Пункт, которого не было

Пункт 1. Все существенные решения о ребёнке принимаются совместно.

ГЛАВА 1

Лера

Сентябрь, год 0

Лера поняла, что скамейки придётся передвинуть, ещё до того, как представитель района договорил.

— Здесь хороший визуальный коридор, — говорил он, стоя посреди будущего сквера и показывая планшетом на пустой прямоугольник утоптанной земли. — Если поставить их вдоль дорожки, как в проекте, родители смогут видеть площадку и одновременно…

— Смотреть на парковку, — сказала Лера.

Он замолчал.

За временным забором пятился грузовик. С другой стороны улицы кто-то безуспешно пытался втиснуть фургон доставки между двумя машинами. Ветер шевелил распечатку генплана в руках Мины, и та прижимала её локтем к папке.

Лера показала на два молодых клёна, которые муниципалитет настоял сохранить.

— Развернём скамейки сюда. Площадка останется в поле зрения, парковка уйдёт за спины. Между деревьями добавим стол. Если оставить всё как сейчас, через месяц люди сами перетащат лёгкие стулья, а тяжёлые просто перестанут использовать.

— Они прикручены, — напомнил представитель района.

— Тогда перестанут использовать быстрее.

Мина кашлянула в воротник куртки, пряча улыбку.

Через пятнадцать минут решение записали в протокол. Ещё через десять Лера уже шла к трамвайной остановке, одновременно слушая голосовое от Рубена, отвечая на письмо инженеров по водоотведению и пытаясь понять, зачем она утром положила в сумку три одинаковые ручки, но не положила зонт.

Дождь начинался мелкий, почти декоративный. К тому времени, когда подошёл трамвай, он стал нормальным осенним дождём — тем, после которого люди в транспорте пахнут мокрой шерстью, кондиционером для белья и раздражением.

На телефоне висело сообщение Матвея.

«Я уже здесь. Столик у окна. Заказал воду. Ничего героического».

Следом, через две минуты:

«И кимчи. Это не считается героизмом».

Лера посмотрела на время. Она опаздывала на семь минут.

«Еду».

Матвей поставил реакцию в виде похоронного венка.

Она убрала телефон в карман.

Утром, сидя в кабинете репродуктолога, Лера думала, что вечером расскажет ему сразу. Не потому, что собиралась просить совета. Скорее потому, что последние пятнадцать лет самые важные новости редко становились окончательно настоящими до тех пор, пока Матвей о них не знал.

Теперь, пока трамвай полз по мокрому Вельдену, ей всё меньше хотелось начинать этот разговор.

В клинике всё было слишком спокойным. Светлые стены. Вода с лимоном. Врач лет сорока пяти, которая не сказала ни разу ни «в вашем возрасте», ни «ещё не поздно», за что Лера была ей почти благодарна. Вместо этого были цифры, анализы, варианты, вероятность, сроки. Донорский материал. Стимуляция или естественный цикл. Дополнительные обследования. Заморозка эмбрионов как возможная стратегия, а не обещание.

Лера записывала.

Она всегда лучше понимала происходящее, когда могла записать.

В какой-то момент врач спросила:

— У вас есть партнёр, которого нужно включить в обсуждение?

— Нет.

Ответ получился настолько быстрым, что женщина просто кивнула и перешла к следующему пункту.

Никакой трагедии. Никакой пустоты в кабинете. Никакой музыки, которая должна была сопровождать осознание того, что в тридцать шесть лет Лера собирается решать вопрос о ребёнке без человека, с которым делит жизнь.

И всё же после приёма она двадцать минут сидела в кофейне напротив клиники с нетронутым эспрессо и перечитывала лист, где в верхнем углу было напечатано её имя.

ВАЛЕРИЯ МАРИНА

ПЛАН ОБСЛЕДОВАНИЯ

Как будто речь шла о системе вентиляции.

В ресторане было жарко. Стёкла запотели, и улица за ними расплылась в жёлтые полосы света.

Матвей сидел у окна, как обещал, в сером свитере, который Лера помнила по меньшей мере лет шесть. Когда-то на левом локте была дырка, потом исчезла. Лера подозревала, что свитер не починили, а просто однажды заменили на практически идентичный, но Матвей отрицал существование второго.

— Девять минут, — сказал он вместо приветствия.

— Семь.

— Я учитываю моральный ущерб.

— Ты пришёл раньше.

