Толща

— Димыч! Что здесь произошло? Докладывай по форме! — рявкнул Данилов, стараясь перекричать тяжелое, сбитое дыхание инженера и стук собственного сердца. Капитан схватил Кузнецова за здоровое плечо и с силой тряхнул, пытаясь вывести из ступора. — Ты ранен? Что ты там увидел?

Димыч медленно, словно шейные позвонки у него заржавели, повернул голову к Данилову. Его лицо было пепельно-серым, губы мелко тряслись, не в силах сформировать членораздельные звуки. Он медленно поднял дрожащую руку и вытянул указательный палец в сторону круглой гермодвери.

— Командир... посмотри... посмотри на металл... — выдавил из себя инженер с таким нечеловеческим трудом, словно каждое произнесенное слово стоило ему года жизни. — Посмотри на иллюминатор...

Данилов нахмурился, чувствуя, как по его спине, прямо под плотной тканью форменного комбинезона, ползет неприятный, липкий холодок. Он подошел вплотную к двери, освещая её ярким белым лучом своего фонаря. Внешний манометр, врезанный в стену рядом с дверным проемом, показывал абсолютный ноль. Это означало, что автоматика станции, как и было жестко запрограммировано в протоколах безопасности, штатно сработала при падении: воздух из четвертого отсека был экстренно откачан в резервные ресиверы, и сейчас за дверью находился технический вакуум.

Но дверь вела себя невозможно, отрицая базовые принципы механики. Тяжелое, двадцатисантиметровое полотно из легированного титанового сплава медленно, ритмично выгибалось внутрь коридора. Прямо на стоящего Данилова.

Это было микродвижение, почти незаметное невооруженному глазу, но капитан видел, как блики света от его фонаря на матовом металле искажаются. Металл пульсировал. Станция словно тяжело дышала. И этот невозможный ритм с пугающей, математической точностью совпадал с тем самым звуком, о котором всего несколько минут назад в акустическом посту рассказывал Артемьев. Глухой удар. Трехсекундная пауза. Снова удар. Титан выгибался так, будто нечто колоссальное, обладающее немыслимой физической мощью, давило на дверь изнутри мертвого отсека.

Но законы физики кричали об обратном: раз в отсеке вакуум, то давление воздуха из жилого модуля должно было вдавливать дверь внутрь отсека, отталкивая её от Данилова. А она выгибалась на него. Чтобы титан толщиной в ладонь начал пульсировать и выдавливаться внутрь коридора, невидимая сила по ту сторону должна была бесконечно превосходить законы сопротивления материалов.

— Это физически невозможно... — прошептал Данилов, медленно опуская пистолет стволом вниз. Огнестрельное оружие против нарушенных законов мироздания было просто бессмысленным куском железа.

— Смотри на стекло. Просто посмотри на стекло, Леша, — голос Димыча сорвался на высокий, жалкий всхлип. Он назвал сурового командира по имени впервые за долгие годы совместной службы.

Данилов послушно перевел луч фонаря на центральный кварцевый иллюминатор. Стекло, способное выдержать прямое попадание противокорабельной торпеды, было абсолютно черным. Не прозрачным, не мутным от морской воды или взвеси ила, а именно черным, словно за ним находилась не затопленная научная лаборатория, а спрессованная, абсолютная пустота глубокого космоса. Но самым страшным, выбивающим почву из-под ног было совершенно не это. Прямо на глазах изумленного, не верящего своим чувствам капитана по внутренней, обращенной в мертвый отсек стороне иллюминатора поползла белесая изморозь. Конденсат. Ледяные, замысловатые узоры медленно, изящно расходились от центра толстого стекла к его краям, формируясь точно так же, как они формируются на зимнем окне автобуса, когда на него дышит теплом живой человек. Кто-то или что-то дышало на стекло изнутри абсолютного вакуума.

А затем в самом центре этого замерзшего белого пятна появилась темная прореха. Кто-то медленно, с легким, зудящим скрипом, который передался через металл переборки прямо в кости Данилова, провел изнутри по стеклу. Будто пытаясь стереть изморозь, чтобы заглянуть в слабо освещенный коридор. Чтобы увидеть тех жалких существ, кто стоит снаружи. Данилов отшатнулся так резко, что с силой ударился спиной о противоположную стену коридора. Его дыхание намертво перехватило спазмом. В этом простом, обыденном жесте — стирании конденсата со стекла ладонью — было столько жуткой, осознанной человечности, что разум капитана, натренированный годами жесткой военной службы, на секунду дал критический сбой. В четвертом отсеке, в условиях абсолютного нуля и вакуума, находился кто-то разумный. И этот кто-то методично, ритмично и очень терпеливо ломился к ним.

