Осколки

Здесь были списки захваченных у кардийца трофеев, людей, лошадей и слонов. Поимённый перечень одних только младших командиров, декадархов, синтагматархов, поражал своей внушительностью. Но можно ли доверять этим людям? Пленным сатрапам, присягнувшим вчера победителю, точно нельзя. Эвдама, сатрапа Индии, захваченного во время битвы слонов, Антигон сразу же казнил, отомстил за давнюю обиду. Но остальных пощадил. Посмотрят на судьбу Эвдама и сделают выводы. Полезный урок. Они ещё пригодятся. Как и их люди.

За пологом послышался шорох.

– Кто там? – спросил Антигон.

Вошёл раб-постельничий.

– Господин, тебя хочет видеть твой сын.

– Пусть войдёт.

Антигон грустно усмехнулся. Деметрий всегда входил к нему без доклада стражи, в любое время, но сейчас, когда в лагере несколько тысяч бывших врагов, следовало принять меры предосторожности.

– А ты кликни Ономарха и пусть он приведёт Сибиртия.

Раб поклонился и исчез.

Деметрий вошёл, вернее ворвался в покои и с ходу принялся извергать молнии.

– Отец, это бесчестно! Это недостойно! Мне ненавистна сама мысль, что весь наш род навеки будет заклеймён позором из-за твоего деяния!

– Я отдал приказ к выступлению на рассвете, – спокойно сказал Антигон, – тебе сообщили?

– Ты меня не слышишь?!

– Прекрасно слышу. Хотя я и стар, но от глухоты оградили меня боги. И я, пока ещё твой военачальник, задал вопрос – тебе сообщили о моём решении?

– Да, стратег, – вытянулся в струну Деметрий, – твоё приказание будет исполнено.

– Остыл немного? Хорошо. А то ты сейчас словно Зевс во гневе, – голос Циклопа был сух и спокоен, ни одной ноткой он не выдавал далеко не ровное течение мыслей полководца, – видно мне надлежит довольствоваться тем, что ты употребил слово "деяние", хотя весь твой облик однозначно кричит – "злодеяние". И на том спасибо, сын.

Деметрий поджал губы и чуть потупил взгляд.

– Прости меня, отец. Я вышел из себя, догадавшись о твоём втором решении, которое ты не счёл нужным мне сообщить. Ты решил заморить Эвмена голодом? К чему эти мучения? Не милосерднее ли просто казнить? Хотя сама мысль об этом разрывает мне сердце.

– Я вижу. Перед тобой тут был Неарх. Едва не на коленях умолял пощадить Эвмена. По старой дружбе. Во всём войске только двое вас и сыскалось, заступников. А всё прочие жаждут крови и мести. "Он убил Кратера! Казни его, Антигон! Отомсти!"

– Он не убивал Кратера, – сказал Деметрий, – ты прекрасно это знаешь. Кратер пал в честном бою. Победа над столь достойным полководцем лишь добавила Эвмену славы. А вот нам его кровь принесёт одно только бесчестье.

– Ты ещё очень молод, сын, – покачал головой Антигон, – и очень похож на Александра. Тот тоже поначалу хотел понравиться всем. Хотя с первого дня царствования руки его уже были по локоть в крови.

– Спасибо и на том, не назвал его своим привычным словечком – "сынок упырихи", – сквозь сжатые зубы проговорил Деметрий.

– Да потому что так оно и есть, кривись, не кривись. Пока эта мстительная тварь жива, и за тридевять земель нельзя ощущать себя в безопасности. А что до Кратера… Верно, кардиец тогда всех нас удивил, мало не показалось. Какой-то грамматик взял и одолел самого доблестного, самого способного полководца. Тебе, понятное дело, привиделось в том славное деяние, а вот македонянам почему-то нет. Все любили Кратера.

– Любили... Любили, да. Но если бы не твои шептуны, которые взбаламутили всех, никто бы не стал бросаться этим словами – "враг государства". Селевк подло убил Пердикку, избранного всеми регента – ты на это и слова не сказал. А Эвмен победил в честном бою, но он враг государства. Ещё бы, ведь он чужак, а Селевк – "свой сукин сын".