— Не искажай факты ради удобной версии событий.

Она сняла пальто и повесила на спинку стула.

— Что у тебя?

— У меня режиссёр, который решил сегодня, что фильм на семьдесят две минуты должен стать фильмом на пятьдесят восемь, но без сокращения материала.

— Пространственно-временная компрессия.

— Я предложил ускорить все интервью на двадцать процентов. Он почему-то не оценил.

— Непрофессионал.

Матвей подвинул к ней меню, хотя оба знали его почти наизусть.

Они приходили сюда с тех пор, как ресторан был крошечной забегаловкой с восемью столами и официантом, который однажды три месяца называл Матвея Михаилом. Теперь здесь были латунные лампы, бронь через приложение и отдельная карта натуральных вин. Матвей продолжал заказывать то же самое блюдо с лапшой.

Лера открыла меню.

— Ты всё равно возьмёшь баклажаны, — сказал он.

— Я рассматриваю варианты.

— Ты рассматриваешь шрифт.

— Он изменился.

— Катастрофа.

Подошла официантка. Они заказали почти без обсуждения. Когда девушка ушла, Матвей потянулся к банке кимчи.

Лера сказала:

— Я сегодня была в клинике.

Он остановился на полпути.

Не театрально. Просто перестал тянуться за кимчи.

— В какой?

Она назвала.

— Репродуктивной?

— Угу.

— Всё нормально?

Вопрос был задан без паники. Лера оценила это сильнее, чем хотела.

— Насколько я пока знаю, да. Мне назначили анализы. Ничего срочного.

Матвей откинулся на спинку стула.

— Хорошо.

Он помолчал ровно столько, чтобы не начать задавать вопросы раньше неё.

Этим он тоже был удобен. Не всегда. В некоторых областях Матвей мог засыпать человека вопросами, на которые тот ещё не успел сформировать собственный ответ. Но за пятнадцать лет он выучил, что если Лера говорит «я расскажу», лучше дать ей рассказать.

Она поставила телефон на стол, открыла фотографию листа из клиники и сама удивилась, насколько это похоже на презентацию.

— Я серьёзно рассматриваю ребёнка.

— Я понял часть с клиникой.

— Самостоятельно.

Он посмотрел на неё.

Лера добавила:

— С донором.

Матвей ничего не сказал.

— Можешь не делать такое лицо.

— Какое?

— Как будто я сообщила, что купила альпаку.

— Альпака была бы неожиданнее.

— Спасибо.

— Я не делаю лицо. Я думаю.

— Вот это меня и тревожит.

Принесли воду. Официантка разлила её по стаканам и ушла. Матвей подождал, пока она отойдёт.

— Насколько серьёзно?

— Настолько, что я сходила на консультацию.

— Это я тоже успел восстановить по уликам.

Лера посмотрела на него.

— Прости. Дальше.

Она рассказала про анализы. Про сроки. Про то, что решение не нужно принимать завтра и что она не собирается принимать его завтра. Про варианты, которые врач предложила рассмотреть сначала. Про деньги.

На слове «деньги» Матвей наконец оживился привычным образом.

— Сколько?

Лера назвала диапазон.

— За одну попытку?

— Зависит от протокола.

— И страховка?

— Часть обследований. Не всё.

— Ты считала дальше?

— Конечно.

— Зря спросил.

Она уже считала. Не до университетского образования ребёнка и не до воображаемой свадьбы в двадцать девять лет — у Леры оставалось чувство меры. Но декрет, снижение дохода, ясли, резерв на медицинские расходы, возможность перейти на четыре рабочих дня в первые месяцы после возвращения — всё это было в таблице.

Таблица пока называлась «вариант_3», потому что давать ей более человеческое имя казалось преждевременным.

— Квартира подходит, — сказала Лера. — Если переставить кабинет. И у меня нормальный резерв. Не идеальный, но нормальный. Мама сможет иногда помогать, хотя я не хочу строить план на том, что она обязана. Есть платные ясли с восьми месяцев, но я бы хотела дольше побыть дома, если получится. Работа в целом позволяет…

— Нормальный резерв — это сколько месяцев?

— Шесть, если ничего не случится с ипотекой. Четыре, если я буду считать декрет так, как будто бюро внезапно разучится платить бонусы.

— То есть ты уже сделала плохой сценарий и очень плохой сценарий.

— Ещё есть неприятный.

