Зигзаги Судьбы. Синий туман Ульбы

Глава 1

Серия: «Зигзаги судьбы»

Книга первая: «Синий туман Ульбы»

Предисловие.

Я пишу это в марте две тысячи двадцать шестого.

Мне сейчас шестьдесят два года. Но внутри я так и остался старлеем Громовым, который пришел на службу КГБ СССР, с проходной завода.

В Усть-Каменогорске его называли просто, «Почтовый». Официально, Ульбинский металлургический завод. Для нас, местных пацанов из 60-х, он был черной дырой на карте города. Отцы уходили туда через отдельную проходную и становились невидимками. Дома нельзя было говорить, чем они занимаются.

Я пошел дальше, закончил политех по специальности «автоматизация производств», отработал три года мастером в цехе.

На дворе стоял девяностый год. Империя уже трещала по швам, как старый рубероид на крыше нашей пятиэтажки. В магазинах закончилось всё, кроме морской капусты и уксуса. На улицах мужики торговали крадеными гаечными ключами. А я сидел дома, смотрел на диплом инженера и понимал, что моя специальность никому не нужна. Заводы переходили на бартер. Зарплату выдавали чем угодно, но только не деньгами. Да и ту с задержками в несколько месяцев. Жена смотрела на меня так, что хотелось выйти в подъезд и не возвращаться.

И тут ко мне пришли. Не ночью, не в плащах. Просто, возле хлебного. Представились.

— Подполковник Зимин. Алексей, хватит гайки крутить. Родине нужны мозги. Настоящие. Пойдешь в Контору?

Какую именно «Контору», он уточнять не стал. Да нам и не надо было. КГБ СССР тогда еще дышал, хотя из Москвы уже тянуло мертвечиной. Через месяц я примерял форму старшего лейтенанта. Погоны легли на плечи тяжело.

Мой послужной список уместился бы на спичечном коробке. Старший лейтенант, оперуполномоченный шестого отдела УКГБ по Восточно-Казахстанской области. Специализация, режимные объекты. Меня не учили ловить шпионов с подкладными фотоаппаратами. Моим полем боя, стали склады готовой продукции, журналы учета делящихся материалов и перепуганные кладовщики.

Гражданка научила меня главному: люди воруют не от злодейства, а от безысходности. Директор института хочет купить жене сапоги. Начальник цеха хочет отправить сына учиться в Москву. Они выносили тантал и бериллий не потому, что хотели продать секреты ЦРУ. Они хотели выжить в том рухнувшем мире. Моя работа заключалась в том, чтобы бить им по рукам, пока они не схватились за уран.

А потом Союза не стало. Это случилось не восьмого декабря в Беловежской пуще. Для меня Союз умер в сентябре девяностого, когда рванул бериллиевый цех. Помню эту пыль. Она стояла над городом желтоватым смогом неделю. Городские власти молчали, как рыбы. Тогда я впервые понял: государства больше нет. Есть мы, которые стоят посреди хаоса, и есть заводы, которые продолжают фонить.

Нам сказали: остаетесь на местах. Какая разница, какой флаг висит над городом, если на складе номер четыре лежат шестьсот килограммов высокообогащенного урана оружейного качества? Хватило бы на пару десятков Хиросим.

Так я плавно перетек из КГБ СССР в КНБ РК.

Никакой романтики плаща и кинжала. Грязный снег Усть-Каменогорска, пустые желудки, стук вагонных колес, на которых вывозят цветной лом в Китай, и постоянное чувство, что ты стоишь спиной к открытой двери ядерного реактора.

Сейчас, перелистывая старые записи перед тем, как начать писать эту книгу, я смотрю на карту Google. Вот Стрелка, вот Ульба впадает в Иртыш. Город красивый, чистый, огней много. Говорят, воздух стал чище, потому что заводы встали в девяностых. Чище-то оно чище, да только легкие у всех черные.

