- -
- 100%
- +
Лирр долго молчал. Затем снял с запястья узел из тонких водорослевых нитей. В середине была вплетена прозрачная чешуйка.
Он оторвал другую чешуйку у предплечья. На коже выступила тёмная капля.
— Ключ. Узел — согласие Саара. Нильс, канал, удар. Не дом-вода.
Роберт записал условия и попросил Саара оставить отпечаток когтя. Лирр рассердился, пока Эмма не объяснила, что знак защищает не только людей от него, но и его от людей.
Саар потребовал, чтобы рядом с человеческими словами нарисовали узор его народа: разомкнутый круг, три волны и коготь, обращённый наружу. Бригитта позже могла признать его или отвергнуть. Роберт всё равно срисовал знак точно.
— Что он означает? — спросил он.
— Дорога не дом.
— Хорошая формулировка, — сказала Эмма.
— Формулировка не ваша, — заметил Роберт.
Саар щёлкнул горлом. Возможно, смеялся.
В зал Саара, разумеется, не пустили бы — он не поместился бы в дверь и не дожил бы до конца лестницы. Освальд распорядился иначе: чашу вынуть из гнезда и снести на нижнюю площадку, к приливной заводи под северной стеной.
Бригитта возражала полчаса. Освальд выслушал всё, а потом спросил, какое из двух правил она предлагает нарушить: то, по которому камень не покидает круг, или то, по которому Хранитель не входит в память без согласия владельца.
Плошку несли четверо служителей, и Эрик Солль шёл впереди с фонарём, отсчитывая ступени вслух.
Саар отказался плыть в человеческой лодке и сопровождал их под водой. Иногда рядом с бортом возникало красное стекло.
На нижней площадке Бригитта изучила узел согласия, словно тот мог лгать формой плетения. Освальд велел не распускать: для лирров узор имел ту же силу, что подпись.
— Разрыв закроет просмотр, — сказала Эмма.
Бригитта резко подняла голову.
— Вы обещали это?
— Да.
— Резкий выход после нечеловеческого восприятия может оставить вас внутри остатка.
— А просмотр пути к их дому может привести туда стражу.
— Нужно было согласовать условие.
— Саар не дал бы ключ без условия.
Бригитта посмотрела на Освальда.
— Она нарушила порядок.
— Порядка для добровольного ключа лирра у нас нет, — сказал тот. — До сегодняшнего вечера вы считали, что достаточно человеческой подписи.
— Значит, следовало отложить.
Из заводи донёсся короткий удар когтя. Саар уже держал конец узла.
— Следовало спросить его, готов ли он ждать, — сказала Эмма.
Бригитта сжала губы и велела писарю внести новый знак согласия в реестр.
— Маяк хранит их память иначе? — спросила Эмма.
— Маяк ничего не переводит ради вашего удобства, — ответил Освальд. — Не пытайтесь увидеть человеческую комнату, если носитель ощущал воду.
Круга здесь не было — Освальд провёл его мелом по мокрому камню, и Эмма подумала, что за шестьсот лет это, наверное, самая честная версия обряда: черта имеет ровно ту силу, которую ей придают стоящие вокруг.
Эмма произнесла вслух чей ключ, что ищет и чего искать не будет. Саар лежал в заводи у самой черты и держал конец узла в когтях — руки на камне он дать не мог, и узел заменял её. Роберт сел за меловой линией. Чешуйку положили рядом с узлом.
Вход не был похож на падение в чужую жизнь.
Он был исчезновением воздуха.
Эмма не увидела темноту — она почувствовала воду всем телом. Давление складывало пространство точнее зрения. Слева камень отдавал холодом, справа двигалось тёплое течение. Запахи не находились в носу: железо, соль, больная рыба, человеческий пот растворялись вокруг и указывали направления.
Сердца горели движущимися точками.
Быстрое маленькое — крыса в стене. Три медленных под настилом — лирры. Человеческое сердце билось громче, беспорядочнее и словно отдельно от воды.
Эмма попыталась назвать стены, лестницу, лица. Пространство задрожало.
— Не переводите, — донёсся Освальд. — Ищите Нильса так, как его знал Саар.
Бумага. Мел. Латунь. Чернила. Сухая шерсть, всегда пахнущая воздухом.