— Чем он отличается от очень плохого?

— В неприятном я продаю машину.

Матвей посмотрел на неё.

— Лер, ты ездишь на ней раз в две недели. Это не сценарий, это освобождение парковочного места.

— Она мне нравится.

— Ты называешь её «машина».

— Не всем предметам нужна эмоциональная поддержка.

Он покачал головой и снова взялся за стакан.

— А Галина?

Лера поморщилась.

— Пока не знает.

— Я догадался по тому, что город ещё стоит.

— Она не устроит скандал.

— Нет. Она скажет «я просто хочу понять», и через сорок минут ты обнаружишь, что защищаешь диссертацию.

Это было настолько точное описание матери, что Лера невольно улыбнулась.

— Сначала она спросит, почему я решила усложнить себе жизнь. Потом скажет, что поддержит любой мой выбор. Потом пришлёт номер женщины, с которой вместе работала в девяносто восьмом и у которой племянница «тоже что-то делала через клинику».

— Полезный ресурс.

— Потом позвонит папа и скажет, что мама вообще не переживает.

— А на фоне будет слышно, как она переживает.

— Именно.

Они оба знали эту последовательность. Матвей бывал у её родителей достаточно много лет, чтобы перестать быть гостем, но недостаточно часто, чтобы Галина перестала предлагать ему еду каждые двадцать минут. На прошлое Рождество она завернула ему с собой половину пирога и отдельно предупредила Леру, что Матвей выглядит худым. Матвей потом три дня доказывал, что это комплимент.

— Я ей скажу, когда будет что говорить, — добавила Лера. — Не хочу устраивать семейный совет вокруг гипотезы.

— А если гипотеза станет планом?

— Тогда скажу. И Свете. И на работе ровно тогда, когда потребуется.

— Твоя любимая модель: никто не знает ничего до момента, когда информация становится операционно необходимой.

— Она отлично работает.

— Для проектов.

— И для людей.

Матвей поднял брови.

— Не начинай.

— Я ничего не сказал.

— Ты очень громко ничего не сказал.

— Лер.

Она замолчала.

— Что?

— Ты сейчас убеждаешь меня или себя?

— Никого. Я объясняю.

— Ты объясняешь так, как объясняла комиссию по площади у старого вокзала.

— Комиссия хотя бы читала материалы заранее.

— И всё-таки.

Она сложила руки на столе.

— Хорошо. Я боюсь.

Матвей кивнул, не торжествуя.

Это немного раздражало. Лера терпеть не могла, когда люди выглядели так, будто получили от неё нужное признание. Матвей, к его чести, не выглядел.

— Чего именно? — спросил он.

— Всего именно.

— Полезная формулировка.

— Я работаю над ней.

Принесли баклажаны и его лапшу. Несколько секунд они занимались едой, как будто разговор можно было временно поставить на паузу вместе с горячей тарелкой.

Лера была голодна и только теперь это заметила.

Матвей попробовал лапшу, поморщился и добавил соус.

— Ты же каждый раз говоришь, что здесь достаточно острая еда, — сказала она.

— Человек имеет право расти.

— У тебя гастрит растёт.

— Мы говорили о ребёнке.

— Видишь, ты уже меняешь тему.

Он улыбнулся, но быстро стал серьёзным.

— Ты давно об этом думаешь?

— О ребёнке — давно. О доноре — несколько месяцев.

— И мне не сказала.

Это было произнесено спокойно. Поэтому Лера услышала укол яснее.

— Я никому не сказала. Кроме врача.

— Это должно меня утешить?

— Нет. Это информация.

— А.

Он взял палочки.

— Матвей.

— Я не обиделся.

— Ты обиделся.

— Я взрослый человек. Я могу немного обидеться и продолжить ужин.

— Какая зрелость.

— Спасибо. Она пришла ближе к сорока. Неожиданно.

Лера выдохнула.

— Я не говорила, потому что пока это было только у меня в голове. Если начать рассказывать, все сразу получают мнение. Мама получит тревогу. Света — список ссылок. Ты…

— Я что?

— Ты начнёшь проверять, не принимаю ли я решение из страха.

— Принимаешь?

— Вот.

— Это не ответ.

— Нет. По крайней мере, я так не думаю.

Матвей продолжал смотреть.

Лера знала это выражение. Он не пытался поймать её на противоречии; он просто не собирался помогать ей уйти от вопроса.

