Оберег для музыканта. Книга первая: Оберег

Глава 4

Реюмир, следующее утро после дня Колдовства и магии, год 3759

Альвери перевернулся на другой бок, и в лицо ударил солнечный луч, выбивавшийся из-за тёмно-синей портьеры. Мальчик закрылся рукой, потёр глаза и попытался вздохнуть, но замер. Рёбра недовольно вытолкнули воздух и заныли как пару лет назад, когда он перелетел через руль велосипеда и со всего маху приложился грудью о бордюр. Доктор Тэ́гри тогда сказал, что Альвери чудом избежал перелома – лишь благодаря природной ловкости.

Воспоминания резко перескочили на события вчерашнего дня. Отец стоит над ним на коленях, прижимает его к груди, плачет… Альвери поёжился. Ему вдруг стало холодно. Не так, как бывает от соскользнувшего одеяла или резкого ветра. Он чувствовал себя прямо как вчера, когда руки и ноги онемели так, что стали словно чужими. Холод окутал его целиком. Забрался под пижаму, пошевелил волосы на затылке. Стиснул лёгкие, мешая вздохнуть.

Альвери почувствовал себя так, словно снова окружён водой, в которой что-то таится и не хочет его отпустить, несмотря на все старания отца. Он принялся разглядывать портьеры и солнечные блики на полу, чтобы проснуться окончательно и прогнать пугающее наваждение.

Внизу приятно пели клавиши. Альвери прислушался и узнал мотив – это была одна из его любимых мелодий. Воздух послушно вышел из груди. Мальчик следил за музыкой и дышал всё свободнее. Он с облегчением перевернулся на спину, потянулся и закрыл глаза. Внимательно вслушался в мелодию, и в голове вдруг пронеслось: «Отчего мама начала играть с середины?»

Альвери был совершенно уверен, что мама должна была играть с начала. Но сквозь сон он этого не заметил. И это было очень странно: Вельна иногда шутила, что самый верный способ разбудить Альвери – начать играть. Даже если он не выбегал тут же к ней, мог потом безошибочно перечислить всё, что она играла, вплоть до каждой импровизации.

«Может быть, она хотела так подшутить надо мной?» – Альвери сам в это не верил. Мама не стала бы начинать с середины даже в шутку.

Мальчик резко сел на постели, не дожидаясь, пока его опять окутает пронизывающий холод. Вдохнул полной грудью, игнорируя протесты рёбер. Убедился, что не чувствует ни головокружения, ни слабости и встал. Альвери почистил зубы, надел синий домашний костюм и спустился вниз. Вельна сидела за фортепиано. Она обернулась, увидела сына и кивнула с улыбкой:

– Ты уже проснулся, мой хороший! – Она качнула головой, приглашая Альвери присоединиться к ней.

Мальчик поторопился к инструменту, но почему-то все движения выходили ужасно медленными. Мама уже успела сыграть несколько переходов и обернулась к нему. Альвери аккуратно вступил со следующего такта, технично и точно аккомпанируя матери. Мгновенно подхватывал новые мелодии. Присоединялся к импровизациям. Он не сбился ни разу. И всё же Вельна в какой-то момент убрала руки с клавиш и напряжённо поглядела на сына:

– Ты какой-то грустный сегодня, – она коснулась его лба. – Перекупался вчера? Не заболел?

Он отрицательно покачал головой, словно смахивая её руку, и она медленно убрала её.

– Нет… – он как будто хотел добавить ещё что-то, но запнулся и замолчал.

– Может, хочешь сам поиграть?

Он посмотрел на клавиши из-под ресниц, словно избегая маминого взгляда. Коснулся пальцами двух белых и одной чёрной клавиши, но, так и не нажав, убрал руку. Молча покачал головой.

– Ну ладно, – она улыбнулась и взлохматила его кудри. – Пойдём тогда завтракать!

Они встали, и Вельна, обняв сына за плечи, повела его на кухню. В коридоре Альвери нерешительно протянул:

– Мама… – Он чувствовал на себе её взгляд, но старался не смотреть на неё. – А ты же играла семнадцатую сонату с самого начала?

– Конечной, мой милый, – она хихикнула так, словно он шутит, затем добавила растерянно и тихо. – А как же ещё?

Вельна остановилась возле кухонной двери. Сквозь витраж проходили солнечные лучи, расцвечивая её светлое платье весёлыми бликами. На тёмной одежде Альвери они терялись, оставаясь практически невидимыми. Вельна продолжила:

– А до этого ещё сыграла третью и двенадцатую…

– Ну да, конечно, – он потёр ладони о боковые швы брюк, затем посмотрел ей в глаза и растянул губы в улыбке. – Я знаю.

