Толща

— Елена, — хрипло, надтреснуто окликнул он её, шагнув навстречу и преграждая путь. — Ты как раз оттуда. Докладывай по форме. Без утайки. Что с химической регенерацией? Токарев упомянул, что часть аварийных кассет повреждена при ударе о грунт. Насколько всё плохо? Скажи мне правду, главный инженер. Мне нужны точные данные, чтобы планировать выживание.

Елена замерла, почувствовав, как пол слегка качнулся под ногами. Она посмотрела в глубоко уставшие, полные отчаянной, цепляющейся за логику надежды глаза своего командира. Человека, с которым она плечом к плечу ходила в сложнейшие глубоководные экспедиции последние десять лет. Человека, который никогда не лгал ей, всегда прикрывал её спину и вытаскивал из самых безнадежных переделок. А затем в её уставшем мозгу всплыл ровный, ледяной, хирургический голос Токарева, звучащий в полумраке затопленного трюма: «...вы хотите, чтобы Данилов через час решил пустить себе пулю в лоб?». Она вспомнила неопровержимую, железобетонную медицинскую логику Доктора, спасающего их от неминуемой суицидальной паники путем контролируемого медикаментозного и газового подавления воли. Токарев мастерски сделал её своей соучастницей. Он полностью возложил на её хрупкие плечи ответственность за рассудок и жизнь командира.

Елена с огромным трудом сглотнула пересохшим горлом. Боль в поврежденном плече дернула нерв в точной синхронности с закипающим, разъедающим душу чувством вины. Ей хотелось крикнуть: «Капитан, воздуха на неделю, мы покойники!», но она сжала зубы.

— Всё под контролем, Алексей Николаевич, — её голос прозвучал на удивление ровно и по-военному уверенно, хотя внутри у нее всё сжалось от физического отвращения к самой себе. — Да, мы действительно безвозвратно потеряли четыре ящика из-за протечки внутреннего конденсата и прямого контакта реагентов с аккумуляторной кислотой. Реакция пошла слишком бурно, пероксид натрия выгорел в ноль. Но Андрей Сергеевич оказался рядом и успел их вовремя физически изолировать в затопленном контуре. Смертельного отравления воздуха хлором удалось полностью избежать.

— Сроки, Лена. Дай мне сухие цифры, — напряженно потребовал Данилов, впиваясь в нее тяжелым, не терпящим увиливаний взглядом. — Сколько у нас реального времени до того, как мы начнем задыхаться в этой титановой бочке?

— Десять... может быть, одиннадцать полных дней, командир, — чудовищная ложь сорвалась с её губ так гладко, словно по давно заученному театральному сценарию. На самом деле у них оставалось не больше недели. — Доктор Токарев уже ввел жесткий медицинский протокол экономии. Мы переводим весь экипаж на режим минимальной физической активности. Больше сна, меньше резких движений, никаких лишних разговоров. Это должно с лихвой компенсировать потерю сгоревших кассет за счет снижения потребления. Воздуха нам хватит, пока спасатели со «Страхова» не спустят глубоководный аппарат с новыми блоками. Вы можете не беспокоиться за системы жизнеобеспечения, я всё перенастроила на байпасах.

Данилов шумно, прерывисто выдохнул, и его могучая грудная клетка на мгновение обмякла. На крохотную долю секунды каменная маска сурового, несгибаемого командира спала с его лица, и Елена с тупой болью в сердце увидела под ней безмерно уставшего, смертельно напуганного человека, несущего крест ответственности за чужие жизни. Капитан тяжело оперся мозолистой ладонью о холодную переборку и на мгновение закрыл глаза, позволяя себе слабость.

— Слава богу... Слава богу, Лена. Хоть где-то мы еще держим удар, — пробормотал он, и в его севшем голосе прозвучало искреннее, неподдельное облегчение. — Спасибо, Елена Дмитриевна. Ты и Токарев... вы сейчас единственные, кто сохраняет холодную голову на этом проклятом борту. Бобров окончательно рехнулся со своим камнем, несет какую-то ахинею про гравитацию. Кузнецов сломался пополам, у него истерика, я еле заставил его выпить снотворное, он сейчас спит в своей каюте. А то, что происходит у гермодвери в четвертом отсеке...

Данилов резко замолчал, проглотив окончание фразы. Он явно не решался произнести вслух то, что грубо нарушало все известные законы физики и здравого смысла. Елена сочувствующе сделала шаг к нему.

