Осколки

Иные дурни утешаются тем, что, мол, в Афинах теперь просвещённый правитель, Деметрий Фалерский. Вот кто исключительно природным красноречием и заботой об отчизне выдвинулся. Кто сказал – "он друг Кассандра"? Ну друг. И что? А уж как он о народе-то печётся. Как он философам покровительствует. Искусства любит. Статуи особенно. Свои. Их уже хорошо так за сотню перевалило и конца-края этому не видать. И пеший он, и на коне, и в колеснице. Меди потрачено несчитано. За чей счёт, интересно? За ваш, вестимо, граждане афинские.

Спарта раздавлена на боле боя под Мегалополем, пятнадцать лет очухаться не может. Козы давно уже слизали соль с камней, когда-то бывших Семивратными Фивами. Афины уцелели, но утратили свободу. Могущество трёх бывших гегемонов кануло в Лету. Но свято место пусто не бывает, и если где-то убыло богатство, процветание и влияние на соседей, то в другом месте прибыло. Этим другим местом стал остров, отделённый от Карии узким проливом.

Родос.

Город, одноимённый с островом, совсем молод, века не исполнилось. Однако богатеет не по дням, а по часам – расположен очень уж удачно, вся морская торговля через него идёт.

Не всё для островитян удачно складывалось. Боги завистливы к могуществу смертных. Особенно, если те поклоняются не им. Родос, город Гелиоса, уже трижды переживал разрушительные наводнения. Прошлогодний потоп по силе многократно превзошёл предыдущие. С небес обрушился невероятной силы ливень и град. Градины весом в мину и даже больше проламывали крыши. Чудовищные потоки воды рушили здания, не щадили храмы. Даже городские стены не устояли перед ними. Погибло множество людей.

Не повезло тогда и родосскому пандокеону, государственному заезжему двору, что располагался возле храма Диониса. Этот район сильнее всего пострадал от завистливой ярости Громовержца. Многие дома до сих пор не были восстановлены. После бедствия первенство по части гостеприимства быстро захватил частный заезжий двор "Золотая рыба", который находился на возвышенности возле акрополя и почти не пострадал. Здесь, в удалении от порта, было и потише, и почище. Меньше шаталось портовой голытьбы. Опять же, слыханное ли дело, хозяин содержал повара, который готовил обеды для постояльцев. Разумеется, комфорт, какой только в финикийских городах и, как говорят, в Александрии имеется, оценили по достоинству посланники сатрапов и стратегов, которые активно искали союзничества набиравшего силу Родоса.

Третьего дня их ряды пополнились несколькими важными мужами, что сошли на берег с прибывшего из Александрии корабля в сопровождении двух дюжин телохранителей и рабов. Уведомив кого следовало о своём визите, мужи предались отдыху, но продлился он недолго – уже не первый год посланники сатрапа Птолемея почитались на Родосе чуть ли не самыми желанными гостями. Их не заставили ждать.

Когда всё посольство в сопровождении почётного встречающего эскорта отправилось к акрополю, один человек отделился и двинулся в ином направлении. То был мужчина лет сорока пяти. Облик он имел, в сравнении с товарищами, довольно скромный, если даже не сказать – неброский, хотя другие послы общались с ним, как с равным по званию.

Звали его Аристомен. Переговорам и обязательному симпосиону он предпочёл прогулку по городу. Потолкался на агоре, заглянул в десяток-другой купеческих лавок, ничего там не купив, после чего до позднего вечера обивал пороги портовых кабаков. В общем-то он имел вид праздного зеваки.

Досужие люди пусть гадают, чего его так манили разнообразные злачные места, но планам его явно суждено было измениться.

Вечером второго дня какой-то мальчишка сунул ему в руку кусок папируса и сразу умчался. Аристомен прочитал послание и продолжил себе слоняться, как ни в чём не бывало.

