, и она — эльфийская княжна, и она говорит... — Но я надеюсь. Эльфы живут надеждой. Это единственное, что у нас есть. Когда надежда умирает — мы умираем тоже. Не сразу. Постепенно. Век за веком. Тысячелетие за тысячелетием. Мы гнием изнутри, как деревья, которые поражены трутовиком, и они стоят, но они уже мёртвые, и ветер ломает их, и они падают, и никто не плачет, потому что деревья — это не люди, и люди — это не деревья, и мы — не люди, и не деревья, мы — эльфы, и мы живём надеждой, и надежда — это наша жизнь, и без надежды — мы никто, и звать нас никак, и мы исчезаем, как исчезает утренний туман, когда встаёт солнце, и ничто не напоминает о том, что мы были, кроме росы на траве, и роса — это слёзы, и слёзы — это память, и память — это мы, и мы — это слёзы, и слёзы — это вода, и вода — это ручей, и ручей — это вечность, и вечность — это тишина, и тишина — это конец, и конца нет, есть только надежда, и надежда — это она, и она — это Эллана, и она говорит...