Мы, офицеры того призыва, кто выжил, не спился и не ушел в бандиты, мы все носим в себе дозу. Нет, не ту, радиационную. Хотя счетчик Гейгера на некоторых участках старой промзоны до сих пор захлебывается. Мы носим дозу исторического похмелья. Мы видели, как исчезает целая цивилизация, и остались стоять на ее руинах с табельным стволом.

Эта книга посвящается им. Тем, кто принял присягу мертвой стране, но продолжил служить живой земле, на которой родились их дети. Службе заставы на краю пропасти. Комитету государственной безопасности Советского Союза, которого хватило ровно настолько, чтобы ядерное наследство не разлетелось по миру в багажниках подержанных иномарок.

Уран вывезли американцы в девяносто четвертом. Проект «Сапфир». Приехали на больших самолетах, упаковали в свои контейнеры и увезли в Делавэр. Только никто не спросил, сколько маленьких цилиндриков испарилось со складов до их прилета и после. Сколько ушло налево. Об этом знает только синий туман Ульбы. И я.

Глава 2

Глава первая. Встреча

Май 1990 года. Усть-Каменогорск.

Я вышел из подъезда панельной пятиэтажки с единственной целью: дойти до магазина, убедиться, что там пусто, и выместить злобу хотя бы на дверной ручке. На заводе снова задержали зарплату. Очередь за молоком напоминала похоронную процессию, такие же серые лица и глухое молчание. Я взял пачку чая «со слоником» по талону, банку кильки и половинку хлеба. Кассирша швырнула мелочь в блюдце так, будто это я виноват в том, что Империя трещит по швам.

На улице я закурил. Дым сизой струйкой уходил вверх, но растворялся, не долетая до неба, желтая пелена смога от «Почтового» висела над городом плотной крышей. Мы делали металл для ядерных реакторов, а наши жены стояли в очередях за маргарином. Это был такой особый сорт советского сюрреализма.

— Алексей Сергеевич?

Голос прозвучал прямо за спиной. Тихий, без нажима.

Я обернулся медленно. Под козырьком почты стоял мужик. Лет пятидесяти, одетый в импортный плащ цвета мокрого асфальта. Не кожаный, как у рэкетиров, и не болоньевый, как у работяг. Под плащом виднелся воротник дорогой рубашки и узел идеального галстука. Вокруг люди в китайских шмотках и кедах «Два мяча», а этот выглядит так, словно вышел из машины времени или из обкома партии. Но самое главное, глаза. Блеклые, прозрачные, лишенные всяких эмоций. Взгляд хирурга или палача.

— Громов? — уточнил он.

Откуда знает фамилию? И имя? От этого взгляда захотелось сплюнуть.

— Допустим. С кем имею честь?

Он чуть склонил голову. Плащ распахнулся. Никакого оружия, никаких раций. Только кожаная папка в руке.

— Зимин. Александр Александрович. Комитет государственной безопасности. Подполковник.

У меня внутри всё оборвалось. КГБ. Не милиция, которая гоняет алкашей, а эти. Что они могут хотеть от мастера участка? Политика? У нас тут диссидентов отродясь не водилось, одни металлисты да сварщики. Или... завод? Склады?

— Это ошибка, товарищ подполковник, — слова давались тяжело. — Если вопросы по технике безопасности, идите к начальнику цеха. Он вам расскажет.

Зимин едва заметно усмехнулся одними губами. Сухо, неприятно.

— Техника безопасности, понятие растяжимое, Алексей Сергеевич. Особенно когда речь идет о хранении материалов особой важности.

Он достал удостоверение. Красное, коленкоровое. Никаких театральных жестов, просто раскрыл и подержал секунду перед моими глазами. Фотография его, печать настоящая. Подполковник Зимин А.А., УКГБ по Восточно-Казахстанской области.