Однако нынешним утром он из "Золотой рыбы" никуда не вышел. Ел, пил, никуда не торопился. Будто кого-то поджидал. Сидел в одиночестве в обеденном зале "Золотой рыбы" за столом, заставленным недешевой снедью, вёл ленивую беседу с хозяином и поминал добрым словом прежнего пандокевста, с коим раньше приятельствовал. Тот бедняга не пережил потопа.

Ожидание его было вскоре вознаграждено. В дверях появился человек в запылённой хламиде. Он был несколько старше Аристомена, в некогда угольно-чёрной бороде густо серебрилась седина. Обликом, одеждой, он от македонянина ничем не отличался, хотя по крови наполовину был персом.

Аристомен пил вино, сидя за добротным дубовым столом, к которому никогда не прикасался нож подвыпившего моряка, из тех, что в каждом портовом кабаке норовят, забавы ради, вырезать на столешнице рисунок или надпись непристойного содержания.

Вошедший подсел к нему.

– Будь здоров сто лет, дорогой, – приветствовал он Аристомена.

Речь его отличалась чистым ионическим выговором, однако от эллинского "радуйся" он воздержался.

– Здоровья и тебе, Фарнабаз, – ровным голосом ответил Аристомен, – присаживайся, присоединяйся. У меня тут хиосское, баранина.

– Смотрю, не бедствуешь, – заметил названный Фарнабазом.

– Грех жаловаться.

– Хорошо, видать, Лагид кормит?

– С чего ты взял? – спросил Аристомен, выковыривая застрявшее между зубами мясо.

– Ты прибыл с его людьми.

– Следил за мной? – усмехнулся Аристомен.

– Не поверишь, случайно тебя в городе увидел, – улыбнулся Фарнабаз.

– Ну увидел и ладно. Лет-то сколько минуло. Зачем встречи искал? Неужто старые счёты хочешь свести? – поинтересовался Аристомен ровным, даже с некоторыми ленивыми нотками, голосом.

– С тобой-то? – хохотнул Фарнабаз, доставая нож, – не льсти себе. То, что ты меня тогда вязал там, у Хиоса, не ставит тебя даже в самый хвост очереди моих врагов. Опять же, я помню, каким приятным собеседником ты оказался.

– Ну а как же, – улыбнулся в ответ Аристомен, – не каждый день выпадает такая удача.

– Да уж, "удача". Я, признаться, тебя увидев, очень удивился. Думал, Александр тебе давным-давно голову оторвал, за то, что такого важного пленника упустил. Но, хвала Светозарному, я вижу, что она всё ещё на твоих плечах.

– Да, боги строги, но милостивы, – покивал Аристомен, наливая Фарнабазу вина и разбавляя водой.

Тот принял чашу.

– Твоё здоровье.

Отпил. Богам жертвовать не стал.

– Сходил, стало быть, с царём до края света?

– Нет. Остался в Египте.

– А-а, – протянул Фарнабаз, отрезая себе кусок баранины.

Аристомен некоторое терпеливо ждал, пока гость прожуёт, однако пауза затягивалась, и он не выдержал.

– Сам-то как поживаешь?

– Ну, скажем так, похуже чем ты, – ответил перс с набитым ртом, – если с самим собой прошлым сравнивать. А так… Вполне. Десятком кораблей владею. Торговля хорошо идёт. Не бедствую.

– Не тоскуешь о прошлой жизни, купец Фарнабаз?

Перс вскинул на македонянина взгляд, который рассказал Аристомену многое.

– Не слыхал я, – негромко проговорил македонянин, – чтобы кто-то, имевший власть, даже и меньшую, чем у тебя была, вот так запросто с ней расстался. Может такое и бывало, но что-то с ходу не припомню. Разве что твоего отца. Но он, если мне не изменяет память, отказался от власти по старости и ослабшему здоровью.

Фарнабаз не ответил. Выпил залпом и потянулся к кувшину-онхойе.