– Это называется – "политика". Ты с малолетства выучен быть воином и полководцем, но сие тонкое искусство тебе ещё предстоит постичь.

– Искусство лжи, – скривился Деметрий.

Антигон усмехнулся.

– Меня всегда восхищала твоя прямота. Люди непременно пойдут за тобой, такой вождь приглянется каждому. Таким был, вернее, таким казался нам всем Александр. Знаешь, когда я говорил с теми, кто неотлучно находился подле него все двенадцать лет его царствования, то видел – пелена спала с их глаз только после его смерти. А мне из Фригии довелось разглядеть куда больше, хотя я и крив на один глаз.

Деметрий не ответил. Некоторое время оба молчали, потом юноша спросил:

– Ты знаешь, что там снаружи кричит Антиген?

– Знаю.

– Мы с Неархом просим тебя. Допустим, Неарх тебе никто, но я-то твой сын. И я тебя прошу. Нет, умоляю. Хочешь, на колени встану?

– Если и правда встанешь, я тебя отхожу палкой по спине, как в детстве, когда ты воровал сласти.

Деметрий и ухом не повёл.

– Мы тебя просим пощадить Эвмена. Антиген не просит. Он требует убить его! Он требует! Он, видите ли, оскорблён тем, что Эвмен всё ещё жив!

– Этот бешеный шакал совершенно потерял берега, – кивнул Антигон, – думает, если оставил за собой поле, так уже самого Зевса за яйца схватил. Ничего, его черёд тоже придёт.

– Да ты не слышишь меня, отец! Не желаешь слышать! Он требует, и ты собираешься исполнить его требование! И это видят все!

– Люди запомнят не крикунов, а то, как те кончат. А что касается судьбы Эвмена… Пойми, сын, его нельзя оставлять в живых. Даже лишённый войска, скованный, он остаётся знаменем для Полиперхонта и Олимпиады. Все помнят, что его-то точно нельзя списывать со счетов, пока он дышит. Списали уже раз, когда я запер его в Норе, и что было потом? Хитрый лис вырвался из ловушки, снова создал войско. Из ничего. Завладел царской казной и опять начал одерживать победы! И даже сейчас едва не победил, наша судьба висела на тонком волоске, и весь тот волосок – удача Пифона! Нет, если я послушаюсь тебя, это повлечёт большие беды в будущем.

– Ты боишься собственной тени, – с вызовом сказал Деметрий.

Антигон поднял на него взгляд. Другой бы уже начал опасаться за свою шею, но своего сына, позднего ребёнка, первенца, Циклоп слишком обожал, чтобы гневаться на слова, которые, если подумать, вполне могли сойти за правду.

– Ты ведь сам сейчас сказал – нас только двое с Неархом, кто просит о милосердии. Все остальные жаждут крови кардийца. Он заочно приговорён к смерти. Ты щедро посеял семена ненависти к нему и успешно пожинаешь плоды. Знамя в руках Полиперхонта, говоришь? А сдюжит ли он там, в Элладе, где кроме наших людей ему противостоит ещё и Кассандр? Особенно когда мы закончим наводить порядок в Верхних сатрапиях и вернёмся на запад. А много ли войска у Олимпиады? Они же цеплялись за Эвмена, как утопающий за соломинку. Неужели ты боишься их?

– Я никого не боюсь, – спокойно ответил Антигон, – я всего лишь терпеливо расчищаю Авгиевы конюшни для тебя. Мне шестьдесят пять лет, сын. Долго не проживу. Тебе девятнадцать – вся жизнь впереди. Я хочу, чтобы ты шёл прямо, гордо вскинув голову и не оглядываясь. Оставь Эвмену жизнь и оглядываться ты будешь.

