Оно того стоило. Философская исповедь: от зачатия до смерти
- -
- 100%
- +
И в то же время — это первое приключение, первый подвиг, первое преодоление. Рождение — это не только пассивное страдание, но и активное участие. Плод выделяет гормоны стресса, которые помогают ему собраться с силами. Его надпочечники выбрасывают в кровь возбуждающие вещества, подготавливая организм к борьбе за жизнь. Его лёгкие впервые расправляются и делают первый вдох. Его кровеносная система перестраивается, закрывая зародышевые обходы и открывая новые пути кровотока. Это — сложнейшая телесная работа, и плод выполняет её.
Так что рождение — это не просто переход из точки А в точку Б. Это первая в жизни ситуация, когда человек одновременно является и страдающим существом, на которое воздействуют внешние силы, и деятельным лицом, которое борется за свою жизнь. Эта двойственность — пассивность и активность, страдание и действие, жертва и герой — будет сопровождать его на всём протяжении жизни, и впервые она проявляется именно здесь.
3.3. Первый вдох: обретение лёгких как обретение отдельности
Среди всех событий, составляющих процесс рождения, одно выделяется особо. Это первый вдох.
До рождения плод не дышит лёгкими. Его лёгкие заполнены жидкостью, и кислород поступает к нему через плаценту и пуповину — он «дышит» кровью матери. Но в миг рождения эта связь мгновенно отключается. Как только пуповина пережата или перерезана, уровень углекислого газа в крови новорождённого резко возрастает, что побуждает дыхательный центр в продолговатом мозге. И тогда происходит чудо: лёгкие, которые никогда не использовались по назначению, расправляются, жидкость из них вытесняется, и первый в жизни вдох наполняет их воздухом.
Первый вдох — это самое резкое изменение в жизнедеятельности человека за всю его жизнь, более резкое, чем любой последующий переход, включая половое созревание и старение. За считанные секунды кровообращение перестраивается с плацентарного на лёгочное, и организм, который только что был водным существом, становится существом воздушным.
С философской точки зрения, первый вдох — это деяние обретения отдельности. Пока плод соединён с матерью пуповиной, он — часть её тела, продолжение её организма, даже если наследственно он неповторим. Но как только пуповина перерезана и лёгкие заработали, он становится отдельным существом. Теперь он должен сам дышать, сам питаться, сам управлять температурой тела. Теперь он — индивид, неделимый, отдельный.
Дыхание — это, возможно, самый коренной ритм жизни. Мы дышим, не замечая этого, но стоит дыханию остановиться — и жизнь прекращается. Дыхание — это граница между «я» и «не-я»: с каждым вдохом я впускаю в себя мир, с каждым выдохом я отдаю часть себя миру. Это постоянный обмен, постоянная связь, постоянное напоминание о том, что я существую только в связи с внешней средой.
Любопытно, что во многих языках слова, обозначающие дыхание, родственны словам, обозначающим душу. Русское «душа» — от «дыхание». Латинское «анима» — от греческого «анемос», «ветер». Древнееврейское «руах» означает одновременно «дыхание», «ветер» и «дух». Первый вдох — это не просто телесный акт, это миг, когда в тело входит душа. Не в прямом, религиозном смысле (хотя и в нём тоже), а в смысле обретения той искры, которая делает тело живым.
В практике восточных созерцательных упражнений дыхание занимает центральное место. Наблюдение за дыханием — это способ замедлить ум, войти в контакт с телом, ощутить своё присутствие в настоящем мгновении. Первый вдох — это первое «здесь и сейчас», первый миг полного, всецелого присутствия в собственном теле.
Но первый вдох — это также и первый крик. Новорождённый не просто вдыхает — он кричит. И крик этот — не просто рефлекс, не просто телесный отклик на расправление лёгких. Это первое обращение к миру, первая коммуникация, первое «я здесь».