— Поднимайся, Кузнецов, — хрипло, не узнавая собственного голоса, скомандовал Данилов, отворачиваясь от невыносимого зрелища и грубым рывком поднимая инженера за воротник комбинезона. — Поднимайся, черт бы тебя побрал! Мы уходим отсюда. Живо.

Он почти потащил трясущегося Димыча по коридору обратно, в сторону спасительного жилого модуля, стараясь изо всех сил не слушать, как за их спинами тяжелая титановая дверь снова издала глухой, вибрирующий металлический стон. Данилов кристально ясно понимал: если эта переборка не выдержит, они все умрут мгновенно. Но гораздо страшнее было то, что он не имел ни малейшего понятия, что именно вырвется из-за неё за секунду до того, как их раздавит вода. И в голове капитана всё настойчивее, пульсируя болью в висках, билась мысль о черном, идеально гладком камне, который они собственными руками подняли со дна впадины и принесли на борт своей станции. Объект номер четыре.

Пока в верхнем, жилом секторе Данилов и Димыч сталкивались с невозможным, на нижнем, техническом ярусе станции разворачивалась своя, лишенная всякой мистики, но от этого не менее фатальная драма. Елена Дмитриевна Громова, главный специалист по системам жизнеобеспечения, медленно спускалась по узкой, почти вертикальной технической лестнице в реакторный трюм. Каждый шаг вниз давался ей с мучительной, простреливающей болью. Её правая рука, вывихнутая при чудовищном гидравлическом ударе станции о грунт, была наспех, но очень профессионально вправлена Доктором Токаревым, а затем плотно примотана к туловищу широким эластичным бинтом. Елена была женщиной невероятно крепкой, не склонной к лишним сантиментам и тем более к панике. За её плечами было двадцать лет безупречной работы на самых сложных и опасных подводных объектах, и она привыкла доверять только сухим цифрам, показаниям манометров и жесткой логике алгоритмов.

Технический ярус встретил её непроглядным, сырым мраком и оглушающей, капающей со всех сторон тишиной. Раньше здесь всегда стоял ровный, успокаивающий низкочастотный гул главного ядерного реактора — горячего «сердца» станции «Мирный-12», которое бесперебойно гнало тепло и живительную энергию по всем венам и артериям огромного механизма. Теперь реактор был полностью заглушен автоматикой безопасности. Сработали аварийные кадмиевые стержни-поглотители, и цепная реакция остановилась, предотвращая тепловой взрыв при ударе. Станция питалась исключительно от резервных свинцово-кислотных аккумуляторных батарей, заряд которых таял с каждой секундой, уходя на поддержание хотя бы минимальной температуры и работы очистных фильтров.

Елена щелкнула тумблером и включила свой налобный фонарь. Узкий, резкий луч света разрезал плотную темноту, выхватив из мрака блестящие от обильного конденсата толстые трубы, массивные желтые вентили магистралей и лужи темной воды на рифленом титановом полу. К счастью, вода была пресной — при ударе разорвало трубы внутреннего технического охлаждения, а не внешний прочный корпус. Елена осторожно ступала по щиколотку в ледяной воде, направляясь к блоку химической регенерации воздуха. Это была святая святых их выживания. Поскольку основной мощный электролизер был обесточен, экипаж теперь зависел исключительно от пассивных, химических систем — тяжелых кассет с пероксидом натрия.

Она подошла к массивным стальным стеллажам, где хранился неприкосновенный аварийный запас. Её главной задачей было провести срочную, точную физическую инвентаризацию остатков. Доктор Токарев в кают-компании заявил, что воздуха хватит примерно на двенадцать дней. Елена, как стопроцентный технократ, никогда не верила словам, сказанным навскидку. Она должна была лично убедиться в целостности каждой кассеты. По штатному расписанию в хранилище должно было находиться ровно сорок герметичных ящиков с регенерационными пластинами.