— Алексей Николаевич, вам тоже нужно немедленно поспать. Вы едва стоите на ногах, у вас тремор рук. Доктор абсолютно прав, паника и бессонница сейчас наши главные и самые коварные враги. Никаких решений до сна.

— Да. Да, ты права, Лена, — капитан открыл воспаленные глаза, с трудом сфокусировал взгляд на инженере и слабо кивнул. — Я пойду в свою каюту. Выпью таблетку Доктора. Если уровень СО2 начнет расти, упадет давление или акустик что-то снова услышит — буди меня немедленно, в любую секунду. Это мой прямой приказ.

Он грузно развернулся и медленно, тяжело прихрамывая на ушибленную ногу, побрел по тускло освещенному коридору в сторону жилого блока. Елена смотрела ему вслед, чувствуя, как невидимая тяжесть предательской лжи придавливает её к палубе станции сильнее любого океанского давления. Она солгала своему капитану прямо в глаза. Она предала свой строгий технический устав инженера ради извращенной, циничной, многоходовой медицинской логики Андрея Токарева. Но пути назад уже не было. Раз начав лгать, она должна была идти до конца.

Прежде чем отправиться в свою тесную каюту и попытаться провалиться в спасительный сон, Елена решила зайти в медицинский блок. Она должна была лично, своими глазами убедиться, что с Пашей всё в порядке, и, возможно, обменяться с Токаревым хотя бы одним коротким, понимающим взглядом, подтверждающим, что они всё делают правильно и этот страшный обман оправдан высокой целью выживания.

Она тихо, стараясь не шуметь, приоткрыла белую раздвижную дверь медблока. Здесь царил идеальный, пугающе стерильный порядок, резко, до рези в глазах контрастирующий с хаосом, грязью и разрушением остальной разбитой станции. Единственная рабочая флуоресцентная лампа под низким потолком была заботливо прикрыта куском чистой медицинской марли, чтобы резкий свет не бил в глаза тяжелораненому пациенту. В прохладном воздухе густо и парадоксально успокаивающе пахло медицинским спиртом, йодом и какими-то сложными, горьковатыми медикаментами из старых запасов.

Павел Артемьев неподвижно, словно труп, лежал на стандартной узкой койке, надежно зафиксированный за плечи и пояс широкими страховочными ремнями. Его раздробленные, превращенные в кровавое месиво ноги были аккуратно скрыты под жестким металлическим пневматическим каркасом аппарата внешней фиксации. Грудная клетка акустика медленно, мерно вздымалась. Он явно находился в состоянии глубочайшего, искусственно вызванного сна. Рядом с койкой, на вращающемся металлическом табурете, с идеально прямой спиной сидел Доктор Токарев. Он снял свои круглые очки и, слегка прищурившись, очень аккуратно записывал что-то в свой официальный медицинский журнал при слабом свете узконаправленного диагностического фонарика-ручки.

Услышав тихий скрип пневматики двери, Токарев плавно, без малейшего испуга или спешки повернул голову.

— Елена Дмитриевна. Вы еще не спите, — тихо, без малейшей вопросительной интонации констатировал врач. Это был просто очередной зафиксированный им факт.

— Я только что говорила с капитаном Даниловым в коридоре, — напряженным шепотом ответила Елена, проходя внутрь изолятора и останавливаясь у металлического изножья койки Павла. Она нервно сжала здоровой рукой поручень. — Я сказала ему в точности то, что вы просили. Одиннадцать дней. Я солгала ему в глаза. Он поверил мне. Он успокоился и пошел спать в свою каюту.

Токарев удовлетворенно кивнул, неторопливо и методично надевая круглые очки обратно на переносицу. Лицо его выражало сдержанное профессиональное одобрение, словно он хвалил прилежного студента-ординатора.

— Вы поступили исключительно мудро, ответственно и с холодной головой. Вы сохранили боеспособность и рассудок нашего командира. Чувство вины, которое вы сейчас неизбежно и остро испытываете — это абсолютно нормальная, предсказуемая реакция здоровой человеческой психики на вынужденный моральный компромисс. Уверяю вас, как врач: оно скоро пройдет. Моральные муки притупляются инстинктом самосохранения.

Елена перевела взгляд на бледное, осунувшееся, заострившееся лицо глубоко спящего Паши.

— Как он? — спросила она, желая поскорее сменить тему, от которой её начинало мутить.