3.4. Перерезание пуповины: первый акт насильственного отделения и свободы
В современном родовспоможении перерезание пуповины — обычная процедура, занимающая считанные секунды. Акушерка накладывает два зажима, проводит между ними стерильными ножницами, и связь, которая девять месяцев была для плода источником жизни, прекращает своё существование. Оставшийся отрезок пуповины со временем высыхает и отпадает, оставляя на животе рубец, который мы называем пупком, — единственный рубец, который есть у каждого человека, своего рода знак принадлежности к человеческому роду.
Но давайте на мгновение задумаемся о философском значении этого действия. Пуповина — это не просто трубка, по которой течёт кровь. Это знак связи, зависимости, принадлежности. Пока она цела, ребёнок остаётся частью матери — даже выйдя из родового канала, даже сделав первый вдох. В некоторых традиционных культурах пуповину не перерезают сразу, а ждут, пока она перестанет пульсировать, давая ребёнку возможность получить всю оставшуюся в плаценте кровь. В ещё более редких случаях практикуются так называемые лотосовые роды, когда плаценту оставляют при ребёнке до её естественного высыхания и отделения. Но в подавляющем большинстве случаев пуповину перерезают быстро и решительно.
Это — первый акт разделения, совершаемый извне. Ребёнок не решает сам отделиться от матери. Это решение принимают за него. Врач, акушерка, отец — кто-то сторонний берёт ножницы и разрывает телесную связь. И в этом есть глубокая философская ирония: первый шаг к свободе совершается не свободным существом, а внешней силой. Ты становишься отдельным не потому, что захотел этого, а потому, что тебя отделили.
Жан-Поль Сартр писал, что человек «приговорён к свободе». Мы не выбираем родиться, мы не выбираем, у каких родителей родиться, мы не выбираем даже миг нашего отделения от матери. Но как только отделение произошло, мы становимся ответственными за всё, что делаем дальше. Свобода — это не подарок, а бремя, и перерезание пуповины — это первый миг, когда это бремя на нас возлагается.
Однако в перерезании пуповины есть и другая сторона. Это — акт насилия, но насилия необходимого. Если пуповину не перерезать, ребёнок не сможет жить самостоятельно. Отделение — это условие жизни. Это верно не только для рождения, но и для всех последующих актов взросления. Чтобы ребёнок вырос, родители должны его отпустить. Чтобы ученик стал мастером, он должен покинуть учителя. Чтобы новая мысль родилась, старая должна быть отброшена. Отделение болезненно, но без него нет развития.
Пупок, оставшийся на месте перерезанной пуповины, — это своего рода памятник этому первому разъединению. Он всегда с нами. Мы не видим его, не думаем о нём, но он есть — маленькое углубление или выпуклость на животе, напоминание о том, что когда-то мы были связаны с другим человеком неразрывной телесной связью. Это самая сокровенная часть нашего тела, и одновременно — самая всеобщая. У всех людей есть пупок. У Адама, гласит предание, пупка не было, потому что он не был рождён, а был сотворён. Но все мы, потомки Адама по плоти, носим этот знак нашего животного, телесного, зависимого происхождения.
3.5. Крик: провозглашение себя миру
И вот ребёнок отделён, пуповина перерезана, лёгкие работают. Он лежит на груди матери или на родильном столике, мокрый, сморщенный, с припухшим от прохождения через родовой канал лицом, и кричит. Его крик — первое проявление себя вовне, первая заявка на существование, первое «я есть».
Крик новорождённого изучали многие: акушеры, неонатологи, лингвисты, психологи. С точки зрения физиологии, крик — это просто выдох через сомкнутые голосовые связки, рефлекторный отклик на расправление лёгких и изменение кровообращения. Но с точки зрения философии, крик — это нечто гораздо большее. Это первый акт самовыражения, первое обращение к Другому.