К этому примешивалось личное узнавание Саара: Нильс не плескал ногами нарочно, научился ждать ответа между ударами и однажды принёс ему кусок мела, который не растворялся в воде. Дружба лирров не называлась теплом. Она ощущалась знакомым ритмом, который не требовалось проверять.
След появился.
Саар ждал Нильса под старым причалом. Картограф спустился по железным скобам, держась слишком напряжённо. Они обменялись ритмом. Нильс привязал к поясу промасленный свёрток с бумагой и позволил вести себя в узкий затопленный проход.
Канал существовал.
Он был старше официальной гавани. За новыми плитами скрывались блоки с выточенными желобами, рассчитанными на иной уровень моря. Местами проход сужался так, что Нильсу приходилось выдыхать и протискиваться боком. Саар знал каждый выступ кожей.
На второй развилке открылся боковой ток — путь к дому-вода. Узел на запястье напомнил о границе ещё до того, как Эмма повернула внимание. Она держалась за основной канал.
Саар ощущал старые насечки на камне когтями и мягкий поток от насосной галереи. Нильс время от времени поднимался в воздушные карманы, кашлял и делал отметки. На третьем повороте нашёл на кладке старый городской знак, отсутствовавший на современных планах.
Его сердце билось радостно. Не потому, что он оказался прав, а потому, что снова мог доверять собственным измерениям.
У выхода в сухой коридор Саар почувствовал два чужих сердца.
Одно находилось у стены и пахло железом, кожей и страхом. Второе — лечебной смолой, горькой травой и чем-то тёплым, спрятанным под одеждой.
Тёплый предмет бился не сам. Он отвечал на сердце носителя слабой задержанной вибрацией, как камертон отвечает на ноту.
Нильс выбрался на камень.
Человек с первым сердцем схватил его. Завязалась короткая борьба. Второй не торопился. Подошёл, когда Нильса прижали к стене, и коснулся места возле уха.
Саар не видел человеческого лица так, как его видел бы Нильс. Он ощущал движение крови, тепло кожи, вибрацию голоса. Поэтому повреждение не могло размыть черты, которых в его восприятии почти не было.
Но сердце второго человека изменилось.
На миг его ритм совпал с низкой вибрацией, исходившей от спрятанного тёплого предмета у груди.
Страх Нильса оборвался и стал спокойствием.
— Прохода нет, — сказал он сам.
Слова пришли к Саару через дрожь воздуха и камня, грубые, человеческие. Он ударил нападавшего хвостом. В ответ второй человек вынул металлическую пластину и провёл по ней пальцем.
Вибрация ударила воду.
Мир Саара вспыхнул болью. Давление исчезло, сердца рассыпались. Когда он пришёл в себя, Нильса уводили по сухому коридору. Картограф шёл сам, послушно, будто забыл не только канал, но и причину сопротивляться.
Саар попытался позвать других. Вместо правильного ритма из горла вышла человеческая фраза: прохода нет. Он не понимал слов, но повторял их снова и снова, пока боль не ослабла.
Воздействие коснулось и свидетеля, хотя человек у стены не прикасался к нему.
Саар преследовал до места, где вода становилась слишком мелкой. По гулу насосов и течению определил направление: старое насосное здание на северной стороне гавани.
На камне остался кусок рукава Нильса и кровь.
Эмма потянулась к маршруту нападавших дальше, но узел согласия натянулся. За боковым проходом находились дороги к поселению лирров. Она отвернулась.
Направление к насосному зданию оставалось впереди, а дом-вода — сбоку. Можно было убедить себя, что короткий взгляд поможет понять устройство канала и спасти Нильса.
Узел натянулся сильнее.
Эмма отпустила боковую дорогу. Саар не разорвал плетение.
Удар пластиной пришёл снова — уже остатком. Металл стал угрозой. Человеческая речь превратилась в болезненную вибрацию.
Эмма попыталась выйти.
Вместо зала почувствовала множество горячих сердец вокруг и одно особенно близкое. Запах железа. Оружие. Знак.
Опасность.
Она отшатнулась к воде, хотя воды в рабочем зале было только в бассейне Саара.
Кто-то произнёс её имя. Звуки не сложились в смысл.
Эмма видела людей как слепые пятна тепла. Металл на груди одного из них кричал.