– Так чего ты от меня хочешь, достойнейший сын своего отца? – спросил Аристомен.

– Рассказать тебе хочу кое-что. Историю одну.

– Ты меня, значит, собирателем историй считаешь?

– Скажи ещё, будто я ошибся. Я, знаешь ли, людей расспрашивать тоже умею. И что-то мне подсказывает, будто твой господин очень заинтересуется этой историей.

– Что ж, я бы рад послушать, но привык, что хорошие истории имеют цену.

– Неужели тебе нечем заплатить? – удивился Фарнабаз и обвёл стол ножом, как указкой, – я думал, ты сейчас в достатке.

– В достатке. Я, дорогой друг, вполне способен оценить очень хорошую историю из уст купца, но не имею ни малейшего понятия, во сколько мне встанет история бывшего сатрапа.

– Меня не интересуют деньги, – ответил Фарнабаз.

– Что тогда, если не деньги?

– Ничего.

– Ничего? – заломил бровь Аристомен.

– Ничего, – подтвердил Фарнабаз и пояснил, – видишь ли, если после моего рассказа дела пойдут так, как мне хотелось бы, я получу своё независимо от желания твоего или Птолемея расплатиться.

– Признаться, ты меня заинтриговал, – Аристомен подпёр подбородок кулаком, – я весь обратился в слух.

С их последней встречи прошла целая жизнь, ни много, ни мало – восемнадцать лет. Тогда Фарнабаз, старший сын могущественного сатрапа Артабаза и сам сатрап, владетель Геллеспонтской Фригии, после смерти своего родного дядьки, родосца Мемнона, главнокомандующего персидскими войсками в Ионии и на островах, присоединился к флотоводцу царя царей Автофрадату. Вместе они баламутили эллинов-островитян, надеясь оторвать их от Александра, дошедшего к тому времени до Финикии. Помогали спартанскому царю Агису в его борьбе с македонянами. Мемнона Александр считал самым опасным своим врагом, племянник же оказался не столь искусным полководцем. В сражении возле Хиоса персы были разбиты македонским навархом Гегелохом и Фарнабаз попал в плен. Однако, когда Аристомен, в ту пору гипарет-порученец Гегелоха, вёз его к Александру, сатрап сумел сбежать.

Вскоре дело врагов Александра на западе было полностью проиграно. Антипатр, наместник Македонии, разгромил восстание Агиса. Остатки некогда внушительного персидского флота рассеялись. О Фарнабазе много лет почти не вспоминали. Лишенный власти, богатства, потерявший почти всех своих людей, он осел на Родосе, у родичей своей матери-эллинки.

Остальные сыновья Артабаза вместе с отцом продолжали сражаться против Александра на востоке. Когда Дарий потерпел окончательное поражение, потерял царство и жизнь, Артабаз с сыновьями покорился победителю. Все они, кроме Фарнабаза, поступили на службу к Александру. Престарелый Артабаз даже вновь получил сатрапию, Бактрию.

Фарнабаз же так и продолжал сидеть на Родосе. В городе стоял македонский гарнизон, но наместники Александра в качестве врага бывшего сатрапа уже не воспринимали и не трогали.

Когда Александр умер, его преемники начали войну друг с другом и вот тогда Фарнабаз покинул Родос. Присоединился к Эвмену, своему зятю, и тот в битве против Неоптолема, сатрапа Армении, доверил шурину командование персидской конницей.

– Накануне того дела к войску прибыл мой брат Каувайча. Приехал из Ниссы и привёз письмо от Ртаунийи. Мы с ним почти десять лет не виделись. Обнялись, пировать стали. Вижу, что-то гнетёт его. Расспросил – молчит. Отнекивается. Не понравилось мне это. Вина ему принялся подливать, дабы разговорить, а он ни в какую. Только и смог вытянуть из него: "Хотел бы тебе, Фарнавазда, открыться, да не могу. Пока не могу. За сестру боюсь. Обдумать всё надо". Обиделся я тогда на него. Брат родной, а не доверяет.