Она шумно выдохнула и тоже улыбнулась. Толкнула дверь и яркие блики скакнули на стену, а затем и вовсе исчезли, притаившись в тени. Она шагнула в кухню и остановилась:

– Или шестнадцатую… – Она внимательно посмотрела на него. – Ты не помнишь?

Он пожал плечами и улыбнулся:

– Может, и шестнадцатую.

Альвери перевёл взгляд на чайник, который ставил на плиту, Вельна нахмурилась и хотела ещё что-то сказать, но он быстро спросил:

– А папа проснулся?

– Да, рано утром. Ему позвонили, и он срочно уехал по делам.

– О, – уголки его губ опустились.

– Не грусти. Он сказал, что это всего на пару часов.

Вельна достала из холодильника мармелад, зефир и конфеты, затем нарезала бутерброды и с улыбкой придвинула всё это к сыну. Альвери просиял и начал уплетать вкусности за обе щеки, не дожидаясь чая. Мать посмотрела на него, и сосредоточенная складка между её бровей разгладилась. Остаток завтрака она смотрела на Альвери с молчаливой нежностью.

Раздался громкий и настойчивый звонок в дверь. Альвери вздрогнул, а затем вскочил и весело крикнул:

– Папа!

Мягкая задумчивая улыбка на лице Вельны сменилась извиняющейся:

– Должно быть, это маэстро пришёл…

– Маэстро? – Альвери замер, уголки его губ опустились.

– Ну да. Ты же сдал экзамен. – Она оставила посуду, которую начала убирать со стола и шагнула к сыну. – Я попросила вчера папу, чтобы он не мучил тебя больше этим затянувшимся перерывом в занятиях. Он так легко согласился… Я подумала, что маэстро и сам будет рад возобновить ваши уроки, и позвонила ему сегодня утром, не дожидаясь буднего дня. Ты не рад?

В дверь снова позвонили; Вельна встрепенулась и поспешила в прихожую. Альвери сунул руки в карманы и, опустив плечи, побрёл следом. Из прихожей летели оживлённые голоса. Мальчик услышал маэстро и остановился. Затем вынул руки, выпрямился и, натянув улыбку, вышел в прихожую.

– Альвери! Здравствуй! – Маэстро добродушно усмехнулся. – Надеюсь, ты сдал всё, что надо было?

– Да, – он вышел из полумрака коридора на солнечный свет, падающий из окна.

– Ну и хорошо, – маэстро задержался на Альвери взглядом и добавил, не то утверждая, не то размышляя: – Значит, нас ничего не будет отвлекать.

Они вошли в зал. Маэстро Фарвальце сам сел за инструмент, и Альвери почему-то почувствовал облегчение. Но вместо того, чтобы начать играть, учитель повернулся к нему и сказал:

– В прошлый раз я так и не смог взглянуть на твою запись. Зато сейчас сможем разобрать её подробно. Далеко она у тебя?

Альвери вздрогнул; в животе как будто неприятно лопнул большой горячий пузырь. Мальчик только теперь вспомнил, что так и не успел написать импровизацию до конца из-за дурацкого экзамена. Но признаваться в этом насмешливо-снисходительному маэстро совершенно не хотелось. Поэтому, глядя в дальний угол зала, Альвери неуверенно произнёс:

– Ну я… положил её куда-то.

– Положил куда-то…

Фарвальце нетерпеливо побарабанил пальцами по крышке фортепиано, но сделал над собой усилие и сказал с натянутой улыбкой:

– Ну я подожду. Ступай, поищи, – он с азартом потёр руки. – Там было несколько моментов, которые мы обязательно должны разобрать!

Маэстро зажмурился и, казалось, совершенно забыл об ученике. Альвери вздохнул и потопал в свою комнату. Когда он поднялся на первую ступеньку лестницы, услышал, как учитель начал еле слышно наигрывать ту самую мелодию.

Альвери старался не прислушиваться, но всё равно его шаги попадали в такт. Его это почему-то раздражало. Как и то, что маэстро играл то, что раньше забраковал.

Альвери зашёл к себе и поплотнее закрыл дверь. Быстрым движением выудил нотную тетрадь из стопки и открыл. Он не помнил точно, сколько ему ещё осталось дописывать, и с облегчением выдохнул: «Фух, всего страница! Управлюсь за несколько минут». Альвери поднёс карандаш к бумаге, глядя на последнюю строку. Прочитал её несколько раз. В его памяти она упрямо обрывалась в том самом месте, где и на бумаге. Воздух выпрыгнул из груди, а карандаш мелко задрожал в пальцах. Альвери жадно вдохнул несколько раз и снова перечитал мелодию. Это не помогало: нужные ноты упрямо не хотели вернуться в его голову и встать на подходящие места.