Она должна была добраться до моря.
Глава 20
Человек с железом встал между Эммой и выходом.
Она не знала его лица. Лица вообще потеряли смысл: бледные участки кожи, рты, производящие беспорядочные удары воздуха. Зато сердце било ровно и слишком близко. На груди висел металл, у бедра ещё один кусок, длинный и холодный.
Эмма попятилась.
Камень под ногами был сухим, и это было неправильно настолько, что не поддавалось объяснению: мир обязан поддерживать тело водой, объяснять расстояние давлением и приносить запахи течением, а вместо этого вокруг стояло пустое, ничего не сообщающее, предательски прозрачное вещество, в котором нельзя было понять, где стена и есть ли кто-нибудь за спиной. Воздух оставлял её слепой.
Человек произнёс что-то. Она различила низкий ритм, но не слова.
Позади находился бассейн. Эмма сделала шаг к нему.
Освальд попытался взять её за локоть. Его прикосновение стало нападением, и Эмма ударила наотмашь. Старик успел отступить. Бригитта позвала стражу.
Человек с железом поднял пустые ладони.
Потом медленно расстегнул пальто.
Он снял цепочку со знаком и положил на пол, отстегнул ножны и отодвинул их ногой к стене, потом вынул из кармана складной нож, подумал секунду и положил рядом — и каждый из этих звуков ударял по остаточной памяти отдельно, коротко и больно, зато после каждого угроза вокруг его сердца становилась меньше, будто с человека снимали слой за слоем всё, что делало его опасным.
Один из стражей шагнул вперёд.
Роберт остановил его ладонью.
Он не мог знать, что именно она сейчас видит, и не пытался угадывать. Он знал только последовательность, а последовательность была его ремеслом: взгляд на знак — страх, звук ножен — движение к воде, человеческие слова не достигают вовсе. Поэтому он убирал источники по одному, в том порядке, в каком они вызывали отклик, и после каждого ждал результата, как ждут после проверенной версии.
— Не держите её, — сказал он остальным.
На этот раз слова почти сложились. Не смысл — привычная последовательность звуков.
Он сел на корточки, коснулся ладонью камня и начал отбивать ритм.
Медленный удар. Пауза. Ещё один.
Не речь. Сердцебиение.
Ритм подсказал Саар. Роберт слышал, как лирр отвечал Эмме у причала, и видел в отчёте Освальда, что нечеловеческое восприятие удерживается телесным сигналом дольше слов. Это была догадка, не уверенность.
Другой догадки у него не было.
Человек вдохнул так, чтобы Эмма видела движение груди. Ударил снова, подстраивая ладонь под собственный пульс.
В памяти Саара этот человек был опасен. Он пришёл со знаком власти, от которого лирры скрылись. На нём пахло железом. Следовало бежать.
Но у Эммы была и собственная память.
Он поливал мостовую водой из кружки посреди рынка, не стесняясь выглядеть нелепо ради одного мокрого ботинка; не назвал Матиаса невиновным, когда именно этого от него ждали и когда сказать было бы легче всего; перевёл оплату лечения Лины через городской фонд и ушёл раньше, чем кто-нибудь успел его поблагодарить; снял знак в нижней гавани, хотя считал её способ ненадёжным и сказал ей об этом прямо.
Роберт.
Имя вернулось без слов.
Она приблизилась на шаг. Он не протянул руку.
Эмма сама взяла его за запястье.
Под пальцами бился пульс. Живой, человеческий, ровный. Не растворённый в воде и не спрятанный за металлом. Один удар, второй. Роберт продолжал дышать медленно, позволяя ей держаться, не пытаясь удержать в ответ.
— Не уходите, — сказала Эмма.
Собственный голос прозвучал глухо, но смысл был её.
— Не уйду.
Он не сказал, что она в безопасности. Не знал. Не сказал, что понимает. Не понимал. Дал только обещание, которое мог выполнить в следующую минуту.
Слова дошли.
Каменный зал собирался вокруг пульса, как вода собирается вокруг брошенного камня: стены снова стали стенами, заводь — заводью, а пятна тепла и движения превратились в людей, у которых были лица, имена и вполне определённое выражение на этих лицах. Освальд держался за ушибленное предплечье. Бригитта стояла у двери, не подпуская стражу. Саар почти полностью погрузился в воду и наблюдал чёрными глазами.