Елена посветила мощным фонарем на верхние ярусы стеллажей. Желтые металлические ящики с красной маркировкой химической опасности стояли плотными, ровными рядами, надежно зафиксированные стальными тросами. Она начала методично пересчитывать их, проговаривая цифры вслух, чтобы гулкое эхо её собственного голоса разгоняло гнетущую тишину трюма. Двадцать, двадцать пять, тридцать.

Она перевела луч света на самый нижний ярус стеллажа, который находился всего в нескольких сантиметрах над уровнем натекшей на пол воды, и её сердце болезненно сжалось. Из десяти желтых контейнеров, закрепленных внизу, целыми выглядели только шесть. Четыре массивных ящика были чудовищно деформированы. Видимо, во время падения станции тяжелый инструментальный шкаф, сорвавшийся с противоположной переборки, ударил прямо по нижнему ряду регенерационного блока. Металл ящиков смяло, нарушив заводскую герметизацию швов.

Елена осторожно, стараясь не поскользнуться на масляном пятне, присела на корточки возле поврежденных кассет, удерживая фонарь левой рукой. В нос ударил резкий, до рези в глазах едкий запах химической гари. Внутри этих ящиков находился пероксид натрия — вещество, которое поглощает углекислый газ и выделяет живительный кислород. Но это вещество было крайне нестабильно при контакте с водой. Сквозь трещины в смятом металле ледяная вода из порванной системы охлаждения медленно, капля за каплей, просачивалась внутрь. Из щелей валил густой, белесый пар, смешанный с токсичной пеной. Происходила бурная экзотермическая реакция. Химикат шипел, плавя остатки пластиковых прокладок, и безвозвратно выгорал, превращаясь в бесполезный, ядовитый шлак.

— Черт... черт, черт, черт! — в отчаянии прошептала Елена, бессильно ударив здоровой рукой по уцелевшей стойке стеллажа.

Она быстро произвела в уме жестокий математический расчет. Четыре полностью уничтоженных ящика. Это шестнадцать регенерационных пластин. Одна пластина обеспечивает кислородом одного взрослого человека примерно на сутки при спокойном дыхании. Потеря четырех ящиков означала, что из их и без того крошечного бюджета выживания только что безвозвратно испарились драгоценные сутки. А с учетом колоссального стресса, паники и учащенного сердцебиения экипажа — они потеряли целых два дня. Двенадцать суток, о которых уверенно говорил Доктор, превращались в десять, а если быть абсолютными реалистами — в девять с половиной дней. Каждый вдох на станции теперь становился непозволительной роскошью.

Позади неё послышался легкий всплеск воды. Елена резко обернулась, вскидывая луч налобного фонаря. В нескольких метрах от неё, осторожно ступая по дренажному углублению в высоких резиновых сапогах, стоял Доктор Андрей Сергеевич Токарев. На его плече висела тяжелая медицинская сумка с красным крестом, а в руке он держал мощный ручной прожектор. Врач не выглядел угрожающе, скорее, он казался предельно сосредоточенным, собранным и очень уставшим.

— Елена Дмитриевна, я так и думал, что найду вас здесь, — ровно, без малейшей капли удивления произнес Токарев, останавливаясь и освещая её сгорбленную фигуру своим прожектором. — Я только что закончил перевязку Артемьева и решил спуститься на технический ярус, чтобы проверить вашу руку и сделать обезболивающий укол. При таких тяжелых вывихах болевой шок может наступить с опасной задержкой.

Он подошел ближе, и его цепкий взгляд скользнул за спину Елены, безошибочно останавливаясь на шипящих, источающих едкий дым желтых ящиках. Токарев слегка нахмурился, привычным жестом поправляя очки на переносице.

— Вижу, вы уже обнаружили проблему, — констатировал Доктор, подходя вплотную к изувеченному стеллажу. Он присел на корточки рядом с Еленой, абсолютно не обращая внимания на то, что подол его чистого халата испачкался о ржавчину. — Механическое повреждение гермокорпуса плюс прямой контакт с водой. Экзотермическая реакция. Пероксид натрия выгорает впустую.

