Маяк памяти

Глава 10

Через семь дней Роберт застал незнакомую девушку в рабочем зале Хранителя.

Неделя ушла на то, чтобы превратить сказанное стариком в то, что можно положить на стол судье: мешочек с камнями нашли за сундуком именно там, где было сказано, кровь бывшего подмастерья на дверной ручке оказалась перенесённой рукой самого погибшего, а перстень Герда Валлена, снятый с него при задержании, оставил на серебряном сосуде дугообразную царапину, которую можно было измерить и зарисовать. Только после этого — не раньше, и Роберт настоял на этом порядке, хотя торопили все, — он приложил к делу отчёт Освальда.

Подмастерье вышел из камеры до полудня, как и обещали. У ворот он плюнул Роберту под ноги, и Роберт счёл это справедливой платой за двое лишних суток, проведённых человеком в камере ради того, чтобы приговор потом никто не смог опрокинуть одним вопросом про видение.

Между закрытым делом и новой лодкой лежала неделя дождя и привычная, ни разу за пять лет не подводившая уверенность: на Тьерне его встретит человек, которому не нужно объяснять каждое второе слово.

Она стояла спиной к двери и раскладывала на столе карточки с запахами — можжевельник, воск, мокрая шерсть, уксус, — раскладывала не по алфавиту и не по порядку, а по какому-то своему признаку, который Роберт не сумел определить с первого взгляда и который поэтому сразу его заинтересовал. Серое ученическое платье сидело слишком свободно, тёмные волосы были собраны кое-как, будто причёска не пережила утреннего урока, а на указательном пальце блестел серебряный напёрсток, надетый явно не для работы, потому что никакого шитья на столе не было.

— Простите, — сказал Роберт. — Позовите господина Крея.

Девушка обернулась.

У неё было то открытое, ничем не защищённое лицо, какое бывает у людей, ещё не научившихся придерживать первую реакцию до выяснения обстоятельств, и первой реакцией сейчас было отчётливое, ничем не разбавленное раздражение.

— Он занят. Может быть, я помогу?

— Материалы судебного дела.

— Тогда, вероятно, можете оставить их здесь.

— Не могу.

— Почему?

— Потому что они судебные.

Она посмотрела на кожаный футляр у него в руке.

— В комнате Маяка.

— Рядом с человеком, которого я не знаю.

— Значит, проблема легко исправляется. Эмма Вейн.

Роберт вспомнил имя на краю старой схемы. Посмотрел на напёрсток, серое платье и карточки.

— Преемница.

— Пока ученица. Но уже не посторонняя.

Она сказала это уверенно, и Роберт поверил бы, если бы не рука с карточкой, которая остановилась на полпути к столу и так и осталась висеть. Противоречие он отметил автоматически, как отмечал всё подряд последние девять лет. А следом отметил и собственное раздражение — оттого, что теперь даже здесь, в единственной комнате на побережье, где можно было ни в чём не сомневаться, приходится отличать смелость от попытки казаться смелой.

Освальд вошёл из внутреннего прохода и остановился между ними с явным удовлетворением человека, который услышал достаточно и не намерен помогать.

— Вы познакомились.

— В общих чертах, — сказал Роберт.

— Он попросил меня позвать Хранителя, — сказала Эмма.

— Разумно. Позовите.

Она прищурилась. Освальд сел за стол.

Роберт положил перед ним два документа. Первый — судебное разрешение. Второй — проект Палаты о расширенных отчётах: полное описание всех увиденных эпизодов, включая не относящиеся к делу, с последующим засекречиванием.

Освальд прочитал последнюю страницу.

— Нет.

— Это проект, а не требование.

— Тогда мой ответ поможет сэкономить бумагу до того, как он станет требованием.

— Палата утверждает, что сокращённые отчёты мешают защите оспаривать выводы.

— Защита получает относящиеся к делу наблюдения. Чужая постель, болезнь ребёнка и мысли о смерти не становятся судебным имуществом из-за того, что Хранитель ошибся дверью.