– Так и не сказал? – спросил Аристомен.

– Не сказал. Он помянул сестру, а я подумал, не случилось ли чего с ней. Пристал к Эвмену. Он посмотрел на меня… странно. Сказал, что болела Ртаунийя по женской части, но всё обошлось и не стоит мне беспокоиться. А на следующий день была битва и славная победа. Вот только для Каувайчи она оказалась последней. Сложил он там голову.

Фарнабаз опрокинул в себя ещё одну чашу и уронил голову на грудь.

– Никогда не прощу себе… О, Светозарный Митра, почему ты в тот день наказал меня косноязычием? Почему я не смог разговорить его?

Некоторое время он молчал. Аристомен терпеливо ждал.

– Я пробыл с Эвменом ещё год, – продолжил, наконец, Фарнабаз, – а после поражения при Оркиниях наши дороги разошлись. Эвмен укрылся в Норе, а я вернулся сюда. Спустя пару лет накатила на меня тоска и захотелось родню разыскать. Братья, Аршама и Аребрдана на востоке сгинули. Артакаму выдали за твоего господина, да он её в Сузах бросил. На письмо не ответила, не знаю, жива ли. Ртаунийя ответила, только про неё знаю.

– Ещё ведь сестра у тебя есть, – осторожно заметил Аристомен.

– О ней и речь, – кивнул Фарнабаз, – Барсина. Я знал, что она в Пергаме. Написал. Не ответила. Сам поехал, а её и нет там. Опешил я, искать начал. Объездил все отцовские усадьбы. Нигде нет. Наконец, повезло мне отыскать старую Рзабару, служанку её. Жива ещё бабка была, хвала Митре. Вот она-то мне и рассказала, что давно уже, восемь лет назад, двое царёвых посланников увезли Барсину и ребёнка, а куда, то ей неведомо. И одним из тех посланников был Каувайча, потому Барсина поехала с ним спокойно и без страха. Огорчалась только Рзабара, что её с госпожой не взяли. И как в воду с тех пор Барсина канула.

Он замолчал. Аристомен некоторое время переваривал услышанное, потом заметил:

– Да уж, брат из тебя никудышный, раз ты столько лет о сестре и не вспоминал.

Фарнабаз поднял на него взгляд, но ничего не ответил.

– Зачем ты мне это всё рассказал? – спросил Аристомен.

– А ты не догадываешься, явана? – зачем-то по-персидски спросил Фарнабаз, – скажи-ка мне, где сейчас ваш царь?

– А-а… – пробормотал Аристомен. – Да, царя-то у нас уже, почитай, почти год нету.

– Скоро будет, – оскалился перс, – Антигон прибрал к рукам почти всё, чем владел Дарайавауш. Египет и Сирия остались. К гадалке не ходить – скоро, ой как скоро Циклоп назовёт себя хшаятийей. А между тем может статься, что царь-то ваш жив-здоров. И всяко уж законней Одноглазого, хотя и рождён не в браке.

– Это кто? – удивился Аристомен.

– Племянник мой, – ответил Фарнабаз, – сын Барсины.

– Ах вот оно что…

Аристомен задумчиво почесал бороду. Пробормотал себе под нос:

– Признаться, я и забыл про него. Не слышал, чтобы хоть кто-то вспоминал про мальчика…

– Того Эвмен и добивался, – кивнул Фарнабаз.

Македонянин поднял на перса взгляд.

– Причём здесь Эвмен?

– А при том, – ухмыльнулся бывший сатрап, – что повезло мне отыскать того македонянина-фрурарха11, кто тогда в Пергаме гарнизоном командовал. И рассказал он мне, будто тот, второй, который с Каувайчей приехал, предъявил знак ангара12 и подорожную, выданную Эвменом. Заметь – не Пердиккой. Да и сам посуди, кто ещё из ближних Александра стал бы печься о Барсине, прятать её от остальных, как не мой дорогой зять? Дела семейные.