— Да, возраст имеет значение, — сказала она. — Было бы глупо делать вид, что нет. Мне тридцать шесть. Я не хочу ждать ещё пять лет только потому, что общественно более аккуратно сначала встретить человека, потом достаточно долго проверить отношения, потом решить, хотим ли мы ребёнка, потом обнаружить, что он вообще детей не хочет.

— Справедливо.

— Но я не хочу ребёнка потому, что мне тридцать шесть. Я хочу ребёнка и потому вынуждена учитывать, что мне тридцать шесть. Это разные вещи.

— Хорошо.

— И я не хочу ходить на свидания с внутренним секундомером. Это отвратительно для всех участников.

— Особенно для человека напротив.

— «Здравствуйте, чем занимаетесь, как относитесь к совместной ипотеке, вот результаты моих анализов».

— Сильное второе свидание.

— Первое. У нас нет времени.

Матвей рассмеялся. Лера тоже, и на секунду разговор стал прежним: два человека обсуждали чужую нелепость, а не возможное устройство её будущей жизни.

Потом Матвей спросил:

— А отношения вообще?

— Что отношения?

— Ты их исключила?

— Нет. Просто перестала считать обязательной предпосылкой.

— То есть если завтра появится прекрасный кто-нибудь…

— Завтра он опоздал к проекту.

— Бедный прекрасный кто-нибудь.

— Я не собираюсь выбирать партнёра по пригодности к срочному отцовству. И не собираюсь изображать близость, потому что мне нужен второй взрослый в детской комнате.

Матвей кивнул.

— Это звучит очень по-твоему.

— В плохом смысле?

— В точном.

Она хотела спросить, что именно он имеет в виду, но передумала. Иногда точность Матвея была хуже критики: её нельзя было удобно опровергнуть.

Они ели молча. За соседним столом ребёнок лет пяти ронял на пол палочки, а его отец в третий раз говорил: «Подними, пожалуйста», с интонацией человека, который ещё утром верил в силу последовательности.

Лера поймала себя на том, что смотрит туда слишком долго.

Ребёнок наконец поднял палочки, положил их на стол и немедленно столкнул локтем стакан.

Матвей проследил за её взглядом.

— Реклама работает?

— Очень.

— Особенно часть с водой на полу.

Отец за соседним столом закрыл глаза.

Лера улыбнулась.

— Я не думаю, что будет легко.

— Я знаю.

— Нет, правда. Я не строю фантазию про красивую кроватку и деревянные игрушки.

— Деревянные игрушки всё равно будут.

— Почему?

— Ты архитектор. У вас это обязательное условие лицензии.

— Я куплю ему мигающий пластиковый грузовик только назло тебе.

— И через три дня выбросишь батарейки.

Она хотела ответить, но Матвей вдруг спросил:

— А почему одна?

Лера нахмурилась.

— В каком смысле?

— В буквальном. Почему план сразу устроен так, что ты одна?

— Потому что это самостоятельное материнство. В этом довольно много подсказок в названии.

— Я понял термин.

— Тогда что ты спрашиваешь?

Матвей отложил палочки.

— Ты перечислила клинику, деньги, ясли, свою маму иногда, платную помощь, возможность сократить работу. Всё звучит так, будто исходное условие задачи уже определено: есть ты, ребёнок и разные люди, которые время от времени помогают.

— Да.

— Почему?

— Потому что второго родителя нет.

— Сейчас нет.

— Матвей, я только что двадцать минут объясняла, почему не собираюсь искать человека на роль отца по объявлению.

— Я не предлагаю искать.

Что-то в его голосе изменилось настолько мало, что Лера заметила это только потому, что знала его давно.

Она положила вилку.

— Что именно ты предлагаешь?

Матвей провёл большим пальцем по краю стакана. Потом посмотрел на неё прямо.

— Ничего пока не предлагаю. Я спрашиваю.

— Ты ужасно раздражающий человек.

— Это не новость.

— Спрашивай.

Он помолчал.

— Ты ведь считаешь меня человеком, который в принципе способен быть нормальным отцом?

Лера моргнула.

— Это проверка самооценки?

— Нет.

— Тогда да. Думаю, способен.

— И ты мне доверяешь?

— В зависимости от категории имущества.

— Ребёнок, надеюсь, не категория имущества.

— Тогда вопрос сформулирован плохо.

— Лера.