Любопытно, что крик новорождённого — это ещё не речь, но уже и не просто звук. Он занимает промежуточное положение между телесным знаком и коммуникативным актом. Ребёнок кричит не для того, чтобы сообщить что-то определённое, — у него ещё нет намерения, нет адресата, нет содержания сообщения. Но его крик уже имеет смысл для тех, кто его слышит. Мать, услышав крик своего новорождённого, узнаёт его среди тысяч других криков. Этот звук вызывает у неё мощнейший физиологический отклик: выбрасывается окситоцин, гормон привязанности и любви, который стимулирует молокоотдачу, сокращение матки, материнское поведение. Крик — это первый диалог матери и ребёнка, даже если ребёнок пока не знает, что участвует в диалоге.
С возрастом крик сменяется плачем, потом гулением, потом лепетом, потом словами. Но каждый последующий шаг речевого развития вырастает из этого первого крика. Это — корень всей будущей коммуникации, всей будущей культуры, всей будущей способности человека выражать свои мысли и чувства. Человек — существо говорящее, но прежде чем заговорить, он кричит.
Крик новорождённого имеет и ещё одно, более мрачное измерение. Это — крик боли. Рождение — болезненный процесс не только для матери, но и для ребёнка. Сжатие черепа, гипоксия, резкая смена среды, холод, свет, прикосновения — всё это, вероятно, вызывает страдание. И крик — это первый отклик на страдание, первый протест против мира, который встречает новорождённого не лаской, а насилием.
Артур Шопенгауэр, великий философ-пессимист, считал крик новорождённого подтверждением того, что жизнь есть страдание. «Едва появившись на свет, младенец кричит, — писал он. — Почему? Потому что само рождение — это переход из небытия в бытие, а бытие есть страдание». И действительно, если задуматься, первый акт нашего существования — это не улыбка, не радость, не покой, а крик. Мы входим в мир с криком боли и ужаса.
Но можно посмотреть на это и иначе. Крик — это не только боль, но и утверждение жизни. Мёртвый ребёнок не кричит. Крик — это первый признак того, что ребёнок жив, что его лёгкие работают, что его нервная система отправляет сигнал, что он откликается на стимулы. В этом смысле крик — это победа жизни над смертью, первый акт жизнеутверждения. Да, мир встречает нас враждебно, но мы отвечаем ему криком — мы заявляем о себе, мы отказываемся молчать, мы требуем внимания, мы кричим так громко, как только можем.
Более того, крик — это первый опыт воздействия на мир. Ребёнок кричит — и мир отзывается. Мать берёт его на руки, прикладывает к груди, согревает, успокаивает. Это — первый опыт того, что твой крик имеет силу, что ты можешь влиять на действительность, что мир не просто безразличен к тебе, а отвечает. Из этого опыта вырастет базовое доверие к миру, способность добиваться своего, вера в то, что твои действия имеют смысл.
Итак, рождение — это событие, которое мы не помним, но которое помнит нас. Оно отпечаталось в нашем теле, в нашей нервной системе, в наших глубинных психических структурах. Мы пришли в этот мир через сжатие, удушье, боль и холод. Мы были изгнаны из рая матки и брошены в чуждый, враждебный мир. Мы были насильственно отделены от матери и обречены на свободу. Мы закричали — и мир ответил нам.
Это — первый экзистенциальный кризис, и от того, как он был пройден, зависит очень многое в последующей жизни. Но кризис этот — только начало. Впереди — младенчество, когда смысл будет впервые проживаться без оглядки, прямо, как игра, как чистое переживание. Об этом — следующая глава.
Краткие выводы по главе
Рождение — это первая травма и первый экзистенциальный кризис, который задаёт основу для всех последующих переживаний.
Перинатальные матрицы (по Грофу) — это архетипические паттерны, которые влияют на восприятие мира в течение всей жизни.
Первый вдох — это акт обретения отдельности и первое «здесь и сейчас».
Перерезание пуповины — символический акт насильственного отделения, который одновременно является условием свободы.
Крик новорождённого — это первое сообщение миру и первый опыт влияния на действительность.
Практика
Анализ собственного опыта рождения
Поговорите с матерью о вашем рождении. Как оно проходило? Было ли оно естественным или с медицинским вмешательством? Как вы чувствовали себя в первые минуты, часы, дни жизни? Даже если вы не помните, вы можете узнать что-то важное о себе.