— Гемодинамика стабильна. Глубокая, жестко контролируемая медикаментозная седация, — ответил Доктор, педантично, двумя пальцами поправляя прозрачную трубку капельницы с физраствором. — Я успешно купировал развитие болевого шока и полностью отключил его сознание. Его мозг критически нуждается в экстренной перезагрузке после тех сильнейших акустических галлюцинаций, которые он перенес на посту в момент аварии. Он проспит еще минимум восемь-десять часов, пока организм не запустит регенеративные процессы. Он не приходил в себя с тех самых пор, как мы перенесли его сюда на носилках.

Елена глубоко нахмурилась. Последние, уверенные слова Токарева внезапно вызвали у неё острый, колючий приступ ледяной тревоги.

— Подождите... Вы абсолютно уверены, что он не приходил в себя? Вообще ни единого раза за последние два часа?

— Абсолютно уверен, Елена Дмитриевна. Я не отходил от его койки ни на минуту, кроме того короткого визита в трюм к вам и в кают-компанию, чтобы успокоить разбушевавшихся командира и Боброва. Дозировка введенного ему внутривенно препарата такова, что он физически не способен издать ни звука, не говоря уже о связной речи или осмысленном движении, — Токарев внимательно, с пронзительным, сканирующим интересом посмотрел на встревоженную женщину. — Почему вы об этом спрашиваете с такой тревогой?

Елена почувствовала, как по её позвоночнику, прямо под плотной тканью форменного комбинезона, пробежал неприятный, колючий холодок животного страха.

— Потому что... когда я тяжело поднималась из трюма, я проходила мимо акустического поста. Я прекрасно знаю, что он полностью обесточен и там никого нет. Но я клянусь вам, Андрей Сергеевич, я отчетливо слышала из темноты голос Паши. И он не просто стонал. Он насвистывал детскую колыбельную. «Спят усталые игрушки». Это был его голос и его характерная манера насвистывать. Точный до мельчайших интонаций звук. Я подумала, что он очнулся от боли, у него начался бред, и он каким-то немыслимым чудом, на одних руках дополз туда... Но вы утверждаете, что он был здесь всё время.

Токарев ни на йоту не изменился в лице. Мускул не дрогнул на его бледных щеках. Он лишь медленно, демонстративно закрыл свой журнал, заложив страницу ручкой.

— Елена Дмитриевна, я буквально полчаса назад, там, у вентилей в трюме, очень подробно объяснял вам биохимические побочные эффекты гиперкапнии, — ровным, ледяным, безупречно академическим тоном произнес врач. — Повышенный уровень углекислого газа, который мы с вами вынуждены сейчас поддерживать для максимальной экономии кислорода, вызывает легкие, но очень реалистичные слуховые иллюзии. Ваш смертельно уставший, находящийся в состоянии жесточайшего стресса мозг просто берет яркую аудиовизуальную информацию из вашей долгосрочной памяти — знакомый голос и безобидные привычки вашего товарища — и накладывает её на монотонный фоновый шум вентиляции или скрип остывающего, сжимающегося металла корпуса. Это называется аудиальная парейдолия. Мозг ищет знакомые паттерны в хаосе. Вы слышали исключительно то, что сгенерировало ваше собственное измученное подсознание. Ничего больше.

— Это был не белый шум вентиляции! И не металл! — Елена невольно повысила голос, в котором зазвенели нотки отчаяния, но тут же испуганно осеклась, покосившись на неподвижно спящего Павла. Она перешла на лихорадочный шепот. — Это был четкий, артикулированный человеческий свист!

— Физиология непреложна, Елена. Человек с раздробленными в кашу ногами и под двойной дозой тяжелого седативного препарата не может гулять по обесточенной станции и беззаботно насвистывать мелодии, — Токарев плавно, без малейших усилий встал со своего металлического табурета, и его фигура в белоснежном халате внезапно показалась Елене пугающе высокой, авторитетной и непреодолимой. Настоящий жрец науки. — Я настоятельно рекомендую вам пойти, выпить воды, принять ту же легкую таблетку, что и капитан, и немедленно лечь в постель. Ваш отравленный страхом и кислотой рассудок сейчас — ваш самый опасный и коварный враг. Позвольте медицине позаботиться о вас.