— Я не поддерживаю полный сбор, — сказал Роберт. — Но обязан передать проект.

— И что вы написали в отзыве? — спросила Эмма.

— Это служебный документ.

— Значит, вы поддержали?

— Я написал, что полный сбор создаст массив частных сведений, не имеющих доказательственной ценности и пригодных для давления на свидетелей.

— Тогда почему просто не сказали?

— Потому что моё согласие с вами не даёт вам допуска к служебной переписке.

Она сжала губы. Роберт почти ожидал продолжения спора, но Эмма кивнула.

— Хорошо. Граница понятна.

Почему-то её согласие раздражало меньше, чем раздражал бы спор, и это было ново: обыкновенно люди, которые быстро уступают, вызывали у Роберта подозрение, а не облегчение.

Дальше она слушала, не вмешиваясь, и он заметил, что карточки с запахами перестали перебираться ровно на словах «ошибся дверью», — то есть она всё-таки следила за делом, а не за тем, кто из двоих мужчин в комнате окажется прав.

Освальд отложил бумагу и протянул руку к судебному разрешению.

— Дело?

— Курьер Палаты. Двадцать три года. Вёз запечатанные показания по делу о контрабанде оружия. Между пятью и семью часами исчезли два часа его памяти и сам документ. Очнулся у собственного дома с пустым футляром.

— Жив?

— Да. Под стражей. Кровь предоставил добровольно после беседы с защитником.

— Почему не обычная амнезия?

— Подпись на книге выдачи его. Два свидетеля видели, как он покинул Палату с футляром. Один — как добровольно встретился с мужчиной у рынка. На футляре нет следов борьбы. Он отрицает продажу, но не может объяснить пропажу.

Освальд не взял футляр.

— Эмма проведёт просмотр.

Роберт решил, что старик шутит, хотя тот редко шутил словами, последствия которых требовали судебного разбирательства.

— Сколько полных просмотров она выполнила?

— Один.

— Успешных?

Эмма ответила сама:

— Я нашла нужный эпизод со второй попытки.

— Значит, один просмотр и одна ошибка.

— Это всё ещё один успешный просмотр.

— В учебной задаче.

— С живым человеком и настоящей жизнью.

— Вы вошли за пределы задачи?

Эмма покосилась на Освальда.

— Да.

— Какие последствия?

— Остаточная боль, вина, нарушение сна.

— Для владельца?

— Я едва не сказала ему то, чего в памяти не было.

Роберт ждал оправдания. Она не последовала.

— И остановилась, — добавил Освальд.

— После того как вошла не туда.

— Именно поэтому мы называем это обучением, а не безупречностью.

Роберт знал, что старик прав, и ненавидел практические следствия его правоты. Ошибка Освальда была редким событием, которое они умели учитывать. Ошибка ученицы становилась частью каждого действия.

Роберт повернулся к Освальду.

— Ошибка в этом деле оставит возможного торговца оружием на свободе или отправит невиновного в тюрьму. Случайный вход нарушит тайну свидетеля. Нет ни одной причины поручать его ученице сейчас.

— Есть, — сказал Освальд. — Она должна научиться на настоящем деле до того, как настоящие дела останутся только ей.

Роберт уловил фразу. Эмма тоже.

— Почему останутся только мне? — спросила она.

— Потому что преемников выбирают для преемства. Не для украшения зала.

— Вы уходите? — спросил Роберт.

— Когда-нибудь. Это распространённая привычка девяностолетних.

— Вы могли предупредить меня до приезда, — сказал Роберт.

— Чтобы вы подготовили перечень причин, по которым Маяк выбрал неправильно?

— Чтобы изменить порядок работы.

— Мы его и меняем.

— Сейчас. Над открытым делом.

— Любой момент показался бы вам слишком близким к открытому делу.

И с этим спорить было трудно. За пять лет Роберт ни разу не приезжал на остров без вопроса, который считал срочным.