— Госбезопасность сейчас бегает за спекулянтами джинсами? — спросил я, стараясь звучать наглее, чем чувствовал себя. — Страну спасаете? Пока она совсем не рухнула?

Зимин убрал корочку во внутренний карман плаща движением человека, делающего рутинную работу.

— Страну спасают те, кто понимает физику процесса. Вы ведь инженер. Вы понимаете, почему нельзя дышать пылью из-под короба газоочистки? Нам нужен человек, который знает завод изнутри, — продолжил Зимин тише. — Человек, который отличит технологическую утечку от кражи. Который видит геометрию склада лучше кладовщика.

Он сделал паузу, давая мне осознать масштаб:

— Штат укомплектован. Звезд с неба хватать не нужно. Просто охранять то, что должно лежать на месте. Зарплата стабильная. Советскими рублями, наличными. Каждое пятнадцатое число. Плюс продовольственный паек. Без талонов.

Стабильная зарплата. Эти два слова прозвучали громче сирены гражданской обороны. Пока мой родной цех выдавал расчет мотками проволоки-катанки, эти люди предлагали конвертируемую стабильность. Для семьи. Для детей.

— Почему я? — прохрипел я. — У меня допуск второй формы. Я никто.

— Потому что Вы нам подходите, — Зимин впервые посмотрел мне прямо в глаза. В них не было ни тепла, ни угрозы. Просто констатация факта. — Партийный билет при себе?

— При мне, — кивнул я.

— Вот и славно. Коммунист должен понимать долг правильно. Без соплей.

Он достал из кармана блокнот, вырвал листок. Обычный листок в клетку, написанный хорошей перьевой ручкой. Ни визиток, ни печатей.

— Жду Вас сегодня вечером здесь же. Девятнадцать ноль-ноль. Черная «Волга», третья модель. Поедем разговаривать серьезно. Форма одежды, гражданская. Галстук оставь дома, будешь выглядеть как идиот. И подумайте о семье, Алексей. Им тоже нужна уверенность в завтрашнем дне.

Подполковник Зимин развернулся и пошел вверх по проспекту, смешавшись с толпой. Ни оглядываясь, ни прощаясь. Словно его здесь и не было. Растворился в советском бетоне.

Я докурил сигарету, обжигая пальцы. Желтый смог вдруг показался мне не просто дымом заводов, а саваном. Империя гнила заживо, разваливалась на куски, смердила дефицитом. А меня покупали. Покупали за колбасу, за стабильный оклад и за возможность смотреть свысока на тех, кто роется в мусорных баках.

Я смял окурок пальцами и бросил его в урну. Домой идти не хотелось. Там жена будет пилить за отсутствие денег, а сын просить новые кеды.

Дверь подъезда хлопнула за спиной с глухим, безнадежным звуком. Я прошел мимо почтовых ящиков, на которых еще сохранились надписи: «Слава КПСС!», и поднялся на третий этаж. Лампочка на площадке моргала, как умирающая муха.

— Алеша? — Елена вышла из кухни. Она вытирала руки полотенцем. На ней был старый халат, волосы собраны в пучок. Усталая, но спокойная. Молодая женщина, которая умеет ждать.

Я бросил пакет с продуктами на тумбочку в прихожей. Чай звякнул о банку кильки.

— Задержали зарплату, — буркнул я, проходя мимо нее в комнату. Скинул ботинки, стараясь не задеть скрипучую половицу. Привычка. Не шуметь. Даже дома.

Елена вошла следом, остановилась в дверях. Ее взгляд скользнул по моему лицу, задержался на сжатых кулаках. Она знала этот язык тела лучше любого протокола допроса.

— Опять?

— Ага, — я достал сигареты, закурил прямо в комнате. Раньше она бы сделала замечание, но сейчас просто вздохнула. Мы оба знали: это новая реальность.