Елена отступила на шаг назад. Железобетонная, убийственная, безупречная логика Доктора Токарева снова мастерски зажала её в угол, не оставив ни малейшего интеллектуального пространства для маневра. Он был прав. Это просто обязано было быть галлюцинацией. Сбой нейронов. Иначе вся картина их материального, привычного мира рушилась окончательно и бесповоротно, впуская в реальность то, от чего не спастись в герметичных отсеках. Она коротко, обреченно кивнула, не сказав больше ни единого слова, развернулась и быстро вышла из медицинского блока, желая лишь одного — закрыться в своей тесной, холодной каюте и погрузиться в черное небытие без сновидений.

Доктор Токарев провожал её немигающим, изучающим взглядом до тех пор, пока белая автоматическая дверь медблока с тихим шипением пневматики не сомкнулась за её спиной, отсекая коридор.

Затем врач медленно повернулся к кровати пациента. Павел Артемьев лежал абсолютно неподвижно, как манекен. Его пересохшие, потрескавшиеся губы были плотно сжаты, дыхание оставалось тяжелым и редким. Никакого свиста, никакой жуткой детской мелодии в реальности не существовало — в медблоке стояла лишь стерильная, мерно гудящая тишина, прерываемая лишь ритмичным писком кардиомонитора.

Лицо Доктора Токарева не дрогнуло. Он не достал из-под полы никаких тайных дневников, не стал произносить зловещих монологов в пустоту. Он просто снова взял в руки свой официальный медицинский журнал, уселся на вращающийся табурет и аккуратным, бисерным, идеально ровным почерком сделал очередную скучную запись:

«Час 14. Субъект: Громова Е.Д. Зафиксированы первые устойчивые признаки аудиальных галлюцинаций. Психоэмоциональный фон ожидаемо нестабилен, отягощен комплексом вины. Симптоматика индуцированной гиперкапнии развивается в строгом соответствии с базовым прогнозом. Корректировка дозировок воздушной смеси в вентиляционной системе на данный момент не требуется».

Доктор Токарев спокойно захлопнул тяжелую обложку журнала, положил его на стол, педантично проверил стальные крепления аппарата Елизарова на сломанных ногах акустика и неторопливо направился к выходу из медблока, чтобы продолжить свой ночной обход засыпающей, обреченной станции.

Идя по абсолютно пустому, залитому кроваво-красным светом аварийных ламп длинному коридору жилого модуля, Доктор Андрей Сергеевич Токарев, глядя прямо перед собой в темноту, сложил губы трубочкой. И очень тихо, беззаботно, с тем самым характерным легким придыханием на высоких нотах насвистал мотив старой детской колыбельной.

«Спят усталые игрушки...»

Идеально, до мельчайших интонаций скопировав манеру спящего Паши.

ГЛАВА 6. СЛЕПАЯ ЗОНА

Пробуждение не принесло старшему механику Дмитрию Петровичу Кузнецову ни малейшего облегчения. Оно обрушилось на него не как постепенный, мягкий выход из целительного сна, а как внезапный, жестокий рывок за шиворот со дна глубокого черного колодца на поверхность, где вместо свежего спасительного воздуха его ждал удушливый, липкий вакуум.

Сначала вернулось осязание. Димыч почувствовал, что крайне неудобно, неестественно скрючившись, лежит на узкой, жесткой койке в своей крошечной каюте. Его плотный форменный комбинезон насквозь пропитался холодным, зловонным потом, который теперь противно холодил кожу при малейшем движении, словно он лежал в мокром саване. Во рту стоял отчетливый, тошнотворный металлический привкус, густо смешанный с едкой горечью желчи — характерный химический след того мощного неустановленного препарата, который Доктор Токарев хладнокровно ввел ему в вену там, в разгромленной кают-компании. Тело казалось абсолютно чужим, налитым тяжелым, неподъемным свинцом, а мышцы ныли так, словно его несколько часов кряду прокручивали через грузовую корабельную лебедку. Язык распух и прилип к пересохшему небу.

Затем вернулся слух. И вместе с ним, пробив химическую блокаду мозга, пришел первобытный, парализующий животный ужас.

Тишина. Станция «Мирный-12», которая в штатном рабочем режиме всегда была живым, огромным пульсирующим организмом, наполненным тысячами микрозвуков — низким, утробным гулом циркуляционных насосов, ровным шелестом климатической установки, успокаивающей, ритмичной вибрацией главного атомного реактора — теперь была абсолютно, пугающе мертва. Эта тишина была густой, тяжелой, как вязкий водолазный мазут. Она давила на барабанные перепонки с такой физической силой, что Димычу на мгновение показалось, будто он слышит, как с отчетливым хрустом скрежещут костные швы в его собственном черепе.