из себя Аристомен.

Он довольно долго молчал, переваривал услышанное. Наконец, неуверенным тоном сказал:

– Ну вот не нашёл ты сестру с племянником, что логично. Прятать их в отцовских владениях было бы величайшей глупостью, там бы в первую очередь искали. А куда Эвмен их спрятал?

– Понятия не имею, – ответил Фарнабаз.

– То-то и оно. Знали, видать, всего трое. Двое точно мертвы, а третьего как искать, если даже имя его неизвестно? Или известно?

– Не-а, – покачал головой перс, облизывая жирные пальцы, – фрурарх имени не запомнил. Но тот, вроде, представился, как гипарет Эвмена. Чай не сотни же у него порученцев было. Может я даже и знаком с ним. Может даже в одном шатре локтями толкались. Эх, знать бы имя…

– Не скажи, насчёт сотен, – возразил Аристомен. – Вот как ты от меня сбежал тогда, я к царю прибыл и от Тира до Египта при грамматеоне состоял. Тоже, по особым поручениям.

– Это за что тебе такая честь, неудачнику? – удивился Фарнабаз.

Аристомен не ответил. Смотрел в пустую чашу и поглаживал бороду.

Фарнабаз поднялся из-за стола.

– Ладно. Я своё дело сделал, кость вам бросил. Ничего взамен не прошу, думаю, сам понимаешь, какая моя выгода в этом деле.

– Погоди, – задержал его македонянин, – скажи только, почему именно мне всё рассказал? Мы знакомы с тобой еле-еле.

– А кому? – удивился Фарнабаз, – этим цареубийцам за морем? Или Одноглазому? Открываться им – всё одно, что волка в пастухи звать. Да и как-то не было оказии.

– Поэтому решил позвать зайца13? – усмехнулся Аристомен.

– Есть у меня ощущение, – ответил перс, – что твой господин в этой компании – самый приличный. Не считая зятя моего. Вот уж кто поистине был верен и благороден. Надеюсь, не дрогнул под его ногами мост Чинвад и пребывает он теперь в Доме Песни.

Он помолчал немного и добавил:

– Тебя, Аристомен, я не выслеживал и, сказать по правде, планов открыться Лагиду не имел. Со стороны глянуть – наша встреча случайна, но мниться мне – неспроста свёл нас Светозарный Митра именно сейчас. Нет здесь случайности, знак это свыше.

– Может этого эвменова ближника и в живых-то уже нет, – возразил Аристомен, – и времени прошло много, поди-ка, разыщи теперь иголку…

Фарнабаз упрямо мотнул головой.

Аристомен прикусил губу.

– Постараюсь сделать, что смогу, – пообещал македонянин и протянул персу руку с раскрытой ладонью.

Тот скосил на неё взгляд, раздумывал несколько мгновений, а потом сцепил предплечья с посланником Птолемея.

– Я живу возле храма Асклепия. Там мой дом тебе кто угодно укажет.

Сказав это, перс повернулся и вышел прочь. Македонянин ещё довольно долго просидел за столом, но ни к вину, ни к пище больше не притронулся. Думал.

В последние годы он служил в грамматеоне Ефиппа, который состоял при дворе египетского сатрапа кем-то навроде Эвмена при Александре. Для виду – грамматик, секретарь. Ефипп так же, как и кардиец в своё время, заведовал тайнами государства. Здесь, на Родосе, Аристомен по приказу Ефиппа встречался с кое-какими осведомителями. Птолемей уже давно обхаживал местных пританов и архонтов, рассчитывал заполучить остров себе в союзники и действовал не только уверениями в дружбе и подарками.