– Но ведь есть и другой путь, – не сдавался Деметрий, – сейчас он враг, но мог бы стать союзником. Столько достоинств в одном человеке. Всегда проще убить. За эти три дня ты так и не пожелал увидеться с ним. Почему? Чувствуешь, что правда не на твоей стороне? Отец, прошу тебя снова – поговори с ним. Отвергнет – содержи как почётного пленника и заведи разговор ещё раз через полгода, через год. Он, наконец, поймёт. Увидит, что люди, что окружают тебя, служат не за страх. Увидит, что это ты тот пресловутый "Наилучший", названный в последнем вздохе Александром.

– Про “наилучшего" всё выдумал Птолемей. Нет, Деметрий. Мне Эвмен служить не станет. Хотел бы я иметь такого соратника, что с подобным рвением будет продолжать мои начинания. Но Эвмен ведь не из пустого упрямства пытается собрать осколки царства. После Норы я уверен – сын Александра и Барсины жив и рано или поздно кардиец вытащит его из небытия. И вот тогда... Неарх, мой и твой друг, наш верный союзник, восемь лет назад он ратовал за Геракла. За кем он пойдёт, когда кардиец предъявит всем мальчика? Ты уверен, что он останется нашим другом?

Деметрий не ответил.

– За восемь лет все насмотрелись на последствия решения в Вавилоне. – продолжил Антигон. – Кардиец умный, он сразу понял, куда всё придёт. Если бы ублюдка Божественного провозгласили царём сразу, вряд ли бы что-то изменилось. Какая разница, как зовут царя, если он не может править? А вот сейчас мальчишке уже двенадцать. Скоро возраст эфеба. Совсем скоро он будет пригоден в цари и Эвмен его всем предъявит. Я уверен, он сумеет доказать, что пытается посадить на трон не самозванца. Наверняка всё предусмотрел.

– Ты всё решил… – мрачно пробормотал Деметрий, – я бесполезно сотрясаю воздух.

– Не бесполезно. Я многое увидел в тебе сейчас. И не скрою, мне понравилось увиденное. Ты всё поймёшь, когда станешь старше, когда доживёшь до моих лет.

– Ты ведь велел Ономарху допросить Эвмена? – Спросил Деметрий после недолгой паузы. – Пытался узнать, где он прячет мальчика?

– Кардиец молчит. Я не отдавал приказ Ономарху на допрос с пристрастием. Эвмен умрёт, но не скажет. Это не тот человек, из которого клещами можно вытянуть что-то помимо его потрохов. Пусть он умрёт без мучений и унесёт тайну в могилу. Кто без него её откроет и предъявит доказательства? Никто ничего не знает, иначе за столько лет уже бы разболтали. Поверь, я людей знаю. Очень немногие способны хранить тайны. Они их тяготят, нутро жгут.

Деметрий вздохнул.

– Как ты поступишь с Антигеном и аргираспидами?

– А как бы ты поступил с предателями?

– Предавший раз, предаст снова, – твёрдо ответил Деметрий, – Антиген заслужил смерть.

– Да будет так, – кивнул Антигон, – но с аргираспидами я поступлю иначе.

– Примешь к себе на службу? – удивлённо поднял бровь Деметрий, – этих подлых мерзавцев?

– Вознагражу.

Деметрий скривился.

Постельничий откинул полог, пропуская внутрь Ономарха и Сибиртия. Антигон глазами указал Ономарху, где встать. Тот повиновался и застыл со сложенными руками на груди.

Сибиртий, сатрап Арахосии, недавний союзник Эвмена, низко поклонился. Едва не до земли. Поначалу он последовал за Певкестом, но быстро передумал и наутро после сражения прибежал к Антигону, униженно моля о милосердии. Циклоп простил его и даже обласкал, не стал отнимать сатрапию. Антигон тяготился походом на восток, ибо слишком многое сейчас решалось на западе. Следовало возвращаться, но сначала нужно навести здесь порядок. Не желая сверх необходимости распылять силы и разбрасываться преданными людьми, Антигон оставил части побеждённых сатрапов их владения. Те, что были не очень важны и слишком отдалены.