Он резко, судорожно распахнул глаза. Каюта тонула в густом, непроглядном мраке, едва разбавляемом кроваво-красным, мерцающим отсветом одинокого аварийного светодиода над дверной панелью. Димыч резко сел на скрипнувшей койке, инстинктивно, с хрипом втягивая носом воздух. Воздух был категорически неправильным. Тяжелым, спертым, влажным, отдающим резкой кислятиной немытых тел и машинного масла. Легкие работали на износ, как изорванные кузнечные меха, до боли раздувая грудную клетку, но кислорода катастрофически не хватало. Мозг старшего механика, уже изрядно отравленный избытком накапливающейся в замкнутом контуре углекислоты и остаточным действием экспериментального транквилизатора, начал давать критические, непоправимые системные сбои.

Именно в этот момент началась острая фаза клаустрофобии.

Это был не просто банальный человеческий страх замкнутого пространства. Для Димыча, как для инженера высшей квалификации, этот страх имел абсолютно четкое, математическое обоснование. Он знал наизусть пределы текучести титановых сплавов. Он помнил графики распределения нагрузок на шпангоуты. Он слишком хорошо понимал, что прямо сейчас над его головой находится девять с половиной километров плотной, ледяной воды. Колоссальное, немыслимое давление, способное сплющить современный боевой танк в гармошку за долю секунды. Если в корпусе появится микротрещина толщиной в человеческий волос — вода ударит внутрь со скоростью гиперзвуковой ракеты, разрезая сталь и плоть как плазменный резак, прежде чем отсек мгновенно схлопнется внутрь себя. Профессиональное знание физики делало его панику в сотни раз страшнее.

Иллюзия стала физически осязаемой. Димыч отчетливо, каждой воспаленной нервной клеткой почувствовал, как серый металлический потолок каюты медленно, с едва слышным скрежетом сдвигается вниз. Стены пульсировали, намереваясь безжалостно раздавить его грудную клетку. Он вскочил на непослушные ноги, ударившись плечом о шкафчик, вытянул руки вверх и изо всех сил уперся дрожащими мозолистыми ладонями в холодный металл подволока, пытаясь удержать эту надвигающуюся многотонную тяжесть.

— Нет, нет, нет... — забормотал он вслух, и его голос сорвался на жалкий, скулящий сип. — Только не так... Выпустите меня... Господи, выпустите меня отсюда!

Его рассудок, как слепой котенок, в панике бился о стенки черепной коробки в поисках логичного выхода. Он вспомнил тяжелую круглую гермодверь изолированного четвертого отсека. Вспомнил, как толстенный армированный титан немыслимым, противоречащим природе образом выгибался наружу. Вспомнил то влажное мутное пятно конденсата в вакууме.

Они заперты в стальном гробу на дне самой глубокой впадины. Сверху — абсолютная смертоносная тьма. Снизу — нечто черное, холодное, ломающее базовые законы Вселенной. А внутри — неотвратимо сжимающиеся стены и кончающийся, отравленный воздух.

Животная паника, доведенная до кипения коктейлем из нейролептиков и гиперкапнии, полностью отключила префронтальную кору опытного инженера. Остался только один голый, пульсирующий спинномозговой инстинкт: бежать. Немедленно позвать на помощь. Прорвать эту глухую, издевательскую тишину, отправить сигнал наверх, чтобы кто-то там, на далекой солнечной поверхности, услышал их предсмертный хрип и вытащил их из этой братской могилы.

Димыч бросился к двери, дрожащими, непослушными пальцами ударил по сенсорной панели замка. Дверь с неохотным, затяжным пневматическим шипением отъехала в сторону. Коридор жилого модуля встретил его всё тем же зловещим красным полумраком и запахом горелой изоляции. Механик вывалился наружу, тяжело привалившись взмокшим плечом к холодной переборке. Он двигался неуклюже, как глубоко пьяный человек, постоянно спотыкаясь о свои собственные обмякшие ноги и цепляясь перепачканными пальцами за страховочные поручни. Его вела одна навязчивая, маниакальная идея — радиорубка. Центральный узел связи. Святая святых станции.