Старик закрыл тему тем же тоном, каким закрывал доступ к лишнему воспоминанию. Роберт не принял объяснение, но не стал спорить при Эмме.

— Я не уверена, что готова, — сказала она.

Роберт поднял брови: первое разумное возражение за утро.

— Прекрасно. Значит, мы согласны.

— Нет. Я сказала, что не уверена. Не что вы вправе обсуждать меня так, будто я испорченный инструмент.

Разумное возражение оказалось недолгим.

— Я обсуждаю риск для дела.

— Вы ни разу не спросили, что я уже умею.

— Один просмотр.

— Это число, не ответ.

— Достаточно красноречивое число.

Освальд поднял ладонь.

— Я буду присутствовать в поле и заверю отчёт. Эмма ищет, описывает и отделяет восприятие от вывода. Господин Ренн получает право остановить использование результата, если процедура покажется ненадёжной. Не сам просмотр — снаружи вы его всё равно не контролируете.

— А если она потеряется? — спросил Роберт.

— Верну.

Эмма смотрела на наставника.

— Это решение уже принято?

— Нет. Я предложил условия. Решение ваше.

Роберт хотел напомнить, что решение касается не только её. Но девушка долго молчала, глядя на запечатанный футляр, и он увидел не жажду показать способности, а страх перед ними.

— Я сначала поговорю с владельцем, — сказала она. — Потом решу.

— Он уже дал показания, — сказал Роберт.

— О событиях. Я хочу спросить про сам провал.

— Защитник присутствует при повторной беседе.

— Хорошо.

— Вопросы сначала согласуем.

— Хорошо.

— Вы не обещаете ему восстановить потерянное.

— Я вообще умею восстанавливать память?

— Нет, — сказал Освальд.

— Тогда этот пункт будет особенно прост.

Роберт присмотрелся к ней. Девушка раздражалась, но не пыталась обойти процедуру. Более того, сама потребовала разговора с владельцем, хотя кровь уже лежала в футляре и формальное согласие было получено.

— Он ничего не помнит.

— Что он чувствует рядом с тем, чего не помнит?

Роберт открыл папку.

— До пропуска — тревогу. После — облегчение.

— Облегчение от потери важного документа?

— Или от денег, полученных за него.

— Возможно. Но чувство может помочь найти дорогу.

Освальд кивнул ей, не Роберту.

— Эмоция — ориентир. Не доказательство.

Эмма передвинула карточку с мокрой шерстью ближе к себе, словно уже собирала будущий поиск.

— Я согласна при ваших условиях. И хочу заранее договориться об отчёте.

— Я принёс форму, — сказал Роберт.

— Форма Палаты просит «содержание воспоминания». Мне нужны три части: что я увидела и услышала; что чувствовал владелец; что я предполагаю. Отдельно.

— Предположение не входит в свидетельскую часть.

— Поэтому и будет отдельно.

— Зачем включать его вообще?

— Чтобы не начать притворяться, будто у меня его нет.

Роберт вспомнил собственную первую неделю в следствии. Он тогда писал только наблюдения, но подбирал их так, чтобы они поддерживали уже выбранного подозреваемого. Предположение, не названное предположением, управляло страницей лучше любого доказательства.

Освальд обнаружил это на втором их общем деле, ничего не сказал вслух при посторонних, а вечером положил перед ним чистые листы и сидел рядом, пока Роберт переписывал сорок страниц, — и с тех пор прошло пять лет, а он всё ещё делил бумагу на столбцы.

Роберт посмотрел на старика. Тот изучал потолок с видом человека, которого происходящее не касается совершенно.

— Вы её этому научили?

— Нет. Я собирался присвоить себе заслугу позднее.

Подход был неудобным, но не бессмысленным. Роберт вытащил чистый лист и провёл две линии, деля его на три столбца.

— Увиденное. Чувство. Предположение. В третьем столбце ничего не становится уликой без внешней проверки.