– У меня есть к тебе дело, почтенный Сибиртий. "Серебряные щиты" оказали мне услугу, которая заслуживает щедрой награды. Старейшие воины нашего великого царя, самые доблестные из нас, достойны великой чести – охранять самые отдалённые рубежи царства. Поручаю их тебе. Раздели их, и распредели по крепостям в своей сатрапии. Выбери самые восточные. Сделай всё без шума и волнений и будешь вознаграждён. В Македонию не должен вернуться ни один из них.

Антигон посмотрел на сына. Лицо Деметрия всё время оглашения приказа оставалось непроницаемым. Встретив взгляд отца, он еле заметно кивнул и вышел из шатра. За ним, пятясь и кланяясь, последовал Сибиртий.

Антигон посмотрел на Ономарха.

– Обставишь дело так, чтобы всё указывало на Тевтама. Когда он отбудет из лагеря, догонишь и прилюдно свершишь суд. Ты всё понял?

Ономарх коротко кивнул.

Нисса, Каппадокия. Четыре месяца спустя

– Мама! Мамочка! – детский голос звенел в залитом солнцем мраморном портике, словно серебряный колокольчик.

– Стой, куда летишь! Лоб расшибёшь!

– Мама, смотри, что у меня!

Темноволосая девочка лет семи, босая и растрёпанная (и когда успела, ведь вроде бы только что заплетали), одетая в пёструю рубаху до колен, всю перепачканную в песке, подлетела к красивой молодой женщине с печальными глазами. Протянула раскрытую ладошку.

– Что тут у тебя? Зуб. Второй уже.

– Мамочка, я тебя люблю! – девочка ткнулась в живот, кольнув женщину выбившейся из волос бронзовой заколкой.

– Тихонько, глупая, забодаешь меня. Ну-ка дай, я посмотрю.

Дочь послушно открыла рот. Ртаунийя осторожно коснулась пальчиком зубов.

– Ещё один качается. Скоро молочные выпадут и вырастут настоящие, крепкие. Будешь зубастая-зубастая!

– И Спитаму укушу!

– Не надо его кусать, что он тебе плохого сделал?

– Он дурак!

– Ты сама виновата, сперва задираешь его, потом сама же и ревёшь. Он хоть и младше тебя, а уже сильнее. Не зря же его зовут Спитама. Ты где у меня так извозилась?

Ртаунийя отряхнула дочь, та вырвалась, запрыгала вокруг матери.

– Всё равно он дурак!

– Ратика, я сейчас тебя накажу, засранка, – погрозила пальцем Ртаунийя, – ну-ка скажи, что имя брата означает на языке батюшки.

Дочь шмыгнула носом, послушно произнесла по-эллински:

– "Обильный силой".

– Вот. Не задирай Спитаму больше, а то он тебя ещё больнее побьёт.

Девочка отвернулась, изображая обиду.

– Ну, не дуйся, иди обниму. Молодец, уже лучше говоришь, – похвалила Ртаунийя, – почаще с Геликой говори, а то скоро батюшка приедет и рассердится.

Женщина поцеловала девочку в щёку. Той надоело обниматься.

– Пусти, я побегу!

– Ну, беги.

Ртаунийя долго смотрела ей вслед, грустно улыбаясь. Давно ли Ратика была совсем крохой, а уже носится, как лань. Не удержать. И всеми командует. Царица... Не зря же её истинное имя – Ратахшахра. "Дар царства". Ратика, "Старательная" – просто ласковое детское прозвище.

Сына Ртаунийя звала персидским именем только при дочери и ещё в присутствии старого Фравартиша. Это имя – то немногое, что ей останется от обожаемого мальчика, когда он уйдёт в мир мужчин. На людях он всегда был Филиппом. Спитамой звать нельзя. Македоняне помнят, как другой Спитама-Спитамен накостылял им в Согдиане и Бактрии.

Филиппом сына назвал его отец. В честь великого царя. Дочь, конечно, тоже носила македонское имя – Ланика, но до девочки пока македонянам нет дела.

Ртаунийя была младшей дочерью хшатрапавы Артавазды, Артабаза, одного из самых родовитых вельмож великого хшаятийи хшаятийянама Дарайавауша, царя царей Дария Кодомана.