По жесткому штатному расписанию аварийных протоколов Института, после экстренного сброса реактора и перехода станции на резервные химические батареи, основная система связи обесточивалась первой ради экономии энергии жизнеобеспечения. Армированный кабель-трос, по которому шел стабильный оптоволоконный сигнал на спасательное судно «Академик Страхов», был физически оборван. Любая инженерная логика кричала о том, что связи с поверхностью нет и быть не может в принципе. Ни радио, ни спутник не работают под водой на такой глубине. Но мозг Димыча сейчас находился в абсолютной «слепой зоне». Он наотрез отказывался принимать сухие математические факты. Он истово, по-религиозному верил, что если он доберется до резервных гидроакустических модемов системы «Штиль-М», если он голыми руками перемкнет контакты напрямую на свинцовые батареи аварийного освещения, он сможет пробить эту десятикилометровую толщу воды и докричаться до своих.

Он крался по узким коридорам, как затравленное, загнанное в угол животное, болезненно шарахаясь от каждой пульсирующей тени, которую отбрасывали трубы вентиляции. Он миновал закрытые гермодвери офицерских кают, старательно, вжимаясь всем телом в противоположную стену, обходя стороной белый пластик медицинского блока. Ему казалось, что из каждого темного угла за ним пристально, не мигая следят. Что сама огромная станция смотрит на него тысячами невидимых глаз, как сытый хищник на забившуюся в угол мышь, играя с ним перед тем, как окончательно сожрать.

Тяжелая переборка в радиорубку оказалась не заперта. Димыч ввалился внутрь и первым делом, навалившись всем весом, наощупь заблокировал её за собой, с силой повернув тяжелый механический фиксатор кремальеры с внутренней стороны. Здесь было еще темнее, чем в коридоре. Вдоль стен высились черные, безмолвные монолиты серверных стоек и массивных коммуникационных панелей. На столах тускло, как мертвые рыбьи глаза, поблескивали пустые экраны осциллографов и спектрометров. Воздух здесь был особенно спертым — пахло старой высохшей изоляцией, остывшим текстолитом и тонкой ноткой озона, оставшейся после короткого замыкания во время аварии.

Механик бросился к главному пульту управления резервной гидроакустикой. Его пальцы, привыкшие чувствовать каждый микрон зазоров в турбинах, сейчас были крючковатыми и деревянными. Он лихорадочно щелкал тумблерами, до хруста крутил ребристые верньеры настройки частот, рвал на себя тяжелые эбонитовые рычаги подачи питания от аккумуляторных модулей. Ничего. Мертвый серый пластик и холодное, равнодушное железо. Ни одна зеленая лампочка не мигнула во мраке, ни один динамик не издал даже жалкого, обнадеживающего шипения статического электричества.

— Давай же... Давай! Работай, железная тварь! — отчаянно хрипел Димыч, в кровь сдирая ногти о тугие, обесточенные переключатели. — Нас здесь раздавит! Нам нечем дышать! Дай мне ток!

Он схватил с пульта тяжелые студийные наушники с мягким кожаным оголовьем, грубо напялил их на голову, не обращая внимания на боль в смятых ушах, и впился безумным, полным надежды взглядом в мертвый, серый экран цифрового гидрофона.

— «Страхов», ответьте! Это «Мирный-12»! У нас критическая авария! Произошел обрыв троса! Мы задыхаемся! Данилов ранен! Токарев... Токарев травит нас! Прием! Ответьте, мать вашу, ответьте! — истошно кричал он прямо в сетку микрофона гарнитуры, брызгая слюной на пульт.

Но в наушниках стояла лишь идеальная, абсолютная, ледяная вакуумная пустота. Это было во сто крат хуже, чем любой белый шум помех или треск статического электричества. Эта пустота была физически осязаемой. Она издевательски смеялась над ним. Она холодно, безразлично констатировала тот факт, что они уже вычеркнуты из списков живых. Закопаны заживо в самом глубоком, самом дорогом в мире стальном гробу.

И в этот самый момент натянутая до звенящего предела тонкая нить рассудка Дмитрия Петровича Кузнецова лопнула окончательно, издав беззвучный, но разрушительный звон в его голове.

Слепая, бессильная ярость, черная, горячая и липкая, мгновенно затопила его сознание, вытеснив страх. Если это дорогостоящее, высокотехнологичное оборудование мертво, если оно отказывается выполнять свою единственную функцию и спасать его жизнь, значит, оно должно быть стерто в порошок. Это была извращенная, кривая логика сумасшедшего: разрушить свою клетку изнутри, нанести ей максимальный урон, чтобы доказать самому себе, что ты еще жив и способен влиять на материальный мир.