Эмма по-прежнему держала Роберта.
Она различала сухое тепло его кожи, тонкий шрам у основания большого пальца, напряжённые сухожилия. Теперь, когда прикосновение перестало быть единственным понятным сигналом в мире, оно стало чем-то другим — слишком личным.
Эмма отпустила руку.
— Простите.
— За что именно? — спросил Роберт. — Удар получили не я.
Освальд осторожно пошевелил плечом.
— Трогательное проявление заботы.
Эмма бросилась к нему.
— Я вас ударила.
— Это я заметил.
— Нужно позвать лекаря.
— Нужно сначала решить, способны ли вы понять речь дольше одной минуты.
Лекарь всё-таки пришёл. Осмотрел зрачки Эммы, заставил проследить за пальцем, спросил год и имя правителя. Потом занялся плечом Освальда.
— Ушиб, — сказал он. — Возможно, растяжение.
— Видите? Ученица уже меня заменяет. В следующий раз сразу сломает что-нибудь важное.
Эмма не улыбнулась.
— Я могла столкнуть вас в бассейн.
— Могли.
— Или ударить Роберта, когда он подошёл.
— Могли.
— Почему вы меня не остановили?
— Потому что силовое удержание закрепило бы остаток угрозы. И потому что Ренн понял раньше меня, какой язык вы ещё слышите.
Освальд произнёс это без ревности наставника. Эмма всё равно увидела, как он осторожно поддерживает правую руку левой, и вина осталась.
Роберт поднял с пола знак, но не надел. Завернул цепочку в ткань и убрал в сумку вместе с оружием.
— Насосное здание, — сказала Эмма. — Саар почувствовал, что Нильса утащили туда. Два человека. Первый обычный нападавший. Второй пах лечебной смолой и нёс тёплый предмет у груди. Когда коснулся Нильса за ухом, его сердце на миг совпало с вибрацией предмета.
— Лицо? — спросил Роберт.
— Саар не воспринимал его так, как мы. Повреждение не скрыло сердце. Но я не могу превратить ритм в имя.
— Это уже больше, чем было.
Роберт повернулся к лирру. Тот протянул из воды мокрый свёрток — кусок рукава Нильса с засохшей кровью.
— Ключ, — сказал Саар. — Найти сухой.
Роберт принял ткань обеими руками. На этот раз знак власти оставался в сумке.
— Согласие Нильса неизвестно, — сказала Эмма.
Саар ударил когтем дважды.
— Он спрашивает, разве кровь не отдана во время борьбы, — перевёл Освальд.
— Кровь осталась после нападения. Это не добровольный ключ.
Роберт развернул судебное разрешение.
— Есть непосредственная угроза жизни и подтверждённое место удержания. Я запрошу расширение на биологический поиск маршрута, но не буду открывать ключ до ответа суда.
Саар не понял половины слов. Понял ожидание и недовольно ушёл под воду.
Эмма тоже хотела немедленно войти. Именно поэтому промолчала.
До вечернего отлива было далеко. Освальд запретил Эмме новый просмотр минимум до утра, а лучше на сутки. Роберт отправил с первой служебной лодкой приказ обыскать насосное здание и остался на острове: вода уже закрыла дорогу.
Через два часа вернулся посыльный на лёгкой лодке. Насосное здание оказалось официально пустым. Дверь заперта, окна заколочены, внутри слышен работающий механизм, хотя городской реестр утверждал, что насос отключили восемь лет назад.
Стража ждала ордер.
Роберт написал второй запрос и трижды перепроверил описание входов по карте Нильса — не потому, что сомневался в карте, а потому, что за девять лет службы усвоил простую вещь: там, где спешка кажется единственно правильным решением, обыкновенно и закапывают лишних людей. Каждый потерянный час мог стоить картографу жизни. Ворваться через затопленный канал без схемы означало положить в этой воде ещё троих, причём раньше него.
Он устроился в архивной комнате рядом с жилым крылом и разбирал записи. Эмма знала это, потому что слышала шаги за стеной и шорох бумаги. Каждый звук почему-то успокаивал.
Человеческая речь вернулась полностью к ужину. Металл всё ещё вызывал напряжение, поэтому Роберт ел деревянной ложкой, которую принёс с кухни, и не комментировал неудобство.