Я сел на диван, откинулся на спинку. Комната казалась тесной. Окна выходили во двор, где дети гоняли мяч, а старушки обсуждали цены на рынке. Обычная жизнь обычного города Усть-Каменогорска. За бетонными стенами этого мира лежало то, что мы называли «Почтовый». То, ради чего меня только что пытались купить.

— Что случилось? — тихо спросила Лена. Она присела рядом, положила руку мне на плечо. Теплая, родная рука. Единственная константа в этом мире распада.

Я затянулся, выпустил дым в потолок.

— Подходили ко мне. Около магазина.

Она ждала. Ей не нужно было знать детали. Но я должен был выговориться. Иначе эта тишина взорвется внутри.

— Человек. Представился... Зимин. Александр Александрович. Из КГБ.

Рука Елены на моем плече напряглась. Она знала, что значит это слово. Для нас, для детей СССР, КГБ было синонимом власти. Страшной, непонятной, но абсолютной.

— И что он хотел? — ее голос оставался ровным.

— Предлагал работу.

Лена убрала руку. Встала, подошла к окну. Двор внизу жил своей жизнью.

— Какую работу, Алеша? — она обернулась. В глазах мелькнула тревога. — Ты же инженер...

— Охранять, Лен. Просто охранять. Чтобы ничего не пропало со склада №4.

Она смотрела на меня так, будто видела впервые. Словно перед ней сидел незнакомец в форме мужа.

— Пропасть может многое, Алексей. Деньги, например. Или твоя душа.

— Мне нужны деньги, Лена. Нам всем они нужны.

— Я могу пойти работать в две смены. Мише нужен отец, а не призрак, который приходит домой, чтобы переночевать.

Призрак. Хорошее слово. Именно им я себя и чувствовал. Призраком человека, которым когда-то был.

— Это другое, — я встал, подошел к ней. — Это не спекуляция джинсами. Это... безопасность. Понимаешь? Если кто-то украдет уран, накроет весь город. Всех. Детей, которые играют во дворе. Твою поликлинику. Мою бригаду.

— Почему ты? Почему именно тебя нашли в магазине?

Хороший вопрос. Правильный.

— Потому что, я им подхожу, — сказал я, повторяя слова Зимина. — Он так и сказал.

В коридоре послышались шаги. Дверь приоткрылась, и в комнату заглянул наш сын Миша. Семилетний мальчишка, копия матери, только глаза отцовские — серьезные, внимательные.

— Пап, можно я возьму твою отвертку? Там колесо от машинки отвалилось.

— Бери, — кивнул я. — Только аккуратно.

Миша убежал. Через секунду из ванной донесся шум воды, там купалась маленькая Аня. Мы остались вдвоем. Тишина стала густой, осязаемой.

— Они предложили стабильную зарплату, Лен. Каждое пятнадцатое число. Без талонов.

Она молчала. Ждала главного.

— И паек. Продовольственный.

Наконец, она посмотрела мне прямо в глаза.

— Ты пойдешь?

Я выдохнул дым в форточку.

— Пойду.

Лена закрыла лицо руками. Плечи дрогнули. Я обнял ее, уткнувшись носом в макушку. От нее пахло домом. Безопасностью. Тем, что я собирался променять на форму и погоны.

— Я буду приходить вовремя, — прошептал я ей на ухо. — Буду чинить колеса машинкам. Читать сказки на ночь. Обещаю. Она кивнула, не отрывая лица от моего плеча.

Глава 3

Глава вторая. Черная «Волга»

Вечер выдался сырым и холодным, не по-майски. С Иртыша тянуло ледяным ветром, который пробирал до костей даже сквозь плотную ткань плаща.

Елена ничего не сказала на прощание. Просто посмотрела мне в глаза долгим взглядом, поправила воротник рубашки и закрыла дверь. Этот взгляд я унес с собой, он был тяжелее любого бронежилета.

Кинотеатр «Юбилейный» гудел от очереди за билетами на какой-то фильм. Люди искали спасения от реальности в сказках. У меня такой роскоши не было.