Медитация на тему «выхода»
Представьте, что вы проходите через тёмный тоннель к свету. Что вы чувствуете? Страх? Облегчение? Волнение? Позвольте этим чувствам быть. Это упражнение помогает пережить символическое перерождение.
Работа с дыханием
Сделайте несколько глубоких вдохов и выдохов. Осознайте, как воздух входит в ваши лёгкие и покидает их. Каждый вдох — это маленькое рождение. Каждый выдох — маленькая смерть. Научитесь ценить это чудо, которое происходит с вами каждое мгновение.
Глава 4. Младенчество: смысл как чистое присутствие
4.1. Мир как океан ощущений: восприятие до разделения на предметы
Итак, человек родился. Он прошёл через сжатие, удушье, холод и свет. Он закричал, и его крик был услышан. Пуповина перерезана, связь с материнским организмом разорвана на телесном уровне, но на уровне психическом она только начинает перестраиваться в новый вид. Мы вступаем в младенчество — пору, которая продлится от рождения до примерно полутора-двух лет и которая в философском смысле является, возможно, самой трудной для осмысления. Ибо как описать опыт того, кто ещё не говорит, не размышляет, не имеет самосознания в нашем взрослом понимании?
Психология младенчества проделала огромный путь за последние сто лет. Если Фрейд и Пиаже видели в младенце скорее пассивное, слитное с матерью существо, не отличающее себя от мира, то современные исследования показывают, что младенец — это активный, познающий, социальный организм, обладающий поразительными способностями к различению, обучению и социальному взаимодействию с первых дней жизни. Но для учения о смысле важнее не столько перечень этих способностей, сколько понимание того, как именно младенец проживает свою жизнь, пока ещё не задаваясь вопросом о её смысле.
Первое, что нужно понять о младенческом опыте, — это его цельность. Взрослый человек воспринимает мир разделённым: вот здесь я, здесь стол, здесь окно, здесь голос друга. Мы выделяем предметы, даём им имена, соотносим их друг с другом. Младенец же, особенно в первые месяцы жизни, воспринимает мир как единый поток ощущений, в котором ещё не проведены границы между «я» и «не-я», между одним предметом и другим, между звуком и цветом, между прикосновением и вкусом.
Это состояние иногда называют синкретическим восприятием. Синкретичность — это неразделённость. Младенец не видит «лицо матери» как отдельный предмет — он переживает целое ощущений, в которое входит и зрительный образ, и запах, и звук голоса, и тепло кожи, и вкус молока. Всё это — единое, нераздельное переживание, которое постепенно, месяцами, будет распадаться на отдельные модальности чувств.
Взрослому трудно вообразить такое состояние. Мы привыкли к тому, что мир состоит из вещей. Но младенец ещё не знает, что такое «вещь». Он живёт в мире свойств, а не предметов. Мир для него — это светлое и тёмное, тёплое и холодное, сладкое и горькое, мягкое и твёрдое, приятное и неприятное. Это — мир явлений, рай или мука, в зависимости от того, преобладают ли приятные ощущения над неприятными.
В философии это состояние описывалось как «чистый опыт» — опыт, ещё не обработанный категориальными схемами рассудка. Американский философ Уильям Джеймс говорил о «великом, цветущем, жужжащем смешении», каким мир предстаёт младенцу. Это — реальность в её сыром, необработанном виде, реальность до того, как мы наложили на неё сетку понятий и слов.
Какое отношение это имеет к смыслу? Самое прямое. Взрослый ищет смысл жизни как некую мысль, понятие, словесную формулировку. Он хочет, чтобы ему сказали словами, зачем он живёт. Но младенец показывает нам другую возможность: смысл может быть не высказан, а прожит. Смысл может быть не в мысли, а в самом качестве переживания. Приятное ощущение — это не инструмент для достижения цели, а самоцель. Тепло материнских рук, вкус молока, мягкость одеяла — это и есть смысл младенческой жизни, хотя младенец никогда не назовёт его смыслом и даже не подумает о нём в этих категориях.