— Четыре ящика, Андрей Сергеевич. Шестнадцать кассет полностью уничтожены, — голос Елены дрожал от сдерживаемого отчаяния, она посмотрела на строгий профиль спокойного врача. — Я только что всё пересчитала. Ваша первоначальная оценка в двенадцать дней больше недействительна. Эта проклятая вода украла у нас минимум двое суток. Девять, может быть, десять дней — это всё, что у нас осталось, прежде чем мы все начнем задыхаться от собственного выхлопа.

Токарев внимательно, с академическим интересом наблюдал за шипящей химической пеной, словно пытаясь визуально оценить скорость реакции. Затем он медленно поднялся, выпрямляя уставшую спину. В его выверенных движениях не было ни грамма паники, только суровая врачебная рассудительность человека, который привык ежедневно иметь дело с плохими новостями и тяжелыми диагнозами.

— Это крайне неприятный фактор, Елена Дмитриевна. Но это сухие законы химии и физики, и мы не в силах отменить уже случившееся, — абсолютно спокойно ответил он, открывая свою медицинскую сумку и доставая шприц-тюбик с прозрачной жидкостью. — Давайте вашу левую руку. Я сделаю инъекцию сильного ненаркотического анальгетика, это снимет мышечный спазм в плече и прояснит голову.

Елена послушно, на голом автомате закатала рукав плотного комбинезона на здоровой руке. Холодная игла почти безболезненно вошла в мышцу, и врач привычным, отточенным движением ввел спасительный препарат.

— Мы обязаны немедленно подняться и доложить об этом командиру Данилову, — жестко сказала Елена, растирая место укола. Химический запах из разбитых ящиков начинал вызывать у нее легкую тошноту и головокружение. — Весь экипаж должен знать правду. График дежурств и физическую активность придется сократить до абсолютного минимума, чтобы экономить кислород.

Токарев аккуратно закрыл сумку и посмотрел ей прямо в глаза. Взгляд его светло-серых глаз за чистыми линзами очков был пронзительным, сканирующим, холодным, но в нем читалась железобетонная, успокаивающая уверенность стопроцентного профессионала.

— Разумеется, мы доложим Алексею Николаевичу. Я никогда не скрываю анамнез от пациента, а ситуация с кислородом — это сейчас наш общий, коллективный анамнез, — ровно ответил Доктор, и эти правильные, взвешенные слова странным образом немного успокоили мечущийся разум Елены. — Однако, Елена Дмитриевна, я настоятельно прошу вас позволить мне взять эту тяжелую новость на себя.

Елена непонимающе нахмурилась, глядя на него снизу вверх:

— Почему? Это моя техническая епархия, я головой отвечаю за системы жизнеобеспечения. Я должна дать командиру точные цифры потерь.

— Потому что в экстремальной ситуации важна не только сама информация, но и форма её подачи, — мягко, с интонацией опытного, прожженного психолога пояснил Токарев. — Данилов сейчас находится на грани нервного срыва. Я видел его психологическое состояние до того, как спустился сюда. Они с Кузнецовым обнаружили что-то... крайне тревожное и деструктивное для психики у дверей четвертого отсека. Если вы сейчас подниметесь к ним и прямо, в лоб заявите, что мы только что потеряли два дня жизни из-за разбитых ящиков, это может стать той самой соломинкой, которая сломает спину верблюду. Паника — наш главный, смертельный враг. Неконтролируемый страх заставляет легкие работать вдвое быстрее, сжигая драгоценный кислород быстрее любого огня. Вы понимаете меня?

Елена медленно, нехотя кивнула. Врач был абсолютно, физиологически прав. Паника убьет их быстрее удушья.

— Как штатный медик экспедиции, я скорректирую нашу общую стратегию выживания, — продолжил Токарев, его голос звучал ровно и гипнотически надежно. — Я сообщу командиру о потере этих ящиков, но сразу же предложу готовый медицинский протокол компенсации. Я выдам экипажу специальные легкие седативные препараты из неприкосновенного запаса. Мы искусственно, медикаментозно замедлим метаболизм каждого члена команды. Мы заставим людей больше спать, меньше двигаться и реже дышать. Таким образом, мы полностью нивелируем потерю этих шестнадцати кассет и растянем оставшийся воздух на те самые первоначальные двенадцать дней. А может быть, если удастся ввести их в глубокий сон, и больше. Современная медицина способна творить чудеса с физиологией, когда это критически необходимо.