Эта случайная встреча с Фарнабазом вне всякого сомнения – большая удача. Конечно, по сути, перс всучил ему кота в мешке, но хотя бы подарил, а не продал. Кто знает, способны ли эти сведения принести хоть какую-то пользу Египту, да и вопросов без ответов они породили с лихвой, но всё же пренебрегать услышанным Аристомен не собирался.

Трудность заключалась в том, что он не мог немедленно отправиться обратно в Александрию. По заданию Ефиппа ему предстояло далее прибыть в Киликию и присоединиться там к другому египетскому посольству. Отплытие было намечено на завтра. Поистине, как нельзя более кстати они столкнулись с бывшим сатрапом.

Ну что ж… До мальчика никому не было дела восемь лет. Подождёт ещё.

Вот о чём македонянин не подумал, так это о том – не лучше ли Гераклу, сыну Александра тихо прожить всю свою жизнь в безвестности. Как-то вот не пришла такая мысль Аристомену в голову.

Глава 3. Падение

Месяцем позже. Библ, Финикия

Тёплые деньки в "Стране пурпура" начали прибывать уже в антестерионе14. В Эгеиде ещё не окончился сезон штормов, ещё дремали в корабельных сараях зимовавшие на суше крутобокие пенители морей, а в Финикии они уже вовсю распускали паруса. Каждый день всё новые и новые караваны купцов прибывали к побережью из глубин Азии, оживляли торговлю, пробуждая её от зимней спячки.

Поначалу, конечно, всех радовала подобная милость Благого Господина Баал-Хамона, но вскоре благодарственные молитвы поутихли, а косматую звезду снова припомнили. В конце месяца виноградной лозы солнце жарило уже совершенно по-летнему, вызывая тревожные мысли о грядущей засухе.

В Библе жизнь на торговой площади возле храма Баалат-Гебал15 кипела лишь в утренние часы. К полудню площадь пустела. Торговцы, ремесленники, трапедзиты-менялы, покупатели, нищие, воры и стражники спешили укрыться от зноя. Некоторое оживление ещё наблюдалось на краю торговых рядов, в окрестностях Священного бассейна, где росло несколько дубов. Их тень и близкая водная гладь давали спасительную прохладу и именно сюда направлялся Антенор, с самого утра толкавшийся по рынку.

Светлокожий македонянин отчаянно страдал от жары и спустил с плеч пропитанный потом хитон. Солнечные лучи без труда проникали сквозь неплотное плетение его грубой соломенной шляпы и дабы не обгорели шея и плечи, он набросил на них свёрнутый в несколько раз плащ.

Место было занято. Под облюбованным Антенором дубом стоял воз, с которого два сирийца торговали раскрашенными горшками.

– А скажите, почтенные, – спросил македонянин, – кому из богов справедливее вознести хвалу за столь великолепную погоду? И услышит ли чужеземца Баал-Хамон?

– С чего вдруг тебя это беспокоит? – спросил один из сирийцев, тот, что постарше, – вы, яваны, всех богов зовёте по-своему. Своим богам и молись.

– То верно, – согласно кивнул Антенор, – но за время, что я провёл здесь, меня не покидала мысль, что на чужих богов хорошо плевать, когда за тобой стоит тысяч десять крепких ребят с сариссами. Да и то, наш царь предпочитал с ними не ссориться. А в моём нынешнем положении не вредно запомнить пару-тройку молитв к здешним хозяевам.

Выглядел он скверно. Давно не брил бороды, оброс, исхудал. Край видавшего виды хитона обтрёпан и подшит кое-как – только чтобы за раба не приняли. Всего имущества – нож за поясом и плащ с прорехой.

– Если так весной жарит, что летом будет? – пробормотал македонянин себе под нос, ни к кому не обращаясь, – этак ведь и сдохнуть не мудрено.

– А верно говорят, будто у вас зымой море в твэрд прэвращаеца? – спросил молодой сириец.

– Не, это у скифов, – ответил Антенор, – у нас, в Македонии, море, как море.