Он представил себе, как учитель снисходительно улыбается, повторяя, то, что сказал в прошлый раз: «Записывать импровизации по памяти – большой труд. Особенно в твоём возрасте».

«Ну конечно! Всё дело именно в возрасте!» – Альвери захлопнул тетрадь и бросил её в ящик стола. Ему не хотелось спускаться вниз, но в голове крутилось осознание: «Пока мама дома, отсиживаться в комнате – плохая стратегия. Она рано или поздно узнает, почему учитель скучает внизу, и поднимется, чтобы выяснить, в чём дело. Ещё захочет помочь и начнёт тоже искать тетрадь…» Альвери почувствовал себя так глупо, будто его уже разоблачили.

Альвери снова достал партитуру и сжал листы, собираясь разорвать их. Но замер. Маэстро внизу продолжал играть его мелодию. Альвери бросился к двери и распахнул её пошире. Затем кинулся к столу и снова открыл тетрадь. Он затаил дыхание и прислушался сквозь гул сердца. Больше всего он боялся теперь, что Фарвальце надоест мелодия, и он перестанет играть. Но учитель продолжал. Альвери напряг слух, капельки пота выступили над губой. Когда учитель начал играть не выписанный отрывок, Альвери подпрыгнул, словно его тряхнуло током. Он быстро строчил ноты вслед за учителем, и они ложились на бумагу кривыми кружочками и дрожащими палочками. Он не верил до этого момента, что способен украсть мелодию у учителя, но просто прийти с пустой тетрадью и признаться, что забыл мелодию, казалось ему худшим вариантом. Даже если учитель откажется от него за эту выходку. У Альвери перехватило дыхание, когда маэстро сделал переход, который сам мальчик играл иначе. Но рука продолжала отчаянно записывать, словно привязанная к бумаге. Фарвальце изменил ещё несколько мест. Альвери это точно знал, хотя и не помнил, как он сам чувствовал музыку в тот раз.

Конец мелодии, упал как чашка со стола вслед за потянутой скатертью. Альвери вздрогнул от разлившейся тишины и понял, что время вышло.

Он перечитал, что получилось. Снова вгляделся в те места, которые маэстро сыграл иначе. Надо было как-то их изменить, но на ум ничего не приходило. Альвери поёжился от стыда и хотел было спрятать тетрадь и соврать, что не нашёл её, но внизу тихо и нетерпеливо хлопнула крышка фортепиано, словно подгоняя его. Альвери холодными руками стёр несколько нот и сместил их. Какие-то выше, какие-то ниже. Перечитал и поморщился. Даже сквозь бумагу он слышал диссонанс. Он точно сочинил не так – но понимал, что если просто показать учителю переписанный за ним отрывок, маэстро будет в бешенстве и не простит этот обман. Альвери снова пробежал глазами мелодию, и ему показалось, что она стала не просто чужой. Она словно противоречила самой его сути. Снизу раздалось сухое покашливание и затем глубокий вздох. Альвери захлопнул тетрадь и побежал вниз.

Фарвальце прохаживался по комнате, заложив руки за спину. Он встрепенулся, когда ученик спрыгнул с последней ступеньки лестницы, прижимая к себе нотную тетрадь.

– Ну наконец-то! – Маэстро шагнул навстречу Альвери и протянул руку к партитуре.

Мальчик неохотно отнял тетрадь от живота и протянул учителю. Тот вцепился в партитуру и открыл её. Начал читать и несколько раз удовлетворённо кивнул. Добрался до того места, которое Альвери выписал сегодня, и нахмурился. Внутри у мальчика всё похолодело. Фарвальце задумчиво почесал кончик носа красным карандашом, затем коснулся ноты, с которой Альвери начал дописывать, и испытующе поглядел на ученика:

– Что это?

Альвери покраснел и захотел стать невидимым. Он еле выдавил из себя:

– Си первой октавы.

Фарвальце положил партитуру на фортепиано и, сцепив руки на груди, прошёлся по комнате. Остановился возле инструмента, снова взял партитуру и поглядел на ученика:

– И когда же ты её выписал? – Красный карандаш впился в бумагу.

Альвери опустил глаза. Маэстро выжидательно молчал, и у Альвери начало противно звенеть в ушах от повисшей тишины. Не в силах выносить её больше, он пролепетал:

– После того, как поговорил с отцом.