Елена смотрела на Доктора, и впервые с момента страшного удара станции о дно она почувствовала слабое, хрупкое подобие искренней надежды. Токарев не паниковал, не искал виноватых, он решал проблему как сложное, но решаемое математическое уравнение. В этом холодном, расчетливом подходе не было человеческого тепла, но сейчас, на глубине девяти километров, тепло было бесполезно. Им нужна была именно эта ледяная, безупречная, спасительная логика.

— Хорошо, Андрей Сергеевич. Я полностью согласна. Расскажите всё Данилову сами, — с облегчением выдохнула Елена, чувствуя, как укол начинает действовать, мягко и тепло притупляя дергающую боль в плече. — Вы умеете находить правильные, нужные слова.

— Благодарю за доверие, Елена Дмитриевна, — Токарев слегка склонил голову в знак профессионального уважения. — А пока, чтобы предотвратить дальнейшее загрязнение воздуха в трюме, я настоятельно рекомендую вам задраить вентиляционные заслонки в этом секторе. Пусть хлор и едкий дым от этих выгорающих кассет остаются здесь. Мы заизолируем эту палубу. Возвращайтесь в жилой модуль, вам нужно лечь и отдохнуть.

Доктор плавно развернулся и, тихо шлепая резиновыми сапогами по воде, направился к металлической лестнице. Елена проводила его взглядом, чувствуя к этому странному, невероятно педантичному человеку глубокое, искреннее уважение. В этот момент он казался их единственным надежным якорем в разворачивающемся кошмаре.

Она потянулась к тяжелой круглой вентиляционной заслонке, чтобы выполнить предписание врача, как вдруг замерла на полудвижении. Гулкая, мертвая тишина реакторного трюма нарушилась. Где-то далеко над ней, сквозь густое переплетение титановых труб, кабелей и бронированных переборок, донесся очень тяжелый, ритмичный, вибрирующий звук.

Тук... Тук... Тук...

Он был едва слышен, но промерзший металл станции работал как гигантский идеальный камертон, передавая малейшую вибрацию. Елена инстинктивно прижала ладонь к холодной трубе магистрали и отчетливо почувствовала этот ритм собственной кожей. Звук был настойчивым. Неотвратимо методичным. И он никак не мог быть результатом технической поломки или оседания ила. У Елены мгновенно пересохло во рту, а сердце, несмотря на успокоительный укол, забилось быстрее. Она внезапно, с пугающей ясностью осознала, что никакие точные расчеты кислорода и никакие спасительные седативные препараты Доктора не смогут защитить их хрупкий разум от того, что сейчас методично стучится в их герметичные двери.

ГЛАВА 4. АБСОЛЮТНО ЧЕРНОЕ ТЕЛО

Для Валентина Эдуардовича Боброва, ведущего физика и научного руководителя глубоководной экспедиции, мир всегда представлял собой строгую, изящную систему математических уравнений. В его академической вселенной не существовало места для мистики, паники или слепого ужаса. Любое, даже самое пугающее явление природы можно было разложить на векторы, измерить, взвесить, описать формулами термодинамики и в конечном итоге подчинить человеческому разуму. Именно эта непоколебимая вера в могущество науки помогала ему сохранять рассудок сейчас, когда разгромленная кают-компания станции «Мирный-12» погружалась в ледяной, могильный мрак. Бобров сидел на перекошенном, вырванном из палубных креплений стуле, ссутулившись над складным алюминиевым столиком, который он чудом отыскал среди обломков мебели. На столике в строгом порядке, словно хирургические инструменты перед сложнейшей операцией, были разложены уцелевшие портативные приборы: армейский дозиметр, промышленный тепловизор, лазерный дальномер высокой точности и планшет с автономным питанием.

А в трех метрах от него, прямо на вздыбленных титановых плитах пола, лежал источник катастрофы. Тот самый Объект номер четыре.

В неверном, тускло-рыжем свете единственного дежурного плафона Артефакт выглядел до одурения неуместным. Это был геометрически безупречный, абсолютно гладкий многогранник размером с крупную собаку. В кают-компании царил первозданный хаос: повсюду валялись осколки разбитых мониторов, разорванные книги, смятые металлические кружки и блестящие лужи конденсата, смешанного с машинным маслом. Но вокруг камня на расстоянии полуметра образовалась странная, пугающая зона идеальной чистоты. Пыль и мелкий мусор, поднятые в воздух при чудовищном ударе станции о дно Марианской впадины, каким-то непостижимым образом миновали эту зону, словно Артефакт обладал невидимым силовым полем, отталкивающим земную грязь.