— Вы можете надеть знак, — сказала Эмма.
— Могу.
Он не надел.
После еды они вышли во внутренний двор. Море было видно между зубцами стены. Эмма села на каменную скамью; Роберт остался стоять, пока она не указала на место рядом.
— Когда вы сказали ждать, пока чувство переживёт воспоминание… — начала она.
— Я сказал это про вашу версию в деле Матиаса.
— Это подходит и к другому.
Он ждал.
— Я боюсь однажды увидеть, как кто-то любит, — сказала Эмма. — А потом решить, что люблю сама. Не на несколько часов. По-настоящему перепутать.
— Чувство, которое принадлежит памяти, должно слабеть вместе с остатком.
— А если не слабеет?
— Тогда подождать дольше.
— Очень научный способ.
— Не все способы требуют таблицы.
— Вы говорите так, будто ожидание ничего не стоит.
Роберт сел рядом, оставив между ними место для ещё одного человека.
— Стоит. Просто решение, принятое раньше, иногда обходится дороже.
— Вы всегда ждёте?
— Нет.
В коротком ответе было что-то закрытое. Эмма не стала искать дверь.
Она улыбнулась. Роберт заметил синюю подкладку, выглядывающую из плаща.
— Почему внутри?
— Снаружи Бригитта пришлось бы пережить слишком многое.
— Вы поэтому выбрали цвет?
— Нет. Он мне нравится.
Ответ дался легче, чем в день вопроса отца.
— Значит, непрактично, — сказал Роберт.
— Вчера вы сказали обратное.
— Вчера я ещё надеялся, что у цвета есть служебная функция.
— Например, предупреждать расследователей об опасной ученице?
— Для этого достаточно знакомства.
Эмма рассмеялась. Не потому, что шутка была особенно хороша, а потому, что сухость его голоса впервые не была стеной. Роберт посмотрел на неё с коротким удивлением, словно не ожидал, что умеет вызывать такой звук.
— Вы всё ещё считаете меня препятствием? — спросила она.
Он обдумал ответ серьёзно.
— Иногда.
— Какая честность.
— Но раньше я считал вас неопытным препятствием. Теперь — неопытным человеком, который замечает то, чего не замечаю я.
— Это почти похвала.
— Не раздувайте событие.
— А вы теперь замечаете, когда говорите как Освальд?
Роберт нахмурился.
— Нет.
— Это тревожный признак.
— Запишите в аномалии.
Фраза Освальда в его устах заставила её снова улыбнуться.
Когда они вернулись в жилое крыло, Роберт остановился у её двери.
— Остаток может вернуться во сне. Если речь снова перестанет иметь смысл, стучите в стену. Я буду в соседней комнате.
— Потому что моё сознание привыкло к вашему пульсу?
— Потому что там лежат материалы дела.
— Конечно.
Ночью Эмма один раз проснулась от ощущения воды вокруг тела. Прислушалась. За стеной шелестела страница. Потом тихо, почти неслышно, дважды ударили пальцы по столу.
Ритм был знакомым.
Она ответила одним ударом в стену.
Больше они не общались. Присутствия хватило.
К утру чужой страх исчез.
Роберт стоял во дворе, собираясь к первой лодке. Металлический знак по-прежнему лежал в кармане, не на груди.
— Следователь Ренн, — позвала Эмма.
Он обернулся.
Остатка Саара больше не было. Эмма проверила это: железная пряжка на его ремне не пугала, человеческая речь звучала ясно. Но тепло, возникшее при виде Роберта, осталось.
— Спасибо, — сказала она. — Что не ушли.
— Я обещал.
— Вы всю ночь работали?
— Не всю.
— Я слышала страницы.
— Значит, человеческий слух восстановился.
Под глазами у него лежали тени. Эмма не сказала, что два удара пальцев не относились к материалам дела.
Он произнёс её имя впервые без титула и раздражённой поправки:
— Отдыхайте, Эмма. Я вернусь с результатами обыска.
Лодка отошла от площадки. Она смотрела ей вслед дольше, чем требовалось убедиться в безопасном проходе между рифами.
И впервые надеялась, что Роберт вернётся не только потому, что появилось новое дело.