— Согласна.

— Во втором — тоже.

Эмма немного подумала.

— Чувство не доказывает события. Но существование чувства является фактом восприятия.

Роберт записал её фразу дословно. Не потому, что она ему понравилась, а потому, что формулировка могла пригодиться при оспаривании.

Он протянул Эмме перечень вопросов. Она прочла первый, зачеркнула слово «похититель» и написала «человек, с которым встретился владелец».

— Свидетели видели мужчину, — сказал Роберт.

— Тогда «мужчина». Но пока не похититель.

— Документ исчез после встречи.

— Значит, встреча связана с исчезновением по времени. Не обязательно по причине.

Роберт снова перевёл взгляд на Освальда — старик всё ещё изучал потолок, но теперь улыбался так откровенно, что это следовало считать высказыванием.

Тогда Роберт достал материалы курьера и придвинул их не Освальду, как делал пять лет подряд, а Эмме.

— Начнём сначала, — сказал он.

— Матиас Лорк, двадцать три года, — прочла она на верхнем листе.

— Сначала не имя, — сказал Роберт. — Сначала границы задачи.

Эмма вернула лист на стол.

— Хорошо. Начнём с границ.

Освальд молча подвинул к ним третий стул.

Глава 11

Курьер выглядел одновременно моложе своих двадцати трёх лет и старше человека, который не спал всего две ночи, — так выглядят люди, у которых беда случилась не вчера, а давно, и вчерашнее только сняло с неё крышку.

Его звали Матиас Лорк. Страж снял с него наручники перед входом в рабочий зал, но красные полосы на запястьях остались. Матиас держал руки на коленях и смотрел на запечатанную трубку со своей кровью так, будто внутри находился приговор.

— Вы понимаете условия? — спросила Эмма.

— Мне объяснили.

— Я хочу услышать, что именно.

Роберт стоял у окна с папкой в руках, и Эмма чувствовала его внимание почти физически — не как взгляд, а как ровное давление на затылок, потому что оценивал он не только ответы курьера, но и каждый её вопрос, и, судя по всему, вёл про себя два отдельных счёта. Освальд сел в стороне, за чертой круга, положив трость поперёк коленей. Сегодня он обещал вмешаться лишь при опасности или нарушении.

Матиас облизнул сухие губы.

— Кровь позволит найти эти два часа. Вы увидите, что произошло с показаниями.

— Возможно. Но кровь потенциально открывает всю вашу жизнь. Я буду искать только нужный промежуток, однако могу войти не туда. Если увижу постороннее, обязана выйти и не включать это в отчёт, если оно не связано с делом.

— А если связано?

— Тогда увиденное может быть передано следователю в границах разрешения.

Матиас посмотрел на Роберта.

— Он и так знает худшее.

— Я знаю то, что вы сообщили, — сказал Роберт. — Не больше.

— Пока.

В слове не было обвинения. Только усталость человека, который уже перестал различать помощь и следующий способ проверить его ложь.

Эмма села напротив.

— Вы можете отозвать согласие сейчас.

— И что будет?

Роберт ответил:

— Расследование продолжится без Маяка. Ваша встреча, подпись, пустой футляр и оплата лечения останутся уликами. Отказ не докажет вину, но не уничтожит их.

— Значит, выбирать между просмотром и тюрьмой.

— Между просмотром и расследованием без просмотра, — поправила Эмма. — Это не свободный выбор. Но я не стану называть его другим.

Матиас впервые посмотрел прямо на неё.

— Вы недавно здесь.

— Десять дней.

Роберт едва заметно изменил положение у окна.

— Тогда почему вы? — спросил Матиас.

Вопрос прозвучал не грубо. От этого отвечать было труднее.

— Потому что Маяк выбрал меня и обучение уже началось.

— Я спрашиваю, почему не он.

Освальд мог ответить сам. Не ответил.