Я встал под козырек остановки, закурил. Сердце стучало где-то в горле. Не от страха перед КГБ, мы жили в таком режиме секретности на заводе, что сам черт ногу сломит. Это была тревога перехода черты. Рубикон. До этого момента я создавал металл. Теперь мне предстояло его охранять.

Черная «Волга» третьей модели вывернула из-за угла бесшумно. Она двигалась плавно, как акула в воде. Номера действительно были военные, черные цифры на белом фоне. Машина остановилась точно напротив меня, дверца распахнулась сама, словно приглашая внутрь.

— Садись вперед, Алексей Сергеевич, — голос Зимина прозвучал сзади, со стороны пассажирского сиденья. Он сидел там один. Водитель остался невидимым призраком за тонированным стеклом перегородки. — Не против, что, на ты?

— Нет, — согласился я.

Салон пах кожей, хорошим табаком и одеколоном «Шипр». Никакого казенного духа военкомата или милиции. Здесь пахло властью. Настоящей, тихой, которая решает вопросы одним звонком.

Зимин протянул мне пачку «Мальборо».

— Кури. Свою дрянь можешь выбросить.

Я взял сигарету. Американская. Мягкий вкус после нашей «Примы» показался чем-то нереальным.

— Куда едем? — спросил я, чтобы хоть что-то сказать.

— В горы. Там воздух чище. И уши лишние отсутствуют.

Водитель тронул машину так мягко, что я едва почувствовал движение. Мы проехали мимо моего завода. Желтые свинцовые контейнеры во дворе отсвечивали в лучах заходящего солнца. Мой дом. Моя клетка. Сейчас я уезжал оттуда добровольно.

«Волга» пошла вверх по серпантину дороги, ведущей за Согру. Город проваливался вниз, тонул в желтом смоге. Отсюда, с высоты, Усть-Каменогорск выглядел почти красивым. Как макет. Но я знал: внутри этой декорации люди режут друг друга за кусок колбасы.

Машина свернула на неприметную грунтовку, уходящую в сосновый бор. Через пару километров мы оказались на поляне, окруженной старыми елями. Место идеальное для того, чтобы исчезнуть навсегда. Ни свидетелей, ни шума трассы.

Зимин выбрался из машины первым. Потянулся, разминая затекшую спину. На нем был дорогой твидовый пиджак, но брюки уже покрылись серой дорожной пылью. Ему было плевать на внешний вид.

— Пройдемся, — кивнул он в сторону тропинки.

Мы пошли молча. Под ногами хрустели сухие ветки. Воздух здесь действительно был другим, хвойным, пьянящим, лишенным металлического привкуса города.

— Твоя жена плакала сегодня, — сказал Зимин внезапно. Он шел чуть впереди, засунув руки в карманы брюк. Голос звучал безразлично, констатировал факт. У меня похолодело в груди.

— Вы следили?

— Нет. Достаточно посмотреть на тебя. Ты надел чистую рубашку, но забыл побрить шею. Руки дрожат. А запах валерьянки въедается намертво. Елена Павловна приняла успокоительное. Значит, разговор был тяжелым.

Он остановился, повернулся ко мне. Заход солнца бил ему в спину, оставляя лицо в тени.

— Запомни первое правило, Громов. Мы знаем всё. О тебе, о твоих родителях, о том, что твой сын Миша вчера разбил окно в школе камнем. Мы знаем это не потому, что подглядываем в замочную скважину. Мы просто умеем смотреть. Если ты хочешь работать с нами, твоя семья должна быть стерильной. Никаких любовниц, никаких долгов в ломбардах, никаких пьяных драк на танцах. Любой рычаг давления на опера, это дырка в безопасности государства. Понял?

— Так точно, — вырвалось у меня автоматически.