Это, возможно, одно из самых глубоких философских открытий, которое мы можем сделать, наблюдая за младенцем: смысл не обязательно должен быть осмыслен, чтобы существовать. Более того, возможно, что размышление не усиливает смысл, а скорее ослабляет его, вынимает из прямого переживания и превращает в абстракцию. Младенец не знает, что его жизнь имеет смысл, — и именно поэтому она его имеет. Он просто живёт, и в этом простом проживании заключена полнота, которую взрослый, обременённый размышлением, тщетно пытается вернуть.
4.2. Лицо матери как первое зеркало: узнавание себя через Другого
Среди всех ощущений, которые обрушиваются на младенца, одно занимает совершенно особое место. Это — лицо матери. Или, говоря шире, лицо заботящегося взрослого, того, кто ухаживает за ребёнком, кормит его, держит на руках, разговаривает с ним. В большинстве случаев это мать, и для простоты я буду говорить именно о ней, хотя всё сказанное относится к любому человеку, выполняющему эту роль.
Новорождённый видит не очень хорошо. Его зрение ещё несовершенно: он различает свет и тень, очертания и крупные детали, но не тонкие черты. Однако эволюция позаботилась о том, чтобы одно расстояние было для него наилучшим — около двадцати-двадцати пяти сантиметров. Это как раз то расстояние, на котором находится лицо матери, когда она держит ребёнка на руках и кормит его грудью. Природа настроила зрение младенца так, чтобы он видел в первую очередь того, кто о нём заботится.
И младенец действительно смотрит. Он вглядывается в лицо матери с поразительной для такого беспомощного существа внимательностью. Он изучает её глаза, её рот, её выражение. Он откликается на её улыбку, на её нахмуренные брови, на её поднятые в изумлении дуги. Задолго до того, как он научится узнавать себя в зеркале, он узнаёт себя в материнском лице.
Французский психоаналитик Жак Лакан предложил понятие «стадии зеркала» — момента, когда ребёнок впервые узнаёт себя в отражении и формирует своё «я». Но Лакан говорил о возрасте около шести-восемнадцати месяцев, когда ребёнок действительно видит себя в зеркале и понимает, что это — он. Однако ещё до этого, с самого рождения, существует другое зеркало — лицо матери. Мать смотрит на ребёнка — и её лицо отражает его состояние. Ребёнок улыбается — мать улыбается в ответ. Ребёнок хмурится — мать озабоченно склоняется над ним. Ребёнок плачет — лицо матери выражает тревогу и желание утешить.
Это взаимное отражение — первый опыт того, что психологи называют ментализацией, то есть способности понимать, что у другого человека есть внутренний мир, мысли и чувства. Мать не просто откликается на поведение ребёнка — она угадывает за поведением психическое состояние. Она говорит: «Ты проголодался?», «Тебе больно?», «Ты испугался?». Она даёт его переживаниям имена, и в этом акте называния рождается будущая способность ребёнка понимать самого себя.
В философском смысле это означает, что наше самосознание с самого начала социально. Мы узнаём себя не через самоанализ, не через заглядывание внутрь, а через Другого. Мать — это первое зеркало, в котором мы видим себя. Её отклик на нас — это первый ответ на вопрос «Кто я?». Если мать смотрит на меня с любовью, значит, я достоин любви. Если мать пугается моего крика, значит, мой крик имеет силу. Если мать радуется моей улыбке, значит, моя улыбка — это дар.
Смысл жизни здесь ещё не высказан, но он уже дан в зачатке. Смысл — это то, что отражается в глазах Другого. Я существую, потому что на меня смотрят. Я важен, потому что обо мне заботятся. Я хорош, потому что мне улыбаются. Это — основа, на которой позже будет построено всё здание самосознания, самооценки, жизненных целей. И если эта основа повреждена — если мать смотрит на ребёнка с безразличием, страхом, отвращением, — трещины пойдут по всему зданию.
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.