Учитель отбросил партитуру на инструмент так, будто это была протухшая еда. Альвери проводил её взглядом. То место, куда прежде указывал карандаш, пестрело алым. Маэстро глубоко вздохнул:

– Очень любопытно, – он снова заходил по комнате. – В прошлый раз ты сделал совсем другие ошибки. И я показал тебе, как их можно исправить. Иначе.

Уши Альвери начали гореть. Маэстро замолчал и остановился. Мальчик поймал на себе его взгляд. Прежде он даже не представлял, что учитель может глядеть так тяжело. Наконец Фарвальце спросил:

– Ты ничего не хочешь мне сказать?

Альвери хотел, но ему было так стыдно, что он молча покачал головой. Маэстро продолжил:

– Я много думал над твоей последней импровизацией, пока мы не виделись. И нашёл решение, которое показалось мне удачным. Оно имеет мало общего с твоим тогдашним исполнением, – Альвери показалось, что выцветшие глаза учителя пытаются пробить в нём дыру. – Но каким-то чудесным образом оно подозрительно смахивает на те ноты, что ты выписал сейчас.

Альвери показалось, что время остановилось, и он застрял здесь навсегда. Маэстро снова спросил:

– Так что? Ты по-прежнему ничего не хочешь мне сказать?

Альвери выдавил из себя:

– Я тоже думал над своей импровизацией.

Словно издалека раздался шорох бумаги. Альвери поднял глаза и увидел, как учитель поставил тетрадь на пюпитр.

– В самом деле? Ну в таком случае садись. Покажи, до чего додумался! Даже интересно послушать, как после стольких лет обучения ты решил наплевать на всё, чему я тебя учил.

Внутри у Альвери всё съёжилось. От насмешливости в голосе учителя не осталось и следа. И впервые в жизни мальчик жалел об этом.

Воздух в комнате стал холодным и вязким. Альвери медленно двинулся к инструменту. Он словно застревал в этом холоде, который пронизывал его не только снаружи, но и изнутри, прямо как утром. Не дожидаясь, пока ученик сядет за фортепиано, маэстро отвернулся к окну.

Альвери примостился на стуле и положил пальцы на клавиши. Сзади хрустнули инеем слова маэстро:

– Играй с самого начала.

Альвери вступил, напряжённо всматриваясь в ноты. Непослушные руки с трудом попадали по клавишам. Несмотря на озноб, на лбу от напряжения выступили капли пота. Альвери играл строку за строкой и с ужасом думал о том, что скоро начнётся фрагмент, который он не успел выписать. Мальчику становилось всё холоднее. Казалось, звуки стали какими-то тягучими и неповоротливыми. И всё же он неумолимо приближался к тому отрывку, который он украл у маэстро, при этом безобразно испортив.

Осталось десять тактов. Девять. Восемь… Он почти перестал чувствовать клавиши под ледяными пальцами. Шесть. Пять… Звуки замерзали в его памяти. Два. Один…

Сверху навалилась темнота.

– Альвери!

Он открыл глаза. Над ним склонилось лицо маэстро, который всматривался в него холодными серыми глазами:

– Ты слышишь меня? Ты плохо себя чувствуешь?

Неожиданно мягкая тёплая рука коснулась его лба. К голосу учителя добавился испуганный мамин:

– Утром он был совершенно здоров, маэстро. Температуры вроде нет.

Взгляд Фарвальце снова сделался жёстким. Альвери захотелось спрятаться. Он повернул голову и увидел широко распахнутые глаза матери. Маэстро поднялся, и вскоре из глубины комнаты донёсся его удаляющийся голос:

– Что ж, думаю, мне лучше зайти в другой раз. Если только сам молодой человек не хочет продолжить сегодня…

Альвери вздрогнул: это безликое обращение словно превращало его в пустое место. Мама выжидающе посмотрела на Альвери, но он молчал. Она уточнила:

– Ты как? Не хочешь?

Он молча покачал головой. Вельна сказала маэстро, стоявшему в дверях:

– Думаю, вам лучше действительно прийти в другой раз.

Она погладила Альвери по голове. Он осторожно сел. Вельна посмотрела на сына, словно хотела что-то спросить, но из прихожей донеслось сухое покашливание. Вельна провела рукой по спине сына и пошла провожать маэстро. До Альвери донеслись обрывки еле слышных фраз: «может быть, просто устал», «я не приду, пока он сам не попросит».

Когда Вельна вернулась, Альвери невольно отвёл взгляд. Она подошла к сыну и опустилась рядом:

– Альвери… Как ты себя чувствуешь?

– Нормально.

Она вглядывалась в него.

– Может быть, позвонить доктору Тэгри?

Он встрепенулся:

– Нет, лучше не надо.

– Ты уверен? У тебя ничего не болит?