— Брось, — поморщился он. — Оставь устав для парадов. Меня зовут Александр Александрович. Или Саныч. Для своих.

— Понял... Саныч.

— Почему именно ты, спрашиваешь себя? — он достал из внутреннего кармана сложенный лист бумаги. Развернул. Это была копия моей характеристики из отдела кадров УМЗ. «Громов Алексей Сергеевич. Мастер участка. Характеризуется положительно. Принципиален. Склонен к самостоятельному анализу ситуации. Недостаток: излишняя прямолинейность в общении с руководством».

Зимин усмехнулся.

— Прямолинейность. Знаешь, почему мы выбрали тебя среди сотен инженеров? Потому что остальные смотрят в чертежи и молятся на план Госснаба. А ты смотришь на людей. Ты понимаешь, как работает этот зверинец.

Он подошел вплотную. Ростом он оказался выше меня. Заглянул прямо в зрачки.

— Работа грязная, Лёша. Очень грязная. Тебе придется на многое закрывать глаза, чтобы поймать того, кто несет грамм урана. Придется пить водку с людьми, которых хочется пристрелить. Придется писать ложь в рапортах ради высшей правды. Готов?

Я смотрел на него и понимал: пути назад нет. За спиной осталась квартира с запахом борща и испуганные глаза жены. Впереди, только желтый дым заводов и тяжелый свинец ответственности. Где-то там, за бетонным забором «Почтового», лежали шестьсот килограммов смерти. И они были защищены лишь честным словом прапорщика-алкоголика и моими инженерными расчетами. Зимин знал, куда бить.

— Готов, — ответил я.

— Хорошо, — Зимин кивнул, будто иного ответа и не ждал. — Тогда слушай вводную. Завтра утром идешь в управление. Пропуск заказан.

Он сделал паузу, словно взвешивая следующие слова. Мы как раз проезжали мимо старого парка, где под фонарями собирались подростки с гитарами. Другая жизнь, которой у меня больше не будет.

— На КПП спросишь Зимина, — закончил он, глядя прямо перед собой на дорогу.

Я смотрел на его профиль. Челюсти сжаты, взгляд устремлен вдаль. В этот момент я окончательно понял: обратного пути нет. Я переступил черту там, около магазина. А сейчас Зимин просто захлопнул за мной невидимую дверь.

Машина мягко притормозила возле моего подъезда. Фары выхватили из темноты обшарпанные стены и покосившуюся скамейку.

— До завтра, Алексей Сергеевич, — Зимин повернулся ко мне впервые за всю поездку. Его глаза снова стали пустыми, лишенными эмоций. — И приведи себя в порядок. Руководство терпеть не может мятых рубашек.

Дверца открылась. Прохладный вечерний воздух ударил в лицо, отрезвляя. Я выбрался на асфальт, пахнущий пылью и мокрой землей.

«Волга» бесшумно тронулась с места, мигнула поворотником и растворилась в желтом смоге городских огней.

Утром в здании УКГБ по Восточно-Казахстанской области, я сидел в коридоре второго этажа уже минут двадцать. Мимо сновали люди кто в форме, от лейтенантов до полковников, кто в гражданке. Они скользили по мне взглядами, полными безразличия. Для них я был пустым местом: гражданский костюм, отсутствие выправки. Просто очередной проситель.

Наконец, показался Зимин. Он шел так же уверенно, как вчера вечером, только вместо плаща на нем была идеально скроенная форма подполковника КГБ. На погонах тускло поблескивали звезды. Рядом с ним шагал капитан. Старый опер выглядел помятым, словно спал в одежде. Его глаза смотрели мимо меня, куда-то в стену.

— Громов, — позвал Зимин, останавливаясь в двух шагах. Голос звучал ровно, но в нем появилась новая, официальная интонация. Той дружеской беседы больше не существовало. — Поднимайся. Начальник управления ждет.