— Он будет рядом, — сказала Эмма. — Но решение поручить поиск мне принял как наставник. Решение согласиться или нет остаётся вашим.

— А если вы ошибётесь?

— Я сообщу об ошибке. И она не станет доказательством только потому, что произошла внутри Маяка.

Роберт перестал листать папку. Формулировка совпадала с первым пунктом составленной им проверки почти дословно.

— Мне сказали, Хранитель проведёт просмотр.

— Освальд будет рядом. Искать должна я. Если вы не согласны на ученицу, мы остановимся.

Эмма ожидала, что Матиас откажется. Возможно, даже надеялась. Тогда ответственность вернулась бы к людям, привычным к ней.

Он посмотрел на трубку.

— Я хочу знать, сделал ли это. Если продал показания и сам устроил провал… Я должен знать, можно ли мне верить.

— Маяк не решает, можно ли вам верить, — сказала Эмма. — Он покажет ваше восприятие. Мы всё равно будем проверять.

— Хорошо. Смотрите вы.

Согласие записали отдельно. Матиас поставил подпись неровно, но без колебания.

Бригитта добавила условие остановки: два движения большим пальцем или слово «довольно». Матиас попробовал сигнал, пока все смотрели. Эмма повторила его вслух и записала на верхнем поле.

— Если я окажусь в другом эпизоде и вы захотите остановить просмотр, сигнал всё равно сработает? — спросила она.

— Маяк передаёт телесное состояние владельца через ключ, — сказал Освальд. — Вы почувствуете резкое сопротивление, если не будете слишком заняты собственным поиском.

— А если буду?

— Тогда я выведу вас и закончу обучение на сегодня.

Не угроза. Граница.

Роберт раскрыл схему маршрута.

— Последнее ясное воспоминание?

— Вышел из Палаты. Шёл дождь. На башне пробило пять. Футляр был под пальто.

— Следующее?

— Ступени моего дома. Уже темно. Футляр в руке, но пустой. Правый ботинок промок. Левый почти сухой.

— Между ними совсем ничего? — спросила Эмма.

— Иногда кажется, что есть комната. Потом думаю о ней — и она исчезает.

— Что остаётся, когда исчезает?

Матиас нахмурился.

— Горечь.

— Во рту?

— Да. И тепло здесь.

Он коснулся места за правым ухом.

— Ещё мокрая шерсть. Рука на плече. Не тяжёлая. Как будто меня успокаивали.

Эмма записала каждое ощущение в первый столбец как сообщённое владельцем, не увиденное ею.

— Вы сказали после пропуска было облегчение.

— Было. Я стоял с пустым футляром и знал, что случилось что-то ужасное. Но внутри… будто всё уже решили. Сестра будет жить. Мне не о чем беспокоиться.

— Почему сестра? — спросила Эмма.

Роберт перелистнул страницу.

— Лина Лорк, семнадцать лет. Болезнь лёгких. Семья задолжала лечебнице восемьдесят крон. За день до исчезновения долга неизвестный внёс полную сумму и гарантировал дальнейшее лечение.

— После встречи?

— Платёж зарегистрирован утром того же дня, — сказал Роберт. — До пяти часов.

Эмма посмотрела на него.

— Значит, деньги внесли прежде, чем получили документ.

— Или прежде, чем завершили заранее согласованный обмен.

Матиас сжал руки.

— Я не соглашался.

— Вы встретились добровольно, — сказал Роберт.

— Мне передали записку, что речь о лечении Лины.

— Вы не сообщили начальнику.

— Потому что тогда меня бы отстранили от маршрута, а встречу запретили. Я хотел только услышать предложение.

— Какое предложение вы ожидали? — спросила Эмма.

Матиас закрыл глаза.

— Не знаю.

Роберт ничего не сказал. Его молчание было точнее обвинения.

— Знаете, — мягко сказала Эмма. — Иначе вам не было бы так стыдно до вопроса.

Курьер долго смотрел в пол.