— Да. Я тебе доверяю.

Сказать это оказалось странно. Не потому, что она сомневалась. Наоборот. Некоторые вещи становились неловкими только после того, как их произносили вслух.

Она доверяла Матвею ключи от квартиры. Он был первым человеком, которому она позвонила, когда отец пять лет назад попал в больницу с сердечной аритмией. Лера однажды забирала Матвея из полицейского участка в двадцать четыре — не из-за преступления, а из-за документальной съёмки, законность которой режиссёр понимал значительно оптимистичнее полиции. Они видели друг друга после расставаний, увольнений, гриппа, провальных проектов и очень плохих стрижек.

Это всё не имело отношения к детям.

И вдруг имело.

— Хорошо, — сказал Матвей. — Тогда почему ты уверена, что должна делать это одна?

ГЛАВА 2

Матвей

24 сентября, год 0

На восьмой день после того ужина Матвей обнаружил, что режиссёр всё-таки умеет сокращать материал. Просто исключительно чужими руками.

— Если мы уберём эту паузу, — сказал Томас, наклонившись к монитору так близко, будто собирался войти внутрь монтажной программы, — сцена не потеряет воздух?

Матвей посмотрел на синюю полоску таймлайна.

— Там две целых восемь десятых секунды.

— Иногда две секунды — это всё.

— Тогда предлагаю оставить две, а восемь десятых посвятить бюджету.

Томас не отреагировал. Он уже смотрел дальше.

На экране женщина в рабочей куртке стояла на пустой платформе и молчала перед ответом на вопрос. Вчера это молчание считалось «важнейшей точкой фильма». Сегодня оно стало кандидатом на удаление, потому что телеканал снова напомнил: пятьдесят восемь минут означают пятьдесят восемь, а не «пятьдесят восемь, если не считать титры, заставку и очень нужное молчание».

Матвей поставил маркер.

— Обед? — спросил он.

— Через двадцать минут.

— Ты говорил это сорок минут назад.

— Значит, теперь осталось минус двадцать.

В другой день Матвей бы рассмеялся. Сегодня он просто снял наушники и встал.

— Мне надо выйти.

— Куда?

— Туда, где люди иногда едят до наступления следующего календарного дня.

— Принеси кофе.

— Нет.

— Тогда ты уходишь не туда.

На улице было сухо и холоднее, чем неделю назад. Вельден за семь дней успел перейти из той стадии сентября, когда люди всё ещё носят лёгкие куртки из принципа, в ту, когда принцип начинает продуваться насквозь.

Матвей дошёл до булочной на углу, купил сэндвич, который выглядел существенно лучше, чем стоил, и кофе для себя. Для Томаса тоже купил. Отрицание было полезно как эмоциональная позиция, но не как производственный процесс.

Телефон он достал уже у двери студии.

От Леры было два сообщения.

Первое — фотография временного ограждения возле какого-то сквера и подпись: «Они всё-таки поставили урны туда, куда обещали не ставить».

Второе, через минуту: «Я рассматриваю это как личное оскорбление».

Матвей ответил: «Суд. Только суд».

Лера поставила большой палец.

И всё.

За последнюю неделю они переписывались каждый день. Почти как обычно.

Она прислала ему статью про город, где запретили наружные кондиционеры на исторических фасадах. Он прислал ей фотографию человека в метро, который вёз в кресле для младенца огромный арбуз. Лера спросила, каким образом он умудрился забыть вернуть ей зарядку, хотя зарядка лежала у него в сумке именно потому, что он собирался вернуть её в прошлый четверг.

О ребёнке они не говорили.

Точнее, после ресторана говорили ещё минут двадцать. Эту часть Матвей теперь прокручивал в памяти чаще, чем ему нравилось.

Он тогда сказал то, до чего уже дошёл вопросом, но ещё не словами: что сам давно хочет ребёнка; что не особенно верит в необходимость сначала найти человека, с которым захочется прожить романтическую жизнь, а потом надеяться, что этот же человек окажется тем, с кем получится быть родителями; что идея совместного родительства с Лерой кажется ему не безумнее многих способов, которыми люди обычно заводят детей.

Лера выслушала его с тем выражением лица, с каким смотрела на чертёж, где кто-то поставил несущую колонну посреди двери.

Потом спросила:

— Ты это сейчас придумал?

Он честно ответил:

— Формулировку — да.

Это был плохой ответ.