Мы пошли по коридору. Звуки наших шагов тонули в ворсистой дорожке. Я чувствовал себя экспонатом в музее. За матовыми стеклами кабинетов стучали пишущие машинки «Эрика», кто-то кричал в трубку телефона, требуя отчет к обеду. Обычная жизнь огромной машины.

Кабинет начальника управления находился в самом центре коридора. Двухстворчатая дверь из темного дерева. Табличка гласила: «Генерал-майор Тургумбаев А.К.». Зимин постучал костяшками пальцев по косяку. Дождавшись глухого «Войдите!», он распахнул дверь.

В кабинете было сумрачно. Плотные шторы были задернуты, скрывая панораму города. Воздух казался спертым, пропитанным запахом дорогого табака и кожаных папок. У окна стоял массивный стол красного дерева. За ним сидел человек в генеральском кителе. Седой, с тяжелым лицом и пронзительными глазами, которые, казалось, видели тебя насквозь еще до того, как ты вошел.

— Товарищ генерал, разрешите? — спросил Зимин, входя первым.

— Входи, Александр Александрович, — голос генерала был низким, прокуренным. Он даже не посмотрел в нашу сторону, продолжая изучать какие-то бумаги на столе.

Зимин подтолкнул меня вперед.

— По вашему приказанию прибыл старший лейтенант Громов Алексей Сергеевич.

Генерал медленно поднял голову. Взгляд тяжелый, давящий. Так смотрят на деталь, которую нужно проверить под микроскопом перед тем, как отправить в печь.

— Громов... — протянул он, вставая. Он обошел стол, оказавшись рядом. Ростом он был ниже меня, но казался огромным. От него веяло властью и физической силой.

— Наслышан о тебе. Инженер, мастер участка. Характеристика положительная. Принципиальный. Это хорошо. Нам нужны такие. Он сделал паузу, разглядывая мое лицо.

— Но принципиальность бывает разной. Бывает вредной. Ты понимаешь, о чем я?

— Так точно, товарищ генерал-майор, — выдавил я.

— Вот и славно, — он кивнул, удовлетворенный ответом. — Ситуация на объекте сложная. Завод работает на пределе. Экономика трещит по швам. Люди злые. И среди этого хаоса мы должны обеспечить сохранность стратегического сырья. Любая утечка, это удар по безопасности всей страны. Понял свою задачу?

— Понял, товарищ генерал.

— Хорошо. Теперь слушай вводную. Александр Александрович введет тебя в курс дела. После этого оформляешься в кадры. Вопросы есть?

— Никак нет, товарищ генерал-майор.

— Свободны.

Мы вышли. В коридоре Зимин остановился.

— Ну что, Громов, поздравляю. Ты прошел первый фильтр. Генерал любит проверять людей лично. Не испугался, не начал юлить. Это плюс.

— Куда теперь? — спросил я.

— К капитану Жукову. Он твой наставник. Делаешь всё, что скажет. Даже если прикажет прыгнуть с моста, прыгаешь. Потом в кадры. Получишь форму, удостоверение. Станешь частью системы.

Кабинет Жукова был полной противоположностью генеральскому. Маленький, тесный, заваленный бумагами. Окна выходили на берег протоки и Иртыша.

Жуков сел за свой стол, заваленный папками с литерами.

— Садись, стажер, — буркнул он, не поднимая глаз. — Значит, решил поиграть в чекиста?

— Выбора особо не было, — пожал я плечами.

— Выбор есть всегда, — отрезал он. — Просто цена разная. Ладно. Времени мало. Сейчас идем к начальнику отдела кадров. Оформим допуск первой категории. Без него ты даже сортир посетить не сможешь, не то что склад ВОУ. После этого будешь моим личным адъютантом. Постигать азы оперативной работы. Учиться писать рапорты, ходить на планерки, слушать сплетни в столовой. Глазами смотришь, ушами слушаешь. Руки держишь при себе. Ясно?