— За неделю до этого я думал продать копию маршрута. Не сами показания. Только время перевозки другому человеку, чтобы он перехватил футляр. Мне казалось… если я не открою его сам, это не то же самое.

— Сделали? — спросил Роберт.

— Нет. Никому не говорил. Никто ещё не предлагал. Но когда пришла записка про Лину, я подумал, что кто-то узнал.

— И пошли.

— Да.

— Это войдёт в отчёт как добровольно сообщённый мотив и сокрытие контакта, — сказал Роберт.

Матиас побледнел.

Эмма почувствовала резкое желание возразить. Мысль о больной младшей сестре сразу нашла Тиля: если бы ему требовалось лечение, разве она не пошла бы на встречу? Не выслушала бы? Может быть, солгала бы себе теми же словами — только маршрут, только разговор.

Она представила восемьдесят крон на столе мастерской. Йорен мог заработать их за месяцы, если не есть и не покупать дерево. Марта продала бы запас ткани. Ларс нашёл бы человека, способного одолжить, и слишком поздно спросил бы о цене. Эмма пошла бы на встречу.

Пошла бы — не означало отдала бы.

Но теперь она понимала, почему Роберт не считал сам приход невинной случайностью.

Но Матиас сам разрешил сообщить. Доброта к нему не давала права сделать признание неслышимым.

— Он ещё ничего не продал, — сказала она.

— Я этого и не утверждал, — ответил Роберт.

— Но вы уже решили, что встреча была обменом.

— Это рабочая версия.

— Моя — что он отказался, и после этого с ним что-то сделали.

— На чём она основана?

Эмма хотела сказать: на том, как он говорит о сестре. Но это было чувство, не доказательство. Она посмотрела на свои три столбца.

— На сочувствии, — признала она. — Значит, пока ни на чём.

Роберт чуть кивнул.

— Моя версия основана на встрече, платеже и мотиве. Но я ожидал признания ещё до того, как вошёл сюда. Это тоже предубеждение.

Эмма не ожидала от него такого ответа.

Освальд подал голос впервые за весь разговор:

— Теперь, когда все признали собственную способность ошибаться, можно заняться чужой.

Эмма попросила Матиаса ещё раз описать ощущения. Дождь. Пять ударов. Горечь. Мокрая шерсть. Правый ботинок. Рука на плече. Тепло за ухом. Облегчение, похожее на известие, что сестра переживёт ночь.

— Кто-нибудь раньше говорил вам: «Теперь вам не о чем беспокоиться»? — спросила она.

Матиас вздрогнул.

— Да. Лекарь в старой лечебнице. Когда Лина болела первый раз. И в пропавшие часы… Кажется, тоже.

— Вы слышите голос?

— Нет. Только знаю слова.

Эмма встала перед каменной чашей. Роберт занял место снаружи круга, Освальд — у её левого плеча.

— Решение? — спросил наставник.

Она посмотрела на Матиаса.

— Я войду. И буду искать только два часа и необходимые ориентиры.

Стражу в зал не пустили, наручники сняли у самого порога.

Это оказалось важнее, чем Эмма думала.

— Господин Лорк, — сказала она, — пока ваша ладонь лежит на камне, я внутри. Уберёте — я выйду. Немедленно и без обсуждения.

— А если я уберу случайно?

— Тогда мы начнём заново.

— А если я уберу нарочно, потому что вы подойдёте близко к чему-то моему?

Роберт, стоявший у двери, шевельнулся. Эмма не оглянулась.

— Тогда мы тоже начнём заново, — сказала она. — И я запишу в отчёте, что вы остановили просмотр, потому что имели на это право. Не потому, что вам есть что скрывать.

Матиас смотрел на неё несколько секунд, потом положил руку на чашу.

Рука была холодная и дрожала.

Эмма произнесла вслух: ключ Матиаса Лорка, взятый по судебному разрешению; ищу два часа между пятью и семью вечера семнадцатого сентября; не ищу ничего о его сестре.