Когда великий Искандер вернулся из Индии, он пожелал женить своих друзей на знатных персидских девушках. В их числе оказалась и Ртаунийя. Ей говорили, что её мужа царь одарил великой честью – можно сказать, породнился с ним через неё. Старшая сестра Ртаунийи, Барсина, когда-то была любовницей царя и даже родила ему сына.

Имя мужа она смогла правильно выговорить далеко не сразу. Иные из царских друзей отослали жён тотчас после того, как отгремели свадьбы в Сузах. Лишь немногие, в их числе Эвмен и Селевк оставили их подле себя. Селевк влюбился в свою Апаму без памяти. Эвмен долго привыкал к Ртаунийе, Артонис. Был нежен и ласков, но она всё же чувствовала в нём некую холодность. Однако всё потом наладилось, он привязался к ней.

Родилась дочь. Эвмен назвал её Ланикой, в честь кормилицы царя. Говорил, что хотел сделать ему приятное, ибо царь в те дни переживал большое горе – не так давно умер его лучший друг, Гефестион.

Ртаунийя согласилась. Муж – господин. Его слово – закон. Ланика, так Ланика. Хотя для неё, персиянки, такое имя девочки звучало странно7. Сама она тайно дала дочери другое имя, но и то потом переиначила в Ратику. Так меньше косых взглядов.

Когда Искандер умер, Эвмен ушёл завоёвывать Каппадокию, а потом перевёз сюда семью. Здесь родился Филипп. Эвмен почти не бывал дома, всё время воевал.

Последний раз Ртаунийя видела его три года назад прежде, чем он ушёл на восток.

Ратика тогда его испугалась, не видела год (несколько месяцев Эвмен провёл в Норе), но потом посидела на руках у отца, подобрела. Только недовольно морщила носик, дескать батюшка, когда целует, больно колется бородой.

"Ты что, ёжик?"

Отец заулыбался. Сказал, что одичал на войне. Бороду сбрил.

Эвмен писал жене часто, вот только забрался в такую даль, что письма шли долго. После смерти Искандера сатрапы скверно следили за работой почтовых станций, созданных некогда Ахеменидами. Вот уже несколько месяцев от мужа не было вестей. Ртаунийя беспокоилась, спрашивала Фравартиша, немногих приставленных к ней македонян, нет ли новостей. Те разводили руками.

Женщина знала, что муж потерял почти всё, что имел, что и его сатрапия теперь принадлежит другому, но здесь, в тихой окраинной Ниссе "фригийцам", слугам Антигона, не было до неё и детей дела.

В Каппадокию, "Страну прекрасных лошадей" пришла весна, сошёл снег и горные реки наполнились до краёв. Повсюду распускались цветы, даже бурая каменистая равнина к северу от Ниссы превратилась в пёстрый ковёр.

Ярко светило солнце, и женщина подставила лицо его тёплым лучам. Блаженно прикрыла глаза, прислонилась к разогретой колонне.

"Всё будет хорошо. Он вернётся…"

– Госпожа моя? – услышала она голос Фравартиша.

Старый воин отца, приставленный к ней в качестве телохранителя, искал хозяйку.

– Я здесь, Фравартиш. Что случилось?

– К тебе прибыли люди твоего супруга, госпожа.

– Письмо? Они привезли письмо?

– Я не знаю, госпожа. Но они не похожи на обычных гонцов. Это Иероним и Антенор.

– Они же не расстаются с мужем, – удивилась Ртаунийя, – что они здесь делают? Пригласи их поскорее.

Фравартиш кивнул и вышел. Через некоторое время в портик вошли два измождённых человека в запылённых дорожных плащах. Она хорошо знала обоих.

Иероним шагнул вперёд.

– Радуйся, госпожа моя, Артонис, – произнёс он негромко. Осёкся.

Мрачный Антенор не двинулся с места. Он прижимал к груди какой-то объёмный свёрток. Было видно, что полотно скрывало нечто тяжёлое.

– Что случилось? Почему вы здесь?

– Мы… – начал Иероним, но замялся. Было такое ощущение, что в горле у него стоял ком.