– Значит, нэт такого у вас? Так и думал, что врут.

– Я слышал, будто в эту зиму в стране колхов произошло какое-то несусветное бедствие. Вроде как действительно море замёрзло на несколько стадий от берега, – возразил Антенор.

Он бегло болтал по-персидски, легко по речи отличал мидянина от бактрийца, мог вполне сносно объясниться и с финикийцем, и с теми же сирийцами на их родных языках, но пригождались эти навыки ему нечасто. Здесь чуть ли не все говорили на аттическом наречии. Обрастая варварскими словечками и упрощаясь, оно стремительно превращалось во всеобщий язык.

– Брехна, – уверенно заявил молодой, – морякам вабче вэрит нилза. Врут через слово, как дышат.

– Я слышал такие речи и про купцов, – прищурился Антенор.

– Ты кого назвал лжецом, а? – моментально взвился сириец.

– Точно не тебя, почтенный, – примирительно поднял руки Антенор, – ты ведь, как я погляжу, гончар?

Он поспешил сменить тему разговора и принялся расхваливать роспись товара. Мода на всё эллинское добралась и сюда. На горшках красовались олимпийские боги и герои. Их явно копировали с аттических образцов, вот только до оригинала им было, как муравейнику до Олимпа.

– Это что тут нарисовано? – поинтересовался у сирийцев ещё один прохожий.

– Поедынок Гектора с Агеллай, – сказал сириец, – нравица?

– С Ахиллом, – поправил Антенор.

– Да сколько можно малевать такое? – фыркнул прохожий, – с афинскими всё равно не сравнить. Изобразил бы лучше голых баб!

– Нашёл чего просить, он их такими убогими рисует, что так и хочется одеть! – прыснул его товарищ.

Молодой сириец аж побагровел, дар речи потерял. Пожилой гончар возмутился.

– Ай, уважаемый, не покупаешь, зачем хаять? Давай, ходи отсюда.

Антенор не стал участвовать в перепалке, полез ближе к воде. Какой-то зазывала, сорвавший голос, устало хрипел:

– Папирусы. Чистые папирусы. Для письма.

– А чего они в пятнах? – спросил Антенор, – рыбу заворачивали?

Зазывала скривился.

– Иди отсюда, слушай, да?

Неподалёку группа зевак делилась впечатлениями от посещения передвижного зверинца.

– Да видел я ту гиену, тоже мне диво. Псина и псина. Вот в прошлом году два родосских купца показывали на островах павлина, вот это чудо из чудес. Говорят, из самой Индии привезён.

– Павлина? Что это за зверь?

– Не зверь, а птица.

– Птица? И сладко ли поёт?

– Нет голоса ужасней. Мне Архилох напел, я содрогнулся.

– Архилох? Ему можно верить. Что же в ней тогда примечательного?

– Я слышал, красоты она неописуемой.

– А это случаем не те два родосских прохвоста, что третьего дня тут похвалялись своими подвигами? Признаться, я чуть было не уснул во время этой повести...

Антенор непроизвольно зевнул, и вдруг напрягся. Вытянул шею, высматривая что-то или кого-то поверх голов.

Восемь рабов тащили дорогие открытые носилки, на которых возлежал богато одетый полноватый старик. Навстречу носилкам степенно вышагивали два вола, тянувших телегу, нагруженную какими-то тюками.

Рабы попытались с телегой разминуться. Хозяину это, как видно, не понравилось, он прикрикнул, чтобы посторонились волы. Рабы послушно остановились, а волы нет. Рабы вынужденно подались в сторону, один из них оступился, носилки накренились, и хозяин кубарем покатился на землю под хохот зевак. Телега проехала мимо.

Старик с кряхтением поднялся и разразился потоком брани в спину зажиточного крестьянина, восседавшего на мешках. Тот обернулся и невозмутимо показал старику неприличный жест. У деда встопорщилась ухоженная борода.