Бобров сглотнул вязкую слюну, чувствуя, как мелко, противно дрожат его пальцы. Он заставил себя взять со стола лазерный дальномер. Наука требует измерений. Страх рождается от неизвестности, а измерение — это первый шаг к контролю. Физик навел окуляр на Артефакт, целясь точно в центр одной из его идеально ровных, скошенных граней, и нажал на прорезиненную кнопку активации луча.

Прибор тихо пискнул, отправляя пучок когерентного света. Бобров напряг зрение, ожидая увидеть на поверхности камня знакомую, ярко-красную точку отраженного лазера. Но точки не было. Ученый нахмурился, решив, что батарея прибора села на холоде. Он перевел луч на ближайшую титановую стену — и красная точка мгновенно вспыхнула на сером металле, осветив царапины. Бобров снова перевел дальномер на многогранник. Ничего. Красный луч просто упирался в камень и исчезал, растворялся в нем без остатка, не давая ни малейшего отблеска.

— Абсолютно черное тело... — едва слышно, одними губами прошептал физик, и по его спине пополз ледяной пот.

В классической физике концепция «абсолютно черного тела» существовала лишь как теоретическая математическая модель — идеализированный объект, который поглощает всё падающее на него электромагнитное излучение во всех диапазонах и ничего не отражает. В природе таких объектов не существовало, даже самая черная сажа отражала доли процента света. Но этот камень был не просто черным. Он был дырой в пространстве. Он жадно пил свет, не отдавая ничего взамен. На его поверхности не было ни бликов от аварийной лампы, ни теней, ни полутонов. Глаз человека просто отказывался воспринимать его объем, мозг интерпретировал его как плоскую, вырезанную бритвой прореху в самой ткани реальности.

Дрожащими руками Бобров отложил бесполезный дальномер и схватил тепловизор. Экран прибора засветился тусклым зеленым светом, показывая термограмму разгромленного отсека. Стены светились темно-синим — забортная вода быстро выстуживала станцию, опуская температуру к роковым четырем градусам Цельсия. Собственное тело Боброва, отраженное в стекле иллюминатора, сияло оранжево-красным пятном теплокровной жизни. Физик медленно, затаив дыхание, навел объектив тепловизора на Объект номер четыре.

То, что он увидел на экране, заставило его сердце болезненно сжаться и пропустить удар. На месте камня тепловизор показывал абсолютно черное, провальное пятно, цвет которого выходил за нижнюю границу шкалы прибора. Но ужас заключался не в том, что камень был холодным. Ужас был в том, что он активно, хищно высасывал тепло из окружающего пространства. Бобров отчетливо видел на зеленом экране, как тепловые потоки воздуха в кают-компании, словно затянутые невидимым водоворотом, спирально закручиваются и втягиваются в этот предмет. Это была ярко выраженная, неконтролируемая эндотермическая аномалия.

Ученый оторвал взгляд от экрана и посмотрел на пол вокруг Артефакта невооруженным глазом. И только сейчас он заметил то, что упустил из-за тусклого света. Иней. Белесая, колючая изморозь, покрывавшая металлические плиты палубы, вела себя неправильно. Обычно конденсат замерзает равномерно или ползет от самого холодного источника — от внешних стен. Но здесь толстые, мохнатые ледяные иглы росли по полу по направлению к камню. Кристаллы льда тянулись к нему, словно намагниченные железные опилки к полюсу мощного магнита. Артефакт вымораживал станцию изнутри.

— Этого не может быть, — истерично забормотал Бобров, лихорадочно делая записи стилусом на экране планшета. — Нарушение второго начала термодинамики. Энтропия не может... она должна рассеиваться... он работает как идеальный тепловой насос без источника питания.

Внезапно его внимание привлек тихий, ритмичный звук. Кап... Кап... Кап...

Прямо над Артефактом, на изувеченном потолке, лопнула изоляция трубы климат-контроля. Из образовавшейся трещины медленно, тяжело собирались и падали вниз крупные капли сконденсировавшейся воды. Бобров, ведомый научным инстинктом, прищурился, прослеживая траекторию их падения.