Кардиец оглянулся на Антенора. Тот принялся бережно разворачивать свёрток. В лучах солнца засверкало начищенное серебро.

Это была урна.

Ртаунийя почувствовала, что ноги её не держат, схватилась за сердце и начала оседать на землю. Фравартиш и Иероним подхватили её.

– Мама! – раздался детский вскрик.

Из-за колонны выглядывала девочка. Антенор перехватил её испуганный взгляд, недоумевающий, почему мама вдруг закрыла лицо руками.

На его загорелой грязной щеке заблестела светлая полоска.

– Ты позаботишься о них? – спросил он Иеронима позже.

– Конечно, – ответил тот, – они мне, как родные. Может быть, ты всё-таки останешься?

Антенор покачал головой.

– Тут всё приберёт к рукам Антигон.

– Да, – согласился Иероним, – но за Артонис и детей не беспокойся. Антигон благороден и не причинит им вреда.

– Благороден? – недобро усмехнулся Антенор, – какой же ты всё-таки доверчивый, Иероним. Циклоп убил Эвмена.

– Это сделал Тевтам, – устало, будто объясняя нерадивому ученику прописную истину, сказал Иероним, – и он уже заплатил за своё преступление.

– Ага, прямо посреди лагеря Циклопа. Зашёл в шатёр, который охраняла целая толпа людей Циклопа. И подло убил. А потом спокойно уехал с Сибиртием. Я уже большой мальчик, Иероним. Не верю в сказочки для простаков.

– Мы обсуждали это тысячу раз, – отвернулся Иероним, – и я снова прошу тебя, не называй его Циклопом.

Антенор перегнулся через перила террасы, расположенной над крутым обрывом, и сплюнул вниз. Старая песня, слышанная ещё в Норе. Антигон снова приветил Иеронима, снова обаял, сразил обхождением. И вот результат – кардиец опять растаял, как масло на солнце. А как же Эвмен? Ну как… Так получилось. Печально, конечно. Великий человек. Иероним непременно напишет о нём книгу. За четыре месяца в пути Антенор устал слушать бредни про благородного Антигона и его сына, в коем кардиец уже видел второго Александра. Как он доблестен, великодушен, умён и красив. Тьфу…

Антенор давно уже решил для себя, что в Ниссе не останется. Нет-нет, да начинала покалывать совесть – получалось, что он бросал семью Эвмена на произвол судьбы. Отдавал в руки Циклопа.

Когда они пересекли Евфрат, Антенор вспомнил про Фарнабаза. Брат Артонис вроде бы точно был ещё жив. Фарнабаз сражался с Эвменом против Кратера, но исчез из виду после поражения при Оркиниях. Позже Антенор слышал о нём, как о вполне живом и здравствующем, но было это давно, и где он находился сейчас – неизвестно. Идею отвезти к нему Артонис с детьми пришлось оставить. К тому же горячо воспротивился Иероним.

"Чтобы дети Эвмена воспитывались персом? Не бывать тому!"

Отмёл Антенор и мысль отвезти семью Эвмена к Барсине. Слишком рискованно. Не пришло ещё время.

На пороге Ниссы Антенор твёрдо знал, что не останется. Сейчас после того, как увидел глаза этой девочки, он уже не был так уверен, что поступает правильно. Пришлось ломать себя. А совесть? Совесть неплохо топится в вине.

– Ты окончательно решил? – спросил Иероним.

– Да. Уйду завтра на рассвете.

– Зря. Зря ты так относишься к Антигону. Не таков он, как думаешь. Жаль.

– Прошу тебя, избавь меня от всего этого.

Антенор собрался покинуть террасу. Иероним задержал его.

– Куда ты пойдёшь, друг?

Антенор долго молчал, прежде чем ответить.

– Не знаю. Ойкумена велика и дорог в ней много.

Иероним вздохнул. Антенор зашагал прочь. Остановился. Повернул голову и бросил через плечо.

– И вот ещё что, Иероним. Если ты всё же напишешь свою книгу, как собирался, не пиши ничего обо мне.