– Нет, я в порядке…

Вельна снова поправила его непослушные кудри и словно невзначай коснулась лба. Со вздохом улыбнулась ему и прижала к себе.

– Наверное, ты так устал и переволновался с этим экзаменом…

– Да! Очень, – он высвободился из её объятий и встал. – Лучше пойду поиграю в мяч.

Она неохотно отпустила его и тоже поднялась, изучая его лицо.

– Ну, если ты достаточно хорошо себя чувствуешь…

– Да, мне уже совсем хорошо!

Он выбежал из комнаты. Вельна подошла к фортепиано. Провела кончиками пальцев по клавишам, словно собиралась сыграть, – но вместо этого аккуратно опустила крышку.

***

Кальмир, вечер того же дня

Колдун открыл глаза и обвёл затуманенным взглядом красноватый потолок, часто вспыхивающий голубыми отблесками зарниц. На прикроватном столике за прямоугольными стёклами лампы трепетал крошечный оранжевый огонёк, заставляя танцевать каждую тень. Танита провела рукой по смуглой горячей щеке и спросила:

– Реми, ты меня слышишь? Как ты?

– Словно всё падаю, и падаю, и падаю снова в ущелье Урáти. Я ещё не достиг самого дна, но у меня уже всё болит, – далёкий раскат грома вклинился в его слова, вырывая из груди протяжный стон.

– Просто дождь начинается. Я сделала тебе лекарство… – она потянулась к столу.

– Нет! – Она замерла и посмотрела на него, он со стоном добавил: – Не надо. Так я наверняка начну видеть вместо ущелья главные Ворота. А я не хочу сейчас их видеть. Бродить как неприкаянный возле их бесчисленных створок и витков, чтобы найти ответ, который тебя бы успокоил, но которого там просто нет.

– Реми… – она снова погладила его щёку, – так ты проверял?

– Я пробовал много раз, пытаясь найти имя подходящего вирахсу, но их больше нет здесь. Не хотел тебе говорить, чтобы не расстраивать, но всё равно проболтался. Всё, что мне остаётся теперь, – лишь снова падать в ущелье.

Она опустила руку в таз, стоявший на прикроватном столике возле лампы, и ухватила одно из полотенец, которое пузырилось в прохладной воде, как большая белая медуза. Танита отжала его и обтёрла Реми, а потом заменила компрессы.

– Давай я буду держать тебя, – она взяла его ладонь в свою.

– М?

– Если я буду сидеть рядом и держать тебя за руку, ты не упадёшь.

– Разве?

– Ты не знал?

– Нет. Жаль, когда я падал в первый раз, тебя не было рядом. Тогда ни проклятья, ни поломки Ворот, ни недостающего вирахсу – ничего этого не было бы.

Танита горько вздохнула и сказала:

– Вот, выпей.

– Что это?

– Лекарство, которое перенесёт тебя к Воротам и спрячет от дождя, – она подняла его голову и поднесла чашку к губам.

– Нет, – он отвернулся, – я не хочу больше искать имя вирахсу на створках Ворот. Я и без того слишком устал.

– Пей-пей, – она аккуратно, но настойчиво влила всё зелье до последней капли. – И не ищи его больше. Может, нужное имя придёт само когда-нибудь.

Танита положила его голову на подушку и поставила опустевшую чашку на прикроватный столик. Сердитый раскат грома задребезжал стёклами; по окну забарабанили капли. Танита взяла неподвижную смуглую кисть в свои руки, прислонилась виском к витой спинке стула и закрыла глаза, вслушиваясь в мерное глубокое дыхание, еле различимое в порывах ветра и шуме дождя.

Глава 5

Реюмир, начало лета 3763 года

Альвери остановился возле массивной двери тёмного дерева, на которой красовалась позолоченная табличка «Отдел кадров». Он оглянулся, как будто ждал чьего-то одобрения. Но вокруг были только бежевые стены и глянцевый пол из чёрного гранита, которые смотрелись совсем не ободряюще. Юноша снова повернулся к двери и постучал. Никто не ответил. Альвери сверил комплект документов со списком и, убедившись, что всё правильно, постучал дважды – уже громче. Ответа не было, и он осторожно повернул вспотевшей ладонью ручку и заглянул внутрь. Пышная женщина с густым рыжим хвостом и в красном платье с глубоким декольте глянула было недовольно на приоткрывшуюся дверь, но при виде Альвери широко улыбнулась:

– Ого, какой славный парнишка! Заходи!

Он шагнул в кабинет и поздоровался. Женщина с любопытством оглядела его тёмно-синий костюм, накрахмаленную рубашку